Каталея: Пока бьётся сердце

***

Мне снилось, что я лечу. Это всегда начиналось одинаково: земля уходила из-под ног, и я зависала в странном небе — не синем, не чёрном, а переливающемся, как внутренность раковины-жемчужницы, которую наставник однажды привёз с восточного побережья. Перламутровые разводы текли по небосводу медленно, словно масло по воде, и в этом движении не было ни начала, ни конца — только бесконечное, завораживающее кружение. И были голоса. Их я слышала не ушами — они рождались прямо внутри меня, в груди, где-то за рёбрами, в том месте, которое, как говорил наставник, называется душой. Один голос был тёплым и мягким — он обволакивал, как нагретая солнцем вода, и от него хотелось смеяться без причины. Второй был холодным и глубоким — он не пугал, нет, но напоминал о том, что в мире есть вещи древние, огромные и непостижимые. Свет и Тьма. Мои родители — не те, что дали мне жизнь, а те, что дали мне суть. — Ты — наша, — шептал Свет, и от этого шёпота по телу разливалось тепло, как от глотка горячего чая в зимний вечер. — Ты — наша, — вторила Тьма, и холодок бежал по позвоночнику, но не ледяной, не пугающий, а такой, какой бывает, когда ныряешь в прохладную воду в жаркий полдень. Бодрящий. Живой. Я раскидывала руки в стороны и позволяла этому небу держать меня. Ветер — если это был ветер — проходил сквозь меня, но не как сквозь пустоту, а как сквозь что-то очень плотное и одновременно очень лёгкое. Как будто я была и телом, и воздухом одновременно. Как будто я была всем. — Ты — ключ, — говорили оба голоса теперь вместе, и от их единства у меня начинало гудеть в ушах. — Пока бьётся твоё сердце, оно спит. Помни это. Помни. Я никогда не понимала, о чём они. Спрашивала — они не отвечали. Иногда мне казалось, что они вообще не слышат меня, что я для них — просто сосуд, в который они вливают свои слова, не заботясь о том, долетают ли они до меня. Но сегодня всё было иначе. Сегодня в их голосах звенело что-то новое. Что-то, чего я раньше не слышала. Страх. Свет боялся. Тьма боялась. И от этого страха у меня самой сердце начинало колотиться быстрее, хотя во сне у меня, наверное, не было сердца. Или было? Я так и не поняла. Небо разорвалось пополам. Одна половина стала ослепительно белой — такой белой, что на неё было больно смотреть, и я зажмурилась, прикрывая лицо ладонями. Другая половина стала чёрной — не как ночь, а как самая глубокая яма, в которую никогда не заглядывало солнце. И между ними, прямо по линии разрыва, я увидела что-то третье. Оно не имело формы. Не имело цвета. Не имело ничего, что я могла бы описать словами — а я, поверьте, умела находить слова для чего угодно, наставник вечно говорил, что у меня язык без костей. Но это... это было как дыра в самой реальности. Как будто кто-то взял и вырезал кусок мироздания ножницами, и за этим вырезом не было ничего. Совсем ничего. Даже пустоты. И оно смотрело на меня. Я не видела глаз, но знала — оно смотрело. И ждало. И это ожидание длилось не минуту, не час, не год. Оно длилось вечность. Оно и было вечностью — голодной, терпеливой, уверенной в том, что рано или поздно получит то, чего хочет. — Что это? — спросила я, и мой голос во сне прозвучал тонко, как комариный писк. — Хаос, — ответил Свет. — Начало и конец, — сказала Тьма. — Оно проснётся, если ты уйдёшь. — Не уходи. Я хотела сказать, что никуда не собираюсь уходить — мне восемнадцать, я только жить начала, куда мне уходить, о чём вы вообще? — но сон уже таял. Перламутровое небо бледнело, голоса затихали, и оставался только страх. Холодный, липкий, необъяснимый страх, который я не могла стряхнуть с себя даже тогда, когда открыла глаза и увидела потолок своей комнаты.

***

Проснулась я от того, что солнечный луч щекотал мне нос. Солнце в нашей деревне вставало рано — оно забиралось в окна без спросу, как бесцеремонный сосед, который никогда не научится стучаться. Я чихнула. Поморщилась. Перевернулась на другой бок и попыталась натянуть одеяло на голову, но оно было старым, тонким, протёртым до дыр в некоторых местах — наставник всё грозился купить новое и всё забывал, — так что от солнечного света оно спасало примерно так же, как решето спасает от дождя. Я сдалась. Села на кровати, потянулась так, что хрустнули плечи, и оглядела комнату. Маленькая, с низким потолком и деревянными стенами, которые наставник когда-то покрыл лаком, получилось криво, и теперь одна стена блестела, а три другие были матовыми. У окна стоял горшок с каким-то растением, которое Леон подарил мне на прошлый день рождения — я забыла, как оно называется, и честно забывала поливать его примерно через день, но оно упорно выживало. Видимо, из солидарности. Внизу уже гремели посудой. Наставник вставал затемно — по привычке, выработанной за десятилетия. Он говорил, что в его возрасте сон — это роскошь, которую он не может себе позволить, потому что «старые кости начинают болеть, если лежать слишком долго». Мне казалось, что ему просто нравилось быть единственным, кто уже не спит в целом доме. Давало ощущение превосходства. — Каталея! — донеслось снизу. Я поморщилась. У него был голос, способный разбудить мёртвого, — зычный, с командирскими нотками, которые он выработал за годы обучения стражей в Храме Теней. Сейчас он никого не обучал, кроме меня, но привычка осталась. Если бы он мог, он бы и кур заставлял строиться в шеренгу. — Если ты опять проспала, клянусь всеми четырьмя стихиями и пятой, которую ещё не открыли, я скормлю твой завтрак Дариусу! Я фыркнула. Дариусу, как же. Старший из трёх — широкоплечий, молчаливый, с вечно серьёзным лицом и манерой смотреть на людей так, будто он уже оценил их боевой потенциал и счёл недостаточным. Дариус скорее отдал бы свою порцию мне, чем взял мою. Он вообще был таким — молча заботился, молча защищал, молча клал руку на плечо, когда было тяжело. Из всех троих он был самым неразговорчивым, но почему-то именно его молчание говорило больше, чем иные речи. — Я не сплю! — крикнула я в ответ, хотя это было наглой ложью. Спустилась по лестнице — деревянной, скрипучей, той самой, которую наставник уже три года обещал починить. Каждая ступенька издавала свой собственный звук: нижняя гудела басом, средняя взвизгивала, верхняя просто трещала, как сухая ветка. Я знала их наизусть и могла бы пройти бесшумно, если бы хотела, но сегодня я не пряталась. Сегодня я просто хотела есть. Волосы я заплетала на ходу. Это был мой ежедневный ритуал: спускаться по лестнице, одной рукой держась за перила, другой перебирая пряди, пальцами распутывая узлы, которые образовались за ночь. Волосы у меня были странного цвета — не белые, не серебряные, а такие, будто кто-то растопил лунный свет и вылил его мне на голову. В деревне за моей спиной шептались, что это признак скверны. Что нормальные люди с такими волосами не рождаются. Что мать моя была святой девой, а отец — порождением Тьмы, и потому их ребёнок не может быть благословением. Я привыкла. За восемнадцать лет привыкаешь ко многому. — Доброе утро, — пробормотала я, усаживаясь за стол. Наставник обернулся от печи. Он был в своём вечном переднике — когда-то белом, теперь сером от времени и пятен, — и держал в руке деревянную ложку, которой помешивал кашу. Каша, судя по запаху, опять пригорела. Она пригорала каждое утро, и каждое утро наставник делал вид, что это вышло случайно. — Доброе? — Его кустистые седые брови поползли вверх, и на мгновение он стал похож на старого филина, которого я однажды видела в лесу. — Солнце уже час как встало. Петухи охрипли. Куры снесли яйца, устали и снесли ещё. А ты только продрала глаза. — Я не проспала. Я размышляла. — О чём же, позволь спросить? — О смысле бытия. Он хмыкнул и поставил передо мной миску. Каша выглядела именно так, как пахла: густая, с комочками, с тёмной корочкой по краям. Я взяла ложку и принялась есть. Без жалоб. Наставник готовил как умел, и я знала, что он старается — для меня, для братьев, для всех, кто оказывался за этим столом. Он вообще всё делал через усилие: жил через усилие, любил через усилие, заботился через усилие. Это не делало его заботу менее ценной — наоборот. — Ты опять плохо спала, — сказал он, усаживаясь напротив. Это был не вопрос. Он всегда знал. — Сны, — ответила я с набитым ртом. — Те же? Я кивнула. Наставник помолчал. Он вообще умел молчать так, что это молчание говорило больше любых слов. Я видела, как он крутит в пальцах край своей бороды — привычка, старая, как он сам. Его глаза, выцветшие от возраста, смотрели куда-то мимо меня, в стену, и там, в стене, он явно видел что-то, чего не видела я. Что-то, что ему не нравилось. — Они усиливаются, — сказал он наконец. — Сны. Раньше ты просто летала. Теперь ты видишь его. Хаос. Он имел в виду Хаос, хотя ни разу не называл его по имени, и я не была уверена, что он вообще знает это имя. Может, знал. Может, догадывался. Наставник вообще знал гораздо больше, чем говорил — это была его стратегия: выдавать информацию дозированно, как лекарство, чтобы организм не отторг. — Я не понимаю, что оно такое, — сказала я. — Это просто сон. Просто картинка. — Ничто в тебе не бывает просто. Ты — не просто. Я отложила ложку. Аппетит пропал. Я ненавидела, когда он начинал говорить загадками, но ещё больше ненавидела, когда эти загадки оказывались правдой. А они почти всегда оказывались правдой. — Ты мне что-то недоговариваешь, — сказала я. — Я тебе много чего недоговариваю. Для твоего же блага. — Это самая бесячая фраза из всех возможных. Ты в курсе? — Я её специально выучил. Я закатила глаза. Наставник усмехнулся в бороду, и на мгновение стал похож на того человека, которым был когда-то давно — до того, как жизнь взвалила на него ответственность за ребёнка, который мог уничтожить вселенную одной вспышкой гнева. — Сегодня придёт Кайрос, — сказал он, меняя тему. Я уткнулась в миску. Щёки загорелись мгновенно, предательски, как всегда, когда при мне произносили это имя. Я ненавидела себя за это. Ну правда, мне восемнадцать, я взрослая женщина, я владею магией, которая способна всколыхнуть континенты — и я краснею как девчонка при одном упоминании мужчины? Позор. — Ты опять, — констатировал наставник. — Что — опять? — Смотришь в миску так, будто там не каша, а откровение свыше. — Я просто ем! — Ты уже пять минут держишь ложку на весу. Я опустила ложку. Звякнула о край миски. — И что с того, что он придёт? — спросила я нарочито небрежным тоном, который, кажется, никого не обманул. — У него важные новости. О деле в соседней деревне. Я насторожилась. Дело в соседней деревне — это пропавшие дети. Трое за две недели. Все исчезли между закатом и сумерками, все из своих домов, без следов борьбы, без единой зацепки. Братья уходили туда два дня назад — на разведку. — Они что-то нашли? — спросила я уже без всякого притворства. — Возможно. Он не сказал. Ты же знаешь Кайроса: он не говорит лишнего, пока не будет уверен на сто процентов. О да, я знала Кайроса. Я знала его слишком хорошо и одновременно недостаточно. Я знала, как он хмурится, когда думает. Знала, как потирает переносицу, когда устал. Знала, что он спит не больше четырёх часов в сутки и что у него есть привычка проверять оружие дважды перед каждым выходом, даже если это простой поход за хворостом. Я знала тысячу мелочей о нём и всё равно не знала главного: что он чувствует ко мне на самом деле и что с этим делать. — Я не хочу, чтобы ты смотрела на него как на праздничный пирог, — сказал наставник. — Я не смотрю! — Смотришь. И он смотрит. Только слепой не заметит. И глухой не услышит, как у тебя сердце колотится, когда он входит в комнату. Кстати, я не слепой и не глухой, если ты вдруг не заметила. Я молчала. Мне нечего было ответить, потому что он был прав. Проклятый старик всегда был прав. — Это плохо? — спросила я наконец. Мой голос прозвучал тихо. Слишком тихо для меня обычной. Наставник вздохнул. Не так, как обычно — не театрально, не для эффекта. А по-настоящему. Тяжело. По-стариковски. — Я не знаю, дитя. Вы связаны клятвой крови. Ты — центр. Он — твой страж. Он и его братья созданы для того, чтобы защищать тебя, идти за тобой, умереть за тебя, если потребуется. Такая связь... она сильнее простых чувств. Она их искажает. Усиливает. Делает такими яркими, что можно ослепнуть. — Ты хочешь сказать, что то, что я чувствую — это не настоящее? Что это просто магия? — Я хочу сказать, что я не знаю. Никто не знает. Вы — первые. До вас никто не создавал клятву крови между хранителями и... — он осёкся, подбирая слово, — ...и той, кого они хранят. Вы — эксперимент. А в эксперименте самое страшное — не знать, что будет дальше. Он встал и подошёл ко мне. Положил ладонь мне на макушку — как делал сотни раз, с тех пор как я была ростом ему до пояса. Теперь я почти догнала его в росте, но жест остался прежним. От него пахло травами и старой бумагой, и почему-то этот запах всегда меня успокаивал. — Просто будь осторожна, — сказал он. — Сердце — это не та стихия, которой ты умеешь управлять. И, боюсь, никогда не научишься. Сердцем вообще никто не умеет управлять. В этом его чудовищная сила.

***

Кайрос пришёл ближе к полудню. Я увидела его из окна — как всегда, за секунду до того, как услышала шаги. У меня на него был особый нюх, или, может быть, связь через клятву крови работала как тихий звоночек где-то в подсознании: он близко, он рядом, он идёт. Высокая фигура в чёрном, слишком напряжённая для девятнадцатилетнего парня. За ним, чуть позади, держались братья — Дариус и Леон. Трое теней. Мои тени. Я вылетела на крыльцо раньше, чем мозг успел отдать команду ногам. Платье было мятое, волосы растрёпаны, на ногах — старые сандалии, которые наставник грозился выбросить ещё в прошлом году. Мне было всё равно. Я никогда не умела выглядеть «как подобает» — к тому же, никто из братьев не ждал от меня церемонных приседаний и жеманных улыбочек. Они знали меня настоящую: взлохмаченную, шумную, вечно обо что-то спотыкающуюся. — Ты опоздал! — крикнула я вместо приветствия, сбегая по ступенькам. Кайрос остановился. Сдвинул капюшон — медленно, как всегда, без лишней спешки, — и явил лицо, которое я знала до последней чёрточки. Острые скулы, которым позавидовал бы любой скульптор. Тёмные глаза, глубоко посаженные, с вечным прищуром, как у человека, который привык вглядываться в даль. Тонкий шрам над левой бровью — память о тренировочном мече, который рассёк ему кожу, когда ему было двенадцать, а мне десять. Я тогда разревелась, хотя кровь была его, не моя. Он не плакал. Он вообще никогда не плакал. — Я пришёл вовремя, — сказал он. Голос низкий, спокойный, с той самой хрипотцой, которая появлялась у него после долгой дороги без воды. — Это ты живёшь слишком быстро. — Ой, какой умный! Я подбежала к нему. Не подошла — именно подбежала, как бегала в детстве, когда он возвращался из своих первых тренировочных походов и я, десятилетняя, бросалась ему на шею с разбегу. Сейчас мне было восемнадцать, и это выглядело, наверное, нелепо, но я никогда не умела держать дистанцию с людьми, которых люблю. Особенно с ним. Он поймал меня — привычно, как ловил уже тысячу раз, — и позволил себе короткую, едва заметную улыбку. Ту самую, которую прятал от всех, как скупой прячет золото. Я знала, что эта улыбка — редкая награда, и каждый раз, когда она появлялась, чувствовала себя так, будто выиграла в лотерею, хотя никакой лотереи не было. — Зараза, — пробормотал он мне в волосы. — Ты хоть когда-нибудь здороваешься нормально? — А ты хоть когда-нибудь улыбаешься дольше секунды? — Я сейчас улыбаюсь. — Я не вижу! Моё лицо у тебя на плече! — Это не моя проблема. Леон прыснул со смеху. Ему было семнадцать, он был младшим из троих и единственным, кто ещё не разучился смеяться в голос. Дариус, как всегда, просто закатил глаза к небу — его любимый жест, который выражал всю гамму эмоций от «боже, какая глупость» до «я слишком стар для этого». Хотя ему было всего двадцать. Я спрыгнула на землю, поправила волосы, которые окончательно растрепались после объятий, и с вызовом посмотрела на всех троих по очереди: — Вы на целых два дня ушли. Что случилось? Кого-то нашли? Улыбка исчезла с лица Кайроса быстрее, чем я успела договорить. Вот так всегда: стоило заговорить о деле, и он превращался из почти-тёплого в холодного, собранного, жёсткого. Я понимала, что это необходимо, но всё равно каждый раз чувствовала укол — как будто между нами захлопывалась дверь. — Пропавших детей нет, — сказал он. — Но мы нашли следы. — Какие? — Очень странные. Он переглянулся с Дариусом. Этот их безмолвный обмен взглядами меня всегда бесил — как будто у них был свой тайный язык, на котором они обсуждали то, что мне знать не полагалось. — Это не зверь, — продолжил Кайрос. — Это кто-то... или что-то... с магией. Тёмной магией. Очень старой. Такой, которую не использовали уже несколько веков. — Совет Света? — спросила я, и голос мой упал. Я ненавидела, как звучал мой голос, когда я упоминала Совет Света — он становился тонким, почти жалким, как будто одно только название этой организации высасывало из меня всю уверенность. — Нет. Хуже. Я ждала продолжения, но Кайрос уже замкнулся. Он вообще был мастером обрывать разговор на самом интересном месте. Наставник вышел на крыльцо, вытирая руки о передник, который теперь был испачкан не только кашей, но и чем-то зелёным — кажется, он начал готовить обед, не закончив с завтраком. — Разговор в дом, — сказал он коротко. — Нечего на весь двор разносить то, что может напугать людей.

***

В доме пахло травами и старой бумагой. Этот запах въелся в деревянные стены за десятилетия и стал частью дома, как воздух, как свет из окон, как скрип половиц. Наставник разложил на столе карту — большую, потрёпанную, с потёртыми краями и пятнами воска от бессчётных свечей, которые сгорели над ней за долгие годы. Карта изображала нашу долину и окрестные земли: деревня, лес, река, ещё одна деревня — та самая, соседняя, откуда пропадали дети. — Здесь, — наставник ткнул пальцем в точку на границе леса. — Трое детей за две недели. Все из одной деревни. Все пропали примерно в одно и то же время — между закатом и наступлением полной темноты. — И никто ничего не видел? — спросила я, хотя уже знала ответ. — Никто. Родители говорят, дети просто вышли из дома и не вернулись. Ни шума, ни криков, ни следов борьбы. Тишина. — Это не тишина. Все повернулись к Дариусу. Он вообще редко открывал рот, но когда открывал — все слушали. У него был талант говорить так, что каждое слово звучало как приговор или пророчество. — Мы проверили землю вокруг домов, — продолжил он. — На ней — остаточная магия. Очень слабая, почти неразличимая. Но она есть. И она старая. Такую не преподают в Храмах, такую вообще не используют уже несколько веков. — Магия забвения, — сказал Кайрос. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не тот, что от сквозняка, а другой — тот, что рождается где-то внутри и медленно расползается по телу, как чернила по воде. — Кто-то заставляет этих детей забывать, куда и зачем они идут, — пояснил Кайрос. — Они уходят сами. По своей воле. Вернее, им кажется, что по своей воле. А на самом деле их ведут, как скот на бойню. — Но зачем? — спросила я. — Кому нужны дети? В комнате повисло молчание. Не такое, как бывает, когда люди просто не знают ответа. Другое — когда знают, но не хотят произносить вслух, потому что слова обладают силой, и некоторые вещи, будучи названными, становятся реальнее. — Мы не знаем, — сказал Кайрос. — Но мы должны узнать. Завтра на рассвете мы выступаем. — Я с вами. Слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать. Но даже обдумав, я бы их не забрала обратно. Я смотрела на Кайроса, и во мне боролись два чувства: страх, что он скажет «нет», и уверенность, что я всё равно пойду, что бы он ни сказал. — Нет. Одно слово. Короткое, как удар. И такое же болезненное. Я моргнула. В груди что-то сжалось, и это «что-то» было не магией — это было чистой, неприкрытой обидой. Не просто на Кайроса — на всех них. На Леона, который отвёл глаза. На Дариуса, который смотрел на меня с сочувствием, но молчал. На наставника, который кивал, соглашаясь. — Что? — переспросила я, хотя расслышала с первого раза. — Ты остаёшься здесь, — сказал Кайрос. Голос стал жёстким — тем самым голосом, которым он отдавал приказы на тренировках, когда учил меня держать меч. — Это опасно. — Я владею магией! — Ты не контролируешь её до конца. Никто из нас не контролирует то, что внутри тебя. Учитель сам поставил печать, потому что твоя сила слишком велика и слишком нестабильна. Если ты пойдёшь с нами и что-то выйдет из-под контроля — а там, поверь мне, всё может выйти из-под контроля, — ты навредишь не только себе. Ты навредишь всем. — Я не ребёнок! — Ты — наша ответственность, — отрезал он. — И это не обсуждается. Каждое слово било как молот по наковальне. Я чувствовала, как внутри поднимается горячая волна — та самая, которую наставник называл «вспышками» и из-за которой поставил печать. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Ты не можешь решать за меня, — сказала я тихо. — Могу. И буду. Потому что если я этого не сделаю, ты можешь не вернуться. И тогда умрёшь не только ты. Умрут все. Я повернулась к наставнику. Искала поддержки в его глазах, молила без слов: скажи ему, скажи, что я готова, что я справлюсь, что я не фарфоровая кукла, которую надо прятать в шкафу. Но он лишь покачал головой. — Кайрос прав, дитя. Ты ещё не готова. Твоя сила спит, и будить её сейчас — слишком большой риск. Для всех. — Вы все против меня, — прошептала я. — Мы все за тебя, — сказал Леон мягко. Он подошёл ближе и заглянул мне в лицо с тем выражением, которое у него появлялось, когда он пытался утешить. — Именно поэтому мы не можем тобой рисковать. Понимаешь? Мы не можем. Ты — единственное, что у нас есть. Я не хотела понимать. Не хотела слушать. Не хотела быть «единственным, что у них есть» — я хотела быть той, кто идёт рядом, а не той, кого оставляют за спиной. Я встала из-за стола и вышла, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась труха. Никто не пошёл за мной.

***

Вечером я снова сбежала к лесу. Небо догорало. Оранжевое, розовое, где-то у горизонта — почти фиолетовое, как синяк. Я сидела на своём старом пне у кромки деревьев, обхватив колени руками, и смотрела, как умирает день. В лесу пахло хвоей и влажной землёй — днём прошёл короткий дождь, и теперь всё вокруг дышало свежестью. Птицы ещё не замолкли, но уже начинали пересвистываться тише, сонно, как будто договаривались, кто первый заснёт. Мой пень знал меня лучше, чем большинство людей в деревне. Я сидела на нём, когда мне было грустно. Сидела, когда злилась. Сидела, когда хотела побыть одна. Он был моим убежищем — старый, замшелый, с выемкой точно под мои бёдра, как будто природа специально создала его для меня. Может, так и было. Может, природа знала, что однажды здесь появится девочка, которой нужно будет где-то прятаться. Я всё ещё злилась. Злость бурлила внутри, как вода в котелке над огнём, — того и гляди выплеснется. Но к злости уже примешивалась тоска. Густая, липкая, как патока. Я понимала, что Кайрос прав. Что наставник прав. Что я действительно не контролирую свою силу до конца, и что печать — это не наказание, а защита. Но понимание не облегчало боль. Оно вообще редко облегчает боль — я заметила это давно. — Ты опять здесь. Я не обернулась. Его голос я узнала бы из тысячи, из миллиона, на краю света, в самой глубокой тьме. Кайрос. — Как ты меня нашёл? — По запаху злости. Ты фонишь на всю долину. Я фыркнула. Это был даже не смех — так, короткий выдох, который означал «ты не смешной, но я оценила попытку». Он сел рядом. Не слишком близко — так, чтобы между нами поместилась ещё примерно одна персона. Но я всё равно почувствовала тепло, исходящее от него, и прокляла всё на свете за то, что моё тело реагирует на это тепло как цветок на солнце. Связь через клятву крови, говорил наставник. Мы чувствуем друг друга иначе. Ярче. Острее. Иногда мне казалось, что я чувствую его сердцебиение — или это моё собственное колотилось так громко, что заглушало всё остальное. — Ты дуешься, — сказал он. — Нет. — Каталея. — Что — Каталея? Я просто сижу. Любуюсь закатом. Имею право. Закаты — они для всех. Даже для тех, кого оставляют дома как бесполезную вещь. — Ты не бесполезная. — Тогда почему ты меня не берёшь? — Потому что ты слишком важная. Я повернулась к нему. Зря. Он сидел слишком близко, и закатный свет падал на его лицо так, что глаза — тёмные, глубокие, цвета мокрого камня после дождя — казались почти золотыми. У него были длинные ресницы — несправедливо длинные для мужчины, — и когда он смотрел в сторону, они отбрасывали тени на скулы. Я смотрела на эти тени и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Медленно. Безнадёжно. — Я не могу сидеть и ждать, — сказала я тише, чем собиралась. — Это невыносимо. Знать, что вы там, что с вами может что-то случиться, и ничего не мочь сделать. — Я знаю. — Откуда? Ты всегда на передовой. Ты всегда там, где опасно. Ты не знаешь, каково это — ждать. Он долго молчал. Смотрел на лес — на тёмные верхушки сосен, за которые уже почти ушло солнце. Когда он снова заговорил, голос его звучал иначе. Глубже. Как будто он вытаскивал слова откуда-то изнутри, где они лежали спрятанные и никому не показанные. — Я ждал тебя всю свою жизнь, — сказал он. У меня перехватило дыхание. Буквально — воздух застрял в горле, и я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он никогда не говорил такого. Никогда. Кайрос, который экономил слова, как скряга экономит монеты, — он не мог сказать такое просто так. — Ты не понимаешь, — продолжил он, всё ещё глядя на лес, — каково это было. Когда нас выбрали. Когда нам сказали: есть девочка, и она — ваша судьба. Ваша единственная цель. Ваш смысл. Мне было десять лет. Я не понимал, что такое судьба. Но когда я увидел тебя — маленькую, с этими невероятными волосами, которые светились в темноте, — я понял. Сразу. В один миг. — Кайрос... — Я не могу тебя потерять, — перебил он. Голос дрогнул — едва заметно, но я услышала. — Поэтому я буду тем, кто говорит «нет». Я буду тем, кто тебя злит. Я буду тем, кого ты ненавидишь иногда. Но я всегда буду рядом. Даже когда ты думаешь, что это не так. Он протянул руку. Медленно. Так, будто я могла отдёрнуть свою, будто я была диким зверем, которого можно спугнуть неосторожным движением. Я не отдёрнула. Его ладонь легла поверх моих сжатых кулаков — тёплая, шершавая от рукояти меча, — и мои пальцы, против воли, разжались. Он переплёл их со своими. Мы сидели так долго. Я не считала минуты, но закат почти догорел, а мы всё не двигались. Его большой палец гладил мою костяшку — один раз, второй, третий. Это не было случайностью. Кайрос не делал случайностей. Он вообще ничего не делал без причины. — Обещай мне, — сказала я наконец, и голос мой прозвучал совсем тихо, почти шёпотом. — Что? — Что ты вернёшься. Все вернётесь. Что вы не оставите меня одну. Он помолчал. Я видела, как дёрнулся мускул на его челюсти — как всегда, когда он сдерживал слова, которые рвались наружу. — Обещаю, — сказал он. — Мы всегда возвращаемся. — А если нет? — Тогда ты придёшь за нами. Я подняла глаза. Он не улыбался. Но в уголках губ пряталось что-то — не улыбка, а её предчувствие, её обещание, которое он давал только мне. — Ты же всё равно сделаешь по-своему, — сказал он. — Ты всегда так делаешь. — Это плохо? — Это — ты. Он поднёс мою руку к губам. Коснулся костяшек — легко, почти невесомо. От этого прикосновения у меня по всему телу побежали мурашки, и я возненавидела себя за то, как очевидно я на него реагирую. Он наверняка заметил. Он всегда всё замечал. — Нам пора, — сказал он, но руку не убрал. — Знаю. — Встаём на рассвете. — Я провожу. — Не надо. Спи. — Ты мне не приказывай, Кайрос. Я не твой солдат. Он посмотрел на меня — долго, слишком долго для простого взгляда. Потом встал и протянул мне руку. Я приняла её, и он поднял меня с пня легко, будто я вообще ничего не весила. На мгновение мы оказались слишком близко — так близко, что я чувствовала запах его кожи: сосна, кожа, дым от костра, который они разводили у дома наставника, и что-то ещё, что-то, чему не было названия, что-то, что было просто им. — Ты пахнешь как лес, — ляпнула я раньше, чем мозг успел остановить язык. Провалиться. Прямо сейчас. Сквозь землю. Он моргнул. А потом — я готова поклясться собственной жизнью — уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Но почти. — А ты — как неприятности. — Эй! — Это не оскорбление. Это диагноз. Он развернулся и пошёл к дому. Я стояла и смотрела ему в спину — широкие плечи, прямая осанка, походка человека, который привык носить доспех, даже когда на нём была только рубашка, — и чувствовала, как пылают щёки. Ненавижу его. Ненавижу. Совсем. Ни капли не люблю.

***

Ночью мне снова приснился сон. Небо — перламутровое, переливчатое — разорвалось пополам. Свет кричал. Тьма кричала. А между ними, в разрыве, смотрело и ждало то, чему я не знала имени. То, что было голодным, терпеливым и уверенным во мне больше, чем я сама. Я проснулась в холодном поту. За окном занимался рассвет — серый, тусклый, обещавший дождливый день. Где-то внизу, у дома наставника, уже слышались голоса: братья собирались в путь. Звякала сбруя. Скрипели половицы под тяжёлыми сапогами. Леон что-то вполголоса говорил Дариусу, тот отвечал односложно. Я встала, подошла к окну. Кайрос проверял оружие — тот самый ритуал, дважды перед каждым выходом. Я смотрела на него и чувствовала, как страх, тот самый, из сна, холодный, липкий, сжимает мне горло. — Возвращайтесь, — прошептала я, касаясь холодного стекла. — Пожалуйста. Возвращайтесь. Никто не услышал. Ветер подхватил мои слова и унёс в лес — туда, где уже ждали тени, которым не было дела до обещаний.

***

Через три дня Каталея умрёт. Но пока она стоит у окна, кутаясь в старое одеяло, и смотрит, как три фигуры в чёрном уходят в лес. Пока она верит, что они вернутся. Пока бьётся её сердце. И миры живут.