Королева Матильда

Графство Камарада, 17 мая 1183 года.

Утро в Камараде начиналось с йодистого запаха моря. В малом зале, выходящем окнами на восток, солнце уже золотило каменный пол. С берега тянуло солью и водорослями. Это был запах, который Матильда знала с детства. Она сидела за столом одна. Ни музыкантов, ни свиты, ни приживалок — она не держала лишних ртов, да и её репутация до сих пор не благоволила к обществу. Служанка поставила перед ней поднос. Свежий хлеб, ещё тёплый, с хрустящей корочкой. Оливковое масло в глиняной плошке. Несколько свежих устриц, козий сыр, инжир и кубок разбавленного вина. Матильда ела аккуратно, задумчиво. Она не наслаждалась едой. После родов тело изменилось, бедра стали шире, живот чуть более выраженным. Она слышала, как повитухи говорили: «Дочка крадёт материнскую красу». И теперь, глядя в зеркало, не могла с этим не согласиться. Матильда медленно приходила в форму, ограничивая себя в пище и больше гуляя. Если бы не дела графства, требующие сил, она и вовсе отказалась бы от еды. — Доброе утро, Госпожа… Управляющий положил перед ней утреннюю почту — четыре свитка. Она пробежала глазами по печатям. Одно из восточных угодий. Другое от соседа-барона, наверняка очередная жалоба на спорный колодец. От епископа… И одно — с печатью дома Отвиль. Матильда отложила хлеб. Сломала печать. Развернула свиток. Герцог Танкред де Отвиль писал редко, но всегда по делу. После того, как король вмешался в их тяжбу и принудил его к соглашению, Танкред утих. Ему отошёл небольшой налог с Камарады — унизительная, но терпимая плата за мир. Матильда исправно платила. И он исправно напоминал о себе:

«Леди Матильда, рад напомнить, что срок очередного платежа по нашему соглашению наступает через две недели. Уверен, Вы не забыли.

Также слышал, что в Палермо готовится грандиозный пир в честь новорождённого принца. Должно быть, Вы уже получили приглашение и заняты подготовкой платья. Надеюсь, расходы на него не помешают Вам исполнить обязательства передо мной.

С неизменным уважением,

Танкред де Отвиль,

герцог Апулийский»

Матильда прочла письмо дважды. Потом ещё раз. Лицо её оставалось спокойным, только пальцы чуть сильнее сжали свиток. Она отложила письмо в сторону и взяла остальные свитки. Проглядела их. Ещё раз. И ещё… Приглашения от короля не было. В тишине зала раздался детский плач. Пронзительный, требовательный. Это кричала её дочь, Агнес, из соседней комнаты. Матильда не обернулась. Она чуть повела плечом, и стоявшая у двери служанка торопливо вышла. Через минуту в зал проскользнула Беата — молодая кормилица, круглолицая, с тяжёлой грудью под простым льняным платьем. Она прижимала к себе девочку, которая уже не кричала, а всхлипывала, тычась мокрым лицом в ткань. — Простите, Госпожа. Она совсем проголодалась… — Ну так корми, — Матильда не подняла глаз от свитков. — На что ты здесь? Беата смущенно села на скамью у стены, расстегнула платье, высвободила полную, с синими прожилками грудь. Агнес припала жадно, успокаиваясь, громко чмокая. Матильда на секунду подняла взгляд. Она смотрела на эту картину — женщина, кормящая дитя. Смотрела с брезгливостью, как на скотину. — «Вот она, женская ноша. Быть дойной коровой.» Сама она не кормила никого, кроме Валтера, и то потому, что средств на недавно родившую кормилицу не было. Это было испытанием… Мокрое причмокивание, горячие дёсны, липкие пальцы — всё это вызывало у неё не прилив любви, а глухое, почти физическое отвращение. Так делают животные. Свиньи, козы, овцы… Она — графиня де Арнек. Её тело принадлежит ей, а не выводку голодных ртов. Кормилица ушла так же тихо, как появилась. Плач стих. Матильда вновь осталась одна. Перед ней лежало письмо Танкреда. Слова «уверен, Вы уже получили приглашение» жгли глаза. Она знала — и он знал, что она знает. Её не пригласили. Вассалы увидят пустое место за столом. Танкред наверняка будет на пиру, поднимет кубок за её отсутствие. А через месяц-другой найдётся новый предлог, чтобы отнять Камараду. — «Нет. Этого не будет.» Она поднялась из-за стола. Прошла в кабинет. Села за письменный стол, где уже лежал чистый пергамент. Обмакнула перо. Задумалась… Наконечник замер над пергаментом.

«Ваше Величество, я узнала о пире и о том, что моего имени нет в списке гостей. Вы ставите меня в унизительное положение перед вассалами…»

Она остановилась. Перечитала. Скомкала пергамент. — «Нет. Так нельзя.» Вторая попытка была другой:

«Ваше Величество, я понимаю, что моё присутствие при дворе может вызвать нежелательные разговоры, и не навязываюсь…»

Она не дописала. Разорвала и этот лист. Она не просительница. И не жертва. Она — графиня. Она предлагает, а не молит. Третий лист лёг на стол. Матильда выпрямила спину, расправила плечи. Перо заскрипело по пергаменту уверенно, ровно:

«Ваше Величество, до меня дошли слухи о готовящемся празднестве в честь Вашего наследника. Примите мои искренние поздравления.

Я пишу Вам не как женщина, но как вассал. После смерти моего отца соседние лорды не оставляют попыток оспорить права дома де Арнек на Камараду. Герцог Танкред, с которым Вы милостиво помогли заключить соглашение, продолжает искать способы его нарушить.

Моё присутствие на пиру — краткое, скромное, исключительно по долгу, показало бы всем, что корона помнит о Камараде и благоволит её законной владелице.

Я не прошу места за высоким столом. Не прошу особого приёма. Я прошу лишь позволения прибыть — как графиня, как вассал, как преданная слуга короны.

С неизменным уважением,

Матильда де Арнек,

графиня Камарадо»

Она перечитала несколько раз. После зажгла свечу. Поднесла к огню палочку тёмно-красного воска и наклонила над сгибом пергамента. Воск капал тяжело, медленно, застывая густой лужицей. Матильда достала печатку из ясеня. Герб дома де Арнек оттиснулся глубоко, чётко: древо, с раскидистой кроной и узловатыми корнями, уходящими в землю. Она убрала печатку. Вызвала гонца: — В Палермо. Лично в руки королю.

***

Палермо, 19 июня 1183 года.

Король ответил через неделю. Гонец привёз короткое письмо с королевской печатью. Его Величество благосклонно подтверждал, что присутствие графини Камарадо на празднестве в честь новорождённого принца будет уместно. Дорога в Палермо заняла два дня. Матильда ехала в небольшой полукрытой повозке. Двое слуг сопровождали её верхом. Повозка была старой, рассохшейся, и каждый ухаб отзывался в позвоночнике тупой, ноющей болью. После родов низ живота временами тянуло. От качки к вечеру первого дня девушка чувствовала, как немеют бёдра от долгого сидения. Однако она не жаловалась. Спина её оставалась прямой, лицо — спокойным. Только пальцы, сжимавшие край сиденья, белели на особенно глубоких рытвинах. На ночлег остановились в придорожном аббатстве. Монахи дали ей отдельную келью, хлеба и разбавленного вина. Матильда почти не спала, думала о пире, о короле, о том, как встретят её при дворе… К полудню второго дня впереди показались стены Палермо. Город встретил шумом. У ворот толпились повозки, всадники, пешие. Стража проверяла обозы. Пахло морем, рыбой, разогретым камнем и конским потом. Матильда смотрела на башни из жёлтого песчаника, на купола соборов, на мозаики, сверкавшие над арками ворот — арабская вязь, унаследованная ещё от эмиров, переплеталась с латинскими крестами. Дворец возвышался над городом, как корона над головой. Воздух наполнялся зноем. Матильда поправила легкую вуаль, что скрывала лицо от пыли. На ней было платье из тонкого шелка, глубокого, синего цвета. Темный наряд хорошо скрывал дорожную пыль. Светлое выдало бы каждое пятнышко, а Матильда не собиралась появляться при дворе в грязном платье. Талию её подчеркивал серебряный пояс тонкой работы, поблескивающий вдоль бедра. Девушка вышла из повозки у внутреннего двора. Слуги привязали лошадей, спустили сундук с вещами. И здесь началось ожидание… Другие вассалы прибывали один за другим — кто в каретах, кто верхом. Кто-то был с жёнами, мужьями, кого-то сопровождала свита… Слуги в королевских цветах подхватывали их багаж, провожали внутрь, предлагали воду с дороги. Матильда стояла у стены. Никто не подходил к ним. Один из её слуг, Макалузо, пожилой, служивший ещё её отцу, кашлянул и шагнул вперёд. — Госпожа, я пойду, скажу им… — Стой, — сказала она негромко. — Не нужно. Мы подождём… Он замер, но перечить не стал. Отступил. Прошёл час. Солнце поднялось выше, и тень от стены, в которой они стояли, стала короче. Пыль оседала на темный подол платья. Пояс нагрелся от солнца и обжигал кожу при каждом движении. — «Сколько ещё мы будем ждать?!» — подумала Матильда, когда очередных гостей повели вперед них. Мимо новой волной замельтешили слуги, рыцари, какой-то писец с кипой свитков, две придворные дамы в светлых платьях. Одна из них скользнула по Матильде взглядом и тут же отвернулась, тихо сказав что-то спутнице. Та фыркнула. Матильда не шелохнулась, только плечи её расправились ещё сильнее. Среди этой суеты она выцепила высокую фигуру юноши. Он шёл быстро, с кувшином в руках, и явно спешил. На его плече была вышитая королевская лилия. Одет небогато, но опрятно: тёмная туника, кожаный пояс без украшений, рукава закатаны до локтей. Виночерпий. Или помощник виночерпия… Он почти прошёл мимо, опустив глаза, но в последний миг заметил графиню и сбился с шага. — Постой, — сказала она негромко. Он остановился. Кувшин качнулся, и из горлышка плеснуло несколько тёмных, винных капель. Он посмотрел на Матильду. Взгляд карих глаз пробежался по её лицу, по шее, по платью. Задержался на округлых бёдрах, обтянутых синей тканью. На небольшой, но полной груди, приподнятой поясом… Он сглотнул. Кадык его дёрнулся резко, заметно, будто от внезапной жажды. — Госпожа… — голос у него оказался моложе, чем можно было ожидать. — Вы… Вы что-то хотели? — Мы ждём, пока нас проводят в гостевое крыло, — сказала Матильда ровно. — Не мог бы ты помочь? Юноша замялся. Переступил с ноги на ногу. — Простите, Госпожа, но я… я занимаюсь винами… Я не из тех, кто провожает гостей. Мне нельзя… Матильда чуть склонила голову. Она смотрела на него спокойно, без требования, но и без сомнения в том, что он согласится. Прядь светлых волос скользнула из-за вуали, и юноша проследил за ней, сильнее сжимая кувшин в руках. — А жаль… Я думала ты не из тех, кто пройдёт мимо… Он сглотнул снова, негромко произнёс: — Простите, Госпожа… — сделав пару шагов, он всё же обернулся. — Я… я могу провести Вас внутрь. Через служебный вход… Там будет короче, и Вам не придется ждать на солнце… — он стушевался, когда её губ тронула легкая улыбка. — Если Вы… согласны…? — Согласна, — сказала она. — Веди. Он кивнул и, слегка краснея, повёл её за собой. Слуги с сундуком двинулись следом. Они шли служебными коридорами, узкими, прохладными, пахнущими камнем и старым деревом. Здесь не было мозаик и гобеленов. Только факелы на стенах да приглушённый шум дворца где-то в отдалении. Матильда шла чуть позади юноши и говорила негромко, почти рассеянно: — Ты давно служишь во дворце? — С детства, Госпожа… Мой отец был здесь виночерпием до меня. Он умер три года назад, и меня взяли на его место. Вернее… помощником пока. Но я надеюсь… — Похвально, — перебила она мягко. — Хорошее ремесло. Вино на пиру подают часто, должно быть, ты знаешь вкусы всех гостей. — Стараюсь запоминать, Госпожа… — Интересно, что любит королева… Английский вкус, наверное, разительно отличается от нашего? Он чуть оживился. Было видно, что вопрос попал в знакомое русло, где юноша чувствовал себя увереннее. Его плечи расправились, а голос стал твёрже: — О да, Госпожа. Английская знать предпочитает вина более плотные, с выдержкой. У них на севере мало своего винограда, они пьют привозное и ценят крепость. А у нас, в Сицилии, любят более лёгкие, фруктовые… Но Её Величество быстро привыкла к нашим. Из всех английских вин она предпочитает Аквитанское красное, говорит, оно напоминает ей дом… Я подаю его ей почти каждый вечер. — Каждый вечер? — переспросила Матильда. — Да. В основном перед сном… Иногда она просит Греческое, сладкое, но это реже… — он говорил свободно, увлечённо, но вдруг осёкся. Словно вспомнил, с кем и о ком говорит. — Простите, Госпожа… — он отвёл глаза, и алый румянец тронул его щёки. — Мне не следовало бы обсуждать привычки Её Величества за её спиной. Это… это некрасиво и непростительно с моей стороны… Матильда посмотрела на него с лёгким, едва заметным интересом. Значит, у мальчика есть совесть? — Ты не сплетничаешь, — сказала она спокойно. — Ты помогаешь гостье понять двор. Это другое… Он бросил на неё благодарный взгляд. — Вы правда так думаете? — Я всегда говорю то, что думаю. Он протяжно выдохнул, и плечи его чуть опустились. Через несколько шагов они вышли в гостевой коридор. Здесь было светлее — узкие окна под потолком пропускали косые лучи палящего солнца. Матильда остановилась. Слуги с сундуком встали поодаль. — Благодарю, — сказала она. — Ты был очень любезен. Как тебя зовут? Юноша глубоко поклонился: — Ансельм, Госпожа… — Ансельм, — повторила она. — Я запомню. Спасибо тебе… Юноша покраснел густо, до корней волос, точь-в-точь как вино, что он носил в кувшинах. Пробормотав что-то неразборчивое, кажется, «к Вашим услугам», он быстро, почти бегом, скрылся за поворотом. Матильда проводила его долгим взглядом. Слуги гостевого крыла заметили их только через несколько минут. Подбежали, запыхавшись, рассыпаясь в извинениях: — Простите, госпожа! Мы не знали, что вы уже здесь! Такая суета, столько гостей… Прошу, пройдёмте! Она не ответила. Молча последовала за ними по коридору, всё дальше и дальше от центральных покоев… Её комната оказалась последней в крыле, маленькой, с узким окном, выходящим во внутренний двор, где грохотала кухня. Матильда, чуть нахмурившись, оглядела кровать с продавленным матрасом, небольшой стол, кувшин с водой. Не было ни гобелена, ни ковра. Только голые стены, где крашенный камень местами потрескался. — Простите, госпожа, — слуга развёл руками, изображая сожаление. — Все лучшие комнаты уже заняты… Матильда обвела взглядом убогую обстановку. Она приложила усилия, чтобы её лицо не выражало ничего. — Разумеется, — сказала она. — Я благодарна и этому. Ступайте. Дверь поспешно закрылась. Она осталась одна. Постояв с минуту, девушка медленно подошла к окну. Внизу, во дворе, кричали повара, гремели котлы, таскали бараньи туши. Сквозь щелки оконной рамы проникал запах дыма и требухи. Матильда шумно вздохнула, опускаясь на кровать. Нужно было привести себя в порядок и отдохнуть после дороги, ведь завтра её ждал пир.

***

Палермо, 20 июня 1183 года.

Большой зал королевского дворца гудел, как улей. Сотни свечей в железных кольцах заливали стены дрожащим золотом. Кругом пестрили гобелены с гербом Отвилей: длинный меч пронзал корону, а по обе стороны от него распускались большие, изящные лилии. Гобелены чередовались с арабскими мозаиками, оставшимися ещё от эмиров: синие и зелёные узоры сплетались в геометрические сады, уводили взгляд вглубь стен и снова возвращали к центру зала. Там, на возвышении под балдахином из тёмно-красного бархата, стоял королевский стол. Ниже, двумя длинными крыльями, тянулись столы для знати. Пахло жареным мясом, пряностями, вином и воском. Матильда вошла одной из последних. Она сменила дорожное платье на другое, более праздничное. Оно было из плотного шёлка гранатового оттенка, почти чёрного в тенях и густо-красного там, куда падал свет. По лифу и подолу шла вышивка серебряной нитью: утончённые, едва заметные ветви, переплетённые, как корни её родового герба. Работа была тонкой, дорогой… Она купила этот наряд не сразу. Золотой кубок, что подарил король на рождение Валтера, стоил прилично… Матильда без сомнений продала его, и на вырученные деньги заказала платье, которое, как она думала, наверняка оценил бы Вильгельм… Среди прочих дам, чьи наряды пестрели лазурью, жемчугом и золотом, она выделялась резко — как ворон среди павлинов. Матильда остановилась у входа, давая глашатаю объявить её имя. Тот ударил жезлом о каменный пол и выкрикнул: — Леди Матильда де Арнек, графиня Камарадо! Гул голосов на мгновение стих. Несколько десятков голов повернулись к дверям. Она шагнула в зал. Одни смотрели на неё с жадным любопытством. Другие с жалостью. Но были и те, кто провожал её откровенным презрением. Епископ у возвышения перекрестился, едва заметно, но она уловила его движения, и слегка вскинула голову выше. Она подошла к королевскому столу. Опустилась в неприлично низком поклоне. — Ваше Величество… Когда она выпрямилась, её глаза встретились с глазами короля. Вильгельм жадно смотрел на неё. Она слышала сквозь ропот зала, как участилось его дыхание. Она не опустила глаз. Вместо этого чуть приоткрыла губы, едва заметно, ровно настолько, чтобы он вспомнил, как они выглядели, когда она хватала воздух ртом, стиснутая его телом. Потом сомкнула их снова, медленно, мягко, с лёгким нажимом нижней губы на верхнюю, как делала когда-то после его поцелуев… Жест был мимолётным, почти случайным. Матильда позволила себе лёгкую улыбку, едва заметную, понятную только для него. Королева посмотрела на неё строго. Джоан была моложе Матильды на несколько лет. До родов она слыла красивейшей при английском дворе, но после родов её тело восстанавливалось плохо. Платье из лазурного шёлка, расшитое жемчугом, сидело на ней неловко: под тканью угадывался всё ещё округлый живот, плечи казались тяжеловатыми, а под подбородком наметилась мягкая складка, которую не мог скрыть даже драгоценный воротник. Она сидела слишком прямо, словно боялась, что стоит ей расслабиться, и все увидят то, что она отчаянно пыталась спрятать… Её пальцы, унизанные кольцами, крепко сжимали подлокотник. Она с презрением оглядела Матильду, но девушка выдержала этот взгляд. Поклонилась ещё раз, теперь уже королю и королеве. — Благодарю за приём, Ваши Величества. Желаю здоровья королеве и наследнику. Пусть растёт крепким… Джоан чуть повела подбородком. Взгляд её остался таким же непримиримым. — Благодарю, графиня де Арнек. Можете идти. Матильда выпрямилась, отступила на шаг и повернулась к залу. Слуга уже ждал, чтобы проводить её к столу. Место ей отвели в середине. Матильда села, и ей торопливо налили холодного вина. Когда последние гости заняли свои места, король поднялся. Зал затих. — Вассалы мои, — начал он, и голос его, низкий и чуть хриплый, разнёсся под сводами. — Сегодня я счастлив. Бог благословил мой дом наследником. Моя супруга, королева Джоан, подарила короне сына! Он обернулся к Джоан и чуть склонил голову. Она мягко улыбнулась, впервые за вечер. Вильгельм снова повернулся к гостям. — Я нарекаю его Вильгельмом, третьим королём этого имени. — он обвёл вассалов взглядом. — Пусть мой сын вырастет достойным своих предков, будет править долго и справедливо. — он поднял кубок. — За наследника! — За наследника! — взревел зал. Матильда подняла кубок вместе со всеми. Губы её шевельнулись, повторяя тост, но не издали ни звука. Затем вынесли младенца. Кормилица прошла через зал с ребёнком на руках, и гул голосов сменился восхищённым шёпотом. Принц был завёрнут в белое полотно, расшитое золотыми лилиями. Маленький, краснолицый, с редким светлым пушком на голове. — Его Королевское Высочество Вильгельм III де Отвиль, принц Сицилийский! — провозгласил глашатай. Зал взорвался приветственными криками. Матильда хмуро смотрела на младенца. На его сморщенное личико, на короткие пальчики, которыми он беспомощно водил в воздухе. На то, как он щурился от яркого света свечей. — «Несуразный, — подумала она. — Не красивый.» Её мысли впервые за эти дни вернулись к сыну. Валтер был другим… У него были тёмные и густые волосы с первого вздоха. Он кричал громко, яростно, будто требуя весь мир подвинуться. А этот… этот хныкал. Тихо, жалобно. — «Вот какого наследника ты признаешь?» Ребёнка унесли быстро. Король опустился в кресло, поднял кубок, и слуги бросились разносить первые блюда. Пир начался. Матильда ела мало. Она с интересом наблюдала за королевой. Джоан пила много, кубок за кубком, быстро, жадно. Красное Аквитанское, то самое, о котором говорил Ансельм… Служанка подливала ей, едва кубок пустел. Королева не закусывала, и с каждым выпитым кубком её щёки розовели, а движения становились всё более резкими. — Графиня Камарадо! Голос раздался слева. Матильда повернула голову. Рядом с ней сидела дама лет сорока, в голубом платье с вышивкой. Супруга одного из сицилийских графов. Она видела эту даму раньше. Та сидела неподалёку от Танкреда, и герцог что-то шептал ей на ухо перед началом пира. — Какое у вас… смелое платье, — произнесла она, растягивая слова. — Почти траурное… Вы всё ещё скорбите по отцу? Или уже по репутации? За столом переглянулись. Несколько человек замерли, ожидая ответа, кто-то неудачно подавил смешок. Матильда спокойно отпила из кубка. Поставила его на стол и только тогда полностью повернулась к даме. Плавно, как поворачивается змея, прежде чем ужалить. Она опустила взгляд медленно, показательно, прямо на глубокое декольте дамы. На морщинистую кожу, присыпанную пудрой… Задержалась на мгновение. Потом подняла глаза обратно. — Я думаю, вам виднее… Лицо дамы залилось краской — густо, пятнами, от шеи до ушей. Она открыла рот, но не издала ни звука. За столом кто-то прыснул, кто-то закашлялся, прикрывая рот. — Однако моя репутация, в отличие от вашего декольте, хотя бы не пытается казаться моложе своих лет… — Да как вы смеете?! Дама вспыхнула. Кто-то из молодых напротив уже не сдерживался — послышался раскатистый смех, который подхватили ещё несколько. Матильда, точно ничего не произошло, молча вернулась к еде. Дама в голубом ещё некоторое время сверлила её взглядом. Она ткнула мужа в плечо резко, требовательно, ожидая, что тот вступится за неё. Но граф лишь поморщился и уставился в кубок, делая вид, что происходящее за столом его не касается. Вскоре за столом вновь зашумели, зазвенели кубками, и инцидент, казалось, был исчерпан… Но дама не могла смириться с публичным унижением. Она подозвала ближайшего виночерпия, которым по случайности оказался Ансельм. Юноша приблизился с кувшином, поклонился: — Желаете вина, госпожа? — Налей полный, — приказала она. Голос её был резок, пальцы нервно постукивали по столу. Ансельм наклонил кувшин. Красное аквитанское полилось в кубок, поднимаясь выше, выше, и выше… Он уже хотел остановиться, но дама не отпускала его взглядом, пока кубок не наполнился до самого края. — Вот теперь достаточно. Она повернулась к Матильде и резким, почти мужским движением выплеснула вино ей в лицо. Зал охнул. Разговоры стихли. Несколько десятков голов повернулись к ним. Ансельм замер с кувшином в руках, бледный как полотно. Вино текло по щекам Матильды, по шее, сбегая в ложбинку на груди. Гранатовый шёлк потемнел, став почти чёрным. Красные капли падали с подбородка на серебряную посудину и скатерть. Матильда улыбнулась. Медленно. Спокойно. Так, что дама в голубом отшатнулась. — Вот теперь платье действительно траурное, — произнесла Матильда негромко, но отчётливо. — Благодарю вас. Она поднялась из-за стола. Ансельм, опомнившись, бросился к ней: — Госпожа! Прошу, идите за мной. Я провожу. Я… я помогу! Она кивнула. Юноша повёл её прочь от стола, мимо притихших гостей, через боковую дверь в узкий служебный коридор. За их спинами дама стала что-то выкрикивать, кажется, оправдывалась перед соседями, но никто её не слушал. Все смотрели вслед удаляющейся Матильде де Арнек.

***

Ансельм привёл её в маленькую комнату рядом с винным погребом. Не гостевую, а скорее кладовую с парой скамей и старым столом. Здесь пахло сушёными травами и дубом. Он суетился, доставал чистые хлопковые платки, смачивая их водой из кувшина. — Простите, Госпожа… я не должен был… я не знал, что она… — он запинался, стараясь подобрать слова. — Я принесу вам воды. Или вина? Или… — Ансельм… — она остановила его. Юноша замер. Матильда сидела на скамье, прямая, как и всегда. Вино всё ещё блестело на её коже, и девушка заметила, как старательно юноша отводит глаза от её декольте, в котором сгрудились тёмно-красные капли. Одна из них медленно скатилась вниз, преодолевая бортик шелкового платья. Ансельм тяжело сглотнул. Отвернулся. — Посмотри на меня… — попросила она тихо. Он повиновался. Поднял глаза с усилием, словно преодолевая сопротивление. Матильда взяла из его рук влажный платок. Медленно, не сводя с него взгляда, провела им по щеке. Потом по подбородку, по шее, там, где вино уже начинало подсыхать и стягивать кожу. Она не торопилась. Платок скользнул ниже, к ключице, задержался на мгновение у края декольте. Капли вина на груди сверкали… Она собрала их одну за другой, размеренно, спокойно… Ансельм стоял, замерев. Он не мог отвести глаз, но и не мог смотреть прямо. Его взгляд метался от её лица к её руке, от руки к платку, от платка к тому месту, где мокрая ткань платья прилипла к коже, обрисовывая два небольших ореола… Он сглотнул, и кадык его дёрнулся. Девушка наконец убрала платок в сторону. Слегка улыбнулась: — Ну, как я выгляжу? Юноша покраснел, густо, от корней волос до кончиков ушей. — Вы… Вы самая красивая женщина среди всех, Госпожа… Даже сейчас… Она чуть склонила голову набок. — Даже краше королевы? Он запнулся. Рот открылся, но звука не вышло. В глазах его мелькнуло что-то почти жалобное. Он смотрел на неё, как пёс, которому дали невыполнимую команду. Он не мог сказать «да», это было бы предательством. И не мог сказать «нет», потому что это было бы неправдой. Юноша просто опустил голову, судорожно закивав головой. Матильда смотрела на него несколько мгновений. Потом уголок её губ дрогнул: — Вот как… — проговорила она тихо, почти ласково. — Спасибо, Ансельм. Ты сделал мне самый дорогой комплимент, даже не произнеся ни слова. Он поднял глаза — удивлённые, испуганные. Матильда же равнодушно рассматривала своё платье. Пальцы коснулись лифа, там, где шёлк напитался вином и пристал к коже. Ткань была липкой, влажной, и на ощупь напоминала что-то неприятно живое. Девушка поморщилась, едва заметно, но Ансельм уловил. — Я не могу вернуться на пир в этом… Пожалуй, придется идти к себе. — Позвольте я провожу Вас! — Не нужно, Ансельм. Возвращайся к гостям. Ты и так помог мне больше, чем думаешь. Он неловко кивнул. Хотел сказать что-то ещё, но не решился. Вышел. Матильда осталась одна. Она взяла другой платок, ещё раз промокнула лицо, шею, грудь. Потом поправила платье и вышла в коридор.

***

Коридор был пуст. Она шла к гостевому крылу, когда услышала голоса. Они доносились из-за поворота. Это были двое мужчин, говоривших вполголоса. Один голос она узнала сразу: сухой и скрипучий. Танкред де Отвиль. — …не доверяю я этой английской принцессе, — говорил он. — Она родила наследника и думает, что теперь всё в её руках… Это, возможно, и так. Наш король привык потакать своим желаниям. А желания у него простые… Если его не станет, регентом будет она. Англичанка. На нашем троне. — И что ты предлагаешь? — спросил второй голос, низкий, незнакомый. — Убрать её? — Пока нет… — голос Танкреда стал тише, но жёстче. — Сначала нужно разобраться с её окружением. Всех, кому она доверяет, заменить на верных нам людей. Пусть думает, что сама принимает решения.

«Шух-шшш-ух»

Что-то шаркнуло. Матильда замерла — это был край её платья, зацепившийся за каменный выступ, когда она чуть сместилась, чтобы лучше слышать. Звук вышел негромкий, но в тишине пустого коридора он прозвучал отчётливо. Разговор оборвался. Повисла пауза — долгая, напряжённая. — Тсс… — прошипел Танкред. Он помолчал, вслушиваясь в темноту. — Ну да полно. Иди первым, я подойду позже… Матильда отступила за ближайшую колонну. Прижалась спиной к холодному камню, чувствуя, как сердце застучало в груди чаще. Из-за поворота вышел мужчина в чёрном. Высокий, широкоплечий, она не разглядела его лица, только тёмный силуэт, мелькнувший в свете факела. Шаги его гулко отдавались от каменных стен, затихая где-то в стороне служебной лестницы. Матильда не двигалась. Тишина тянулась долго, медленно заполняя коридор. Ни шагов. Ни голосов… Она решила, что Танкред, должно быть, ушёл другим путём — через дальнюю дверь, что выходила к восточному крылу. Она выдохнула. Отстранилась от колонны. И, выйдя из-за поворота, едва не столкнулась с герцогом лоб в лоб. Танкред де Отвиль был немолод. Тёмные волосы, зачёсанные на лоб, уже тронула седина. Лицо его нельзя было назвать красивым: глубокие оспины и бугры, следы давней болезни, изрыли кожу, сделав её похожей на кору старого дуба. Но глаза, белёсые, почти прозрачные — выделялись на загорелом, тёмном от солнца лице, как два осколка льда. Они смотрели на Матильду без страха, без удивления, только с холодным, оценивающим прищуром. — Леди Матильда, — он нарушил молчание. — Не ожидал встретить вас здесь. В такой поздний час. И в таком… виде. Он опустил взгляд на её платье. мокрое, в тёмных винных разводах, и бровь его чуть приподнялась. — Признаться, я удивлён вашим упорством, — продолжил он. — Явиться ко двору без приглашения. Выдержать все эти взгляды, все эти шёпоты… Вы не перестаёте меня поражать. — Льщу себя надеждой, что это комплимент, герцог? — ответила Матильда, чуть склонив голову. — Приятно знать, что мои скромные усилия не остались незамеченными. — О, я всегда замечаю тех, кто не хочет быть замеченным… — он шагнул ближе. — Что вы здесь делаете, графиня? Пир ещё не окончен. — Боюсь, для меня окончен. — она указала на платье. — Одна из дам, что сидела подле вас, решила, что моё платье недостаточно праздничное, и исправила это на свой вкус… К сожалению, я не могу вернуться в зал в таком виде. Придётся удалиться. Танкред помолчал. Белёсые глаза пристально изучали её, как изучают карту перед битвой. — Леди Маргарита… — сказал он. — Супруга графа Чефалу. Я знаю её давно. Она горяча и невоздержанна на язык. Но это не оправдание… Такое поведение на королевском пиру недопустимо. Я прослежу, чтобы виновная понесла наказание… Матильда моргнула. — Простите? — Я разберусь в этой ситуации, — повторил он. — Дама понесёт ответ за своё… гостеприимство. Можете не сомневаться. Матильда ожидала чего угодно, но не этого. Танкред, её враг, человек, который пытался отнять её земли теперь играл в это показное благородство? Она не верила ему ни на грош. Но кивнула. — Вы очень любезны, герцог. — Вовсе нет. — он чуть улыбнулся. Сухо, без теплоты. — Просто я не люблю, когда кто-то портит мне вечер. — Танкред подошёл ещё ближе, вынуждая девушку посмотреть на него снизу вверх. — А вы, леди Матильда, оказались куда более интересным гостем, чем я предполагал… Доброй ночи. — Доброй ночи, герцог. Она поклонилась, едва заметно, и пошла к себе. За спиной она чувствовала его взгляд — пристальный, холодный, провожающий её до самого поворота.