Королева Матильда

«Вот, нечестивый зачал неправду,

был чреват злобою и родил себе ложь;

рыл ров, и выкопал его,

и упал в яму, которую приготовил <…>»

— Псалом 7:15–16

***

Темница Палаццо Норманни, Палермо, 21 августа 1210 года.

Каменные стены темницы сочились холодом и влагой. Тяжёлый запах сырого булыжника смешивался с чем-то железистым и тошнотворным. Так пахла спертая кровь — липла к нёбу, оставляя на языке металлический привкус, который хотелось сплюнуть. В неровном свете факела, что чадил в узком коридоре за решёткой, едва угадывались очертания тонкой, девичьей фигуры на полу. Луна за бойницей давно ушла, и только коптящее пламя выхватывало из мрака то бледную щиколотку, то спутанные пряди каштановых волос. Это была Луиджия — юная королева Сицилии, пленница в собственном дворце. Ей не так давно минуло шестнадцать. Сегодня она стала матерью. Роды приняли в спешке, едва ли не на каменном полу. Ни пышной свиты, ни придворных дам, ни церемоний, что подобают появлению королевского наследника. Лишь старуха-повитуха да двое испуганных слуг, которых выгнали прочь, едва раздался первый крик младенца. Она слышала этот крик — громкий, яростный, живой. Из темноты, из-за спин сгрудившихся слуг, донёсся чей-то быстрый шёпот: — Мальчик. Забирайте… Луиджия родила сына, наследника! Она протянула руки, чтобы взять его, прижать к груди, вдохнуть запах его мокрой кожи, но ребёнка унесли. Быстро, молча, словно крали. Луиджия не успела даже увидеть его лица. А потом её саму, полуживую, в крови, едва держащуюся на ногах, подхватили под руки и поволокли вниз. В темницу. В холод. В этот смрад… Она не понимала, за что? Всхлипывала, дрожала, задавала вопросы, на которые никто не отвечал. Тонкая мантия, в которую её одели второпях, прилипла к бёдрам, мокрая, горячая. Кровь всё ещё шла, текла по внутренней стороне бедра, и ей казалось, что вместе с ней вытекает всё тепло, какое ещё оставалось в теле. Она дышала часто, неглубоко, и каждый выдох сопровождался едва слышным стоном, не плачем даже, а тем звуком, что издаёт загнанный зверь, у которого больше нет сил кричать. Её била крупная дрожь, такая, что зуб на зуб не попадал. Холод камня, жар собственной крови, влажный воздух, пропитанный железом — всё сплавилось в один бесконечный озноб, который не отпускал. Губы Луиджии шевельнулись сами, без воли, без мысли, как крик души: — Господи, Боже спасения моего, днём вопию и ночью пред Тобою… Да внидет пред лицо Твоё молитва моя, приклони ухо Твоё к молению моему… Луиджия не была знатного рода. Отец — мелкий барон из-под Палермо, мать — дочь купца. Её выдали за короля не по любви и не по расчёту. Валтер не раз напоминал ей, что она «просто подвернулась». Юная, смиренная, набожная… Луиджия знала Писание лучше многих священников и была убеждена, что вера и любовь способны растопить любое сердце. Даже сердце её черствого мужа… Но она ошибалась. Стук засова прозвучал глухо, как удар сердца. Потом раздался скрип двери, и по коридору поплыл свет. Факел приближался медленно, и за ним проступила фигура — высокая, прямая, в платье из тёмного генуэзского бархата, перехваченном под грудью серебряным поясом тонкой работы. Матильда де Арнек остановилась у решётки. Ей было около сорока пяти, но статная фигура и гладкая кожа выдавали породу, а не возраст. Вдовий чепец из чёрного шёлка плотно охватывал голову, оставляя открытым лицо — то самое, что когда-то считали красивейшим при дворе. Она смотрела на невестку сверху вниз, и на губах её читалась лишь брезгливость, что появляется, когда на подол садится уличная пыль. — Где?.. — голос Луиджии сорвался. Она попыталась приподняться на локте. — Где мой сын? — В безопасности, — ответила Матильда ровно. — С кормилицей. С ним всё хорошо. По щекам девушки потекли слёзы, беззвучно, быстро. Она смотрела на свекровь, и боль легла на её юные черты. — За что? — прошептала она. — Я ведь… я ничего Вам не сделала… Матильда промолчала. В тишине было слышно, как капает вода где-то в углу. Луиджия всхлипнула громче: — Ваше Величество… прошу вас… — она сглотнула, попыталась сесть прямее. — Неужели вы не помните, как тяжело даются дети? Как больно… как страшно… Я ведь только родила, я едва жива… Позвольте мне к сыну. Я не сделаю ничего дурного. Клянусь Богом…! Матильда склонила голову чуть набок. Уголок её губ дёрнулся в полуулыбке. — Дети… — повторила она тихо. — Ты права. Дети тяжело даются.

***

Графство Камарада, 18 апреля 1181 год.

— Тужьтесь, Госпожа, тужьтесь! Роды шли долго. Слишком долго. Она помнила деревянные балки потолка, потемневшие от времени, собственную руку, вцепившуюся в простыню так, что обломались ногти. Боль приходила волнами: от поясницы к животу, от живота — в самое нутро. В перерывах она дышала, хватая воздух ртом, но он не приносил облегчения. Повитуха что-то говорила, но Матильда не слышала. Под поясницей была кровь. Много крови… Ей казалось, что её разрывают изнутри. Она не кричала. Стиснула зубы и только выдыхала, длинно, со свистом. — Вижу дитя, Госпожа! Тужьтесь! Она толкнула из последних сил, и мир на миг погас… А потом раздался крик. — Мальчик, — воскликнула повитуха. — У вас сын, Госпожа! Ей положили его на руки. Маленький, красный, сморщенный, с тёмным пушком на макушке. — Волосы… Матильда коснулась их кончиками пальцев. Такие же тёмные, как у короля Вильгельма II. Её короля… — У-а, у-а, у-а! Малыш кричал, тычась личиком в грудь, ещё не видя, но уже ища. Вот он, её сын. Её Валтер… — Ты будешь королём… — прошептала она, прикладывая младенца ближе к груди.

***

Матильда моргнула, прогоняя воспоминание. Луиджия смиренно смотрела на неё. — Ты хочешь знать, за что? Она поправила рукав платья. — Ты веришь, что мир устроен справедливо. Что добродетель вознаграждается, а зло карается. Будто муж — защитник… Она помолчала. Провела пальцем по холодному пруту решётки медленно, почти задумчиво. — Думаешь, Валтер или Ранульф придут? Вытащат тебя отсюда? Луиджия не ответила, но глаза сказали всё за неё. — Они не придут. Мужчины не приходят. Они либо слабы, либо трусливы, либо и то и другое разом. Я поняла это задолго до того, как ты родилась. Меня всегда окружали никчёмные мужчины. Мой отец был первым… Она помнила его скорее как отсутствие. Граф Камарадо — громкий титул, за которым не стояло ничего. Он любил охоту, вино и разговоры о былых временах, когда дом де Арнек внушал страх, а не насмешки. В делах он был беспечен, в решениях медлителен, в амбициях — робок. Он умер глупо. Лошадь взбрыкнула на охоте, он не удержался в седле, ударился головой о камень насмерть. Матильде тогда было шестнадцать. Она стояла на отпевании над его обрюзгшем телом и думала не о скорби. Она думала о том, что графство осталось без защиты. Уже через неделю соседние вассалы начали присылать ей письма с соболезнованиями, в которых между строк читалась угроза её землям. А спустя месяц, когда Матильда ещё носила траур и не принимала никого, кроме самых близких, в Камараду прибыл сам король Сицилии. Она не ждала его, не готовилась к пышному приёму. Просто в один из дней во внутренний двор въехал отряд из двух десятков всадников в королевских цветах. Вильгельм II де Отвиль спешился первым. Мужчина был старше Матильды вдвое, но возраст не сделал его лица мудрым. Он был грузный, но ещё крепкий, с тяжёлыми плечами и широкой грудью, которая пока не оплыла, но уже намекала на будущую тучность. Густая борода с рыжиной, спутанная ветром, закрывала нижнюю половину лица, а под кустистыми бровями прятались глаза — тёмно-синие, почти чернильные, цепкие. От него пахло лошадью, потом и лесом. Тёмный плащ, пропылённый дорогой, был небрежно переброшен через плечо, с сапог крошилась засохшая грязь. У седла позвякивала связка подстреленных фазанов. Король возвращался с охоты из своих угодий и завернул в Камараду по пути, словно речь шла не о судьбе осиротевшего графства, а о мимолётном любопытстве. Вильгельм подошёл к юной графине, склонил голову и произнёс: — Леди Матильда, примите мои соболезнования. Ваш отец был верным вассалом короны, его потеря — это удар для всего графства. Я знаю, каково терять близких. Корона не оставит вас в столь тяжёлое время… Он говорил правильно, гладко, как зачитывают указ на советах. Ни одной лишней эмоции до момента, пока он не поднял глаза — и замер. Матильда стояла в чёрном платье, прямая, как клинок. Траурный чепец из матового шёлка плотно охватывал голову, но не скрывал главного: светлые, почти белые локоны, уложенные в строгую причёску, и глаза — ясные, голубые, холодные. Она смотрела на короля в упор, без благоговения, без девичьего трепета. С таким выражением смотрят на равного или на того, кто ещё не доказал обратного. — Ваш отец был достойным человеком… — произнёс он наконец. — Не мне судить о достоинстве моего отца, Ваше Величество, — ответила она ровно. — Но я надеюсь, что Вы найдёте во мне не меньше преданности. «Достойный» — это слово, которое подразумевает заслуги. А заслуг у её отца не было, и оба это знали. Более того, король знал это лучше других: нерадивый вассал, пропускавший военные сборы и задерживавший налоги, вряд ли заслуживал королевских соболезнований. Вильгельм моргнул, не веря, сон ли это? Он ожидал слёз, благодарности, может быть дрожащего поклона и просьб простить долги. Ему редко перечили, а ещё реже, не переча, давали понять, что фальшь замечена. Он усмехнулся краешком рта. — Вы не похожи на просительницу, леди Матильда… — Я и не прошу, Ваше Величество, — она выдержала паузу, не опуская глаз. — Дом де Арнек никому ничего не должен. «Nihil debemus.» Она произнесла девиз тихо, но твёрдо. Ни один Арнек не просил подаяния. Ни один не принимал милостыни. Если король надеялся, что юная графиня упадёт в ноги и взмолится о защите, то он глубоко ошибался. Вильгельм шагнул ближе. В нём чувствовался вспыхнувший азарт. Охотничий, острый, пополам с гневом. — Это ненадолго, — сказал он тихо, почти интимно. — Скоро вы поймёте, что без защиты вам не выжить. И тогда вы станете куда сговорчивее. Особенно с теми, кто может эту защиту дать…

***

Матильда замолчала, глядя куда-то сквозь Луиджии. Глаза её в полумраке стали стеклянными, непроницаемыми. Помолчав с минуту, она продолжила: — Он оказался прав, — произнесла она наконец. — Через полгода мне пришлось идти к нему на поклон… Луиджия всё ещё дрожала, прижимая ладонь к животу, она не знала, зачем королева говорит с ней об этом? Но она понимала, что слушать — это единственное, что она сейчас может сделать. — От герцога Танкреда де Отвиля, кузена короля, пришло письмо, — продолжила Матильда. — Он получил от епископа подтверждение, что Камарада принадлежит ему. Мои земли. Мой дом… Он предлагал мне отдать всё добровольно. Или обещал прийти с вооружённым отрядом. Она говорила ровно, но пальцы, лежавшие на пруте решётки, чуть сжались. — У меня не было сильной армии и денег на наёмников. Не было мужа. Не было никого, кто вступился бы за сироту. Епископ, который должен был меня защитить, продал моё графство. Единственный, кто мог отменить церковное решение и приструнить Танкреда, был король… Вильгельм принял её не в тронном зале, а в личных покоях. Не было писцов, не было свидетелей. Только он, она и кувшин вина на столе. — Я получила письмо от вашего кузена, — сказала Матильда, кладя свиток перед ним. — Он требует мои земли. Король прочёл. Хмыкнул. Откинулся в кресле. — Танкред всегда был наглецом. Но у него есть права, надо признать… Епископ подтвердил его притязания, а я не могу просто так отменить церковное решение. — Но Вы — король, — сказала она тихо. — Вы можете всё… Он посмотрел на неё долгим взглядом. Тем самым, который она запомнила ещё с первой встречи. Но теперь в нём угадывалось какое-то тёмное, почти осязаемое вожделение. — Я могу, — согласился он. — Но всё имеет цену. Вы должны это понимать… Матильда сидела прямо, не отводя от Вильгельма глаз. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Она знала, нельзя показать королю страх. Нельзя, чтобы он увидел, как внутри у неё всё холодеет. А внутри действительно холодело. Медленно, неумолимо, будто ледяная вода поднималась откуда-то из живота к горлу. Она понимала, что он имеет в виду. Понимала с первой секунды, и всё равно сидела, гордо выпрямив спину. Пальцы сами собой вцепились в складки платья под столом, где он не мог видеть. Она сжимала ткань так сильно, что костяшки побелели. Ладони вспотели, стали влажными и холодными, платье намокло под ними, но она не разжимала хватки. Это было единственное движение, которое она себе позволила. Единственное, что выдавало ужас, затопивший её изнутри. — Я готова отплатить Вам, Ваше Величество…

***

Луна слабо освещала внутренние конюшни. В сеновале, сквозь узкие щели, пробивался голубоватый свет. Сухая трава глухо шуршала под тяжестью двоих. — Знаете, что мне нравится в лошадях? Большой палец короля надавил на подбородок Матильды, сильно, до боли в суставе, и девичий рот раскрылся сам. — Они не умеют притворяться… Норовистая кобыла может кусаться, лягаться, сбрасывать седока, но рано или поздно она признаёт руку, которая держит повод. И тогда она пойдёт куда угодно… Железо скользнуло между зубами, холодное, солёное, с привкусом чужой пены. Мундштук лёг на язык, вдавливая его книзу, боковые кольца упёрлись в уголки губ. Она поперхнулась, закашлялась, но он уже затягивал ремешок на затылке — крепко, как затягивают на кобыле перед объездкой. — Вы норовистая, леди Матильда. Я это оценил… Из уголка рта потекла слюна, тонкая, тёплая струйка, которую она не могла ни сглотнуть, ни удержать. Удила были великоваты, они растягивали рот, заставляя челюсть неестественно раскрыться. Дышать можно было только носом, часто, шумно, как загнанному животному. Она не видела, что он делает, только слышала: шорох сена, звон пряжки, его тяжёлое дыхание. А потом он раздвинул ей ноги коленом и вошёл. Она была сухой. Он не ждал, не готовил её, просто насадил одним резким толчком. Боль была такой, что перед глазами вспыхнул белый свет. Что-то внутри неё порвалось, она почувствовала это буквально, как рвётся натянутая кожа. Тёплая кровь потекла по внутренней стороне бедра, смешиваясь с потом и сенной трухой, и в ноздри ударила целая волна запахов: металл от удил во рту, железо от крови между ног, а поверх всего — тяжёлое, кисловатое дыхание мужского тела с примесью винного перегара. Она замычала сквозь удила не от наслаждения, а от боли. Вильгельм принял это за покорность. — Вот видишь, — прошептал он, входя глубже, — всё не так страшно. Терпи… Сено царапало колени сквозь платье. Железо во рту нагревалось от дыхания, но не становилось мягче. Его живот хлопал по её бёдрам, влажный от пота, тяжёлый. Он двигался размеренно, не ускоряясь и не замедляясь, так же, как делал всё остальное: ел, пил, охотился… Матильда смотрела в потолок конюшни, туда, где в щелях между балками серебрилась лунная пыль. Старалась думать о чём-то другом. О том, что это всего лишь ещё один долг, который она выплачивает королю за защиту. Но тело не слушалось. Тело дрожало, сжималось, отзывалось болью на каждое движение. Оно и не могло отозваться ничем иным. Он кончил, содрогнувшись, и на несколько мгновений замер, навалившись всей тяжестью. Удила во рту дёрнулись, когда он, не выходя из неё, потянул за ремешок, заставляя её голову запрокинуться ещё сильнее. — Ты такая тугая… мне стоило бы взять тебя в жёны… — выдохнул он ей в ухо, и в голосе его слышалось что-то похожее на уважение. Потом Вильгельм расстегнул пряжку и вынул железо из её рта, небрежно, ободрав уголок губы. Он бросил удила обратно на крюк, и они качнулись, коротко звякнув в темноте. Матильда сглотнула кровь с разбитой губы и ничего не сказала. Слова всё равно были не нужны: король брал её так, как считал нужным.

***

— Через два месяца я поняла, что беременна, — сказала Матильда. — Вне брака. Без мужа. Церковь заклеймила меня блудницей. Ты знаешь, каково это? Когда благородные дамы, что когда-то искали твоей дружбы, переходят на другую сторону улицы? Когда священник в церкви читает проповедь о падших женщинах и смотрит прямо на тебя? Луиджия молчала, плотно сомкнув губы. — Но протекция короля защищала меня. Только она… Он дал понять епископу, что тронуть меня — значит тронуть его. И меня не тронули. Но и женой не назвали. Матильда ждала. Ждала, что он решит вопрос со своей невестой. С этой английской принцессой, Джоан, которую ему навязали. Она ждала, что он расторгнет помолвку. Признает её сына. Даст ему имя, а ей — корону. Она родила Валтера одна. В боли и крови. В тот самый час, когда тело её разрывалось криком, а повитуха подхватывала мокрого, орущего младенца, Матильда ещё верила. Верила, что теперь то он не отвернётся. Что весть о сыне заставит его вспомнить. На следующий день Вильгельм прислал подарок. Гонца с золотым кубком. Тяжёлым, чеканным, с гербом Отвилей. Кубок. Как будто она выиграла турнир. Как будто она не подарила ему наследника, а взяла приз на скачках. Матильда держала эту чашу в руках, и холод золота обжигал ладони, пока за стеной кричал голодный младенец, её сын, бастард без имени. Матильда не избавилась от «подарка». Она поставила его на стол и смотрела так долго, пока не убедила себя: это не оскорбление. Это знак внимания. Он помнит. Он признаёт сына хотя бы так, а значит, признает и больше — нужно только подождать… Она стиснула зубы и стала ждать дальше. Вильгельм приезжал к ней. Редко, всегда на один день, всегда ночью. Спускался с коня, грязный после дороги, проходил в её покои, брал своё — всё так же молча, всё так же грубо, а к рассвету исчезал. Матильда не просила его остаться. Она научилась больше не просить… Через два года она родила второго ребёнка, девочку Агнес. Маленькую, тихую, будто понимавшую с первого вздоха, что кричать здесь бесполезно. И в тот же месяц королевство ликовало: у короля родился наследник. Законный. От его молодой жены. Джоан подарила сыну то, чего не смогла Матильда для своего — имя, право на великое будущее… — Он не только не расторг помолвку. Он женился, зачал с ней ребёнка… Пока я рожала ему детей в тени, как дворовая сука... — она чуть сжала губы, точно эти воспоминания приносили злость. — И тогда я поняла, что ждать бессмысленно. Мужчины не заканчивают дела, они их начинают. Заканчивают женщины. Она вновь поправила рукав платья и впервые за весь разговор посмотрела Луиджии прямо в глаза. — Я больше не могла ждать. Я начала действовать.