Хочу, чтобы ты сломался

      Провал в очередную, новую петлю не был похож на прошлые разы. Сознание не вышибло ударом; оно лениво, капля за каплей, растворялось в вязком, тяжёлом беспамятстве. Их обоих подхватили невидимые, обманчиво ласковые золотистые ладони, безжалостно утягивая на самое дно забвения. Они действовали как текучая кислота, растворяли саму суть, личности Скарамуччи и Люмин, стирая с корнем их имена, словно ненужные записи в хрониках Тейвата.              Когда зыбкий туман рассеялся, реальность вокруг них сомкнулась в тёмную комнату. Эта тесная каверна, отрезанная от остального Тейвата, напоминала забытый Богами склеп, в котором само время застыло и превратилось в прах. Каменные своды давили на плечи, а застоявшийся воздух казался неподъемным. Пространство было соткано из гнетущей, отскакивающей от увесистого камня, тишины, где даже тихое дыхание Предвестника рикошетило от стен гулким хлопком, болезненной искрой отдавая в виски.              Единственный люк под потолком, перечёркнутый толстыми железными прутьями, едва цедил тусклый, мёртвенный свет. Его блёклые, чахлые лучи бессильно вязли в вековом полумраке, так и не сумев рассеять тьму. В застоявшемся воздухе висел плотный запах сырости и гниющих корней. На губах осел отчётливый, металлический привкус чужой крови и окислившегося железа — предвестник того, что новая ловушка Ирминсуля уже захлопнулась, оставив спутников наедине с голодным эхом этой петли. Сети древнего древа сплелись, и сама тишина вокруг дышала предвкушением момента, когда они оба переступят свой последний, некогда недопустимый рубеж.              Сказитель пришёл в себя первым. Как обычно, его лицо оставалось буднично спокойным, фарфоровой маской, не позволявшей ни единой живой эмоции исказить безупречные, холодные черты. Но под этой невозмутимостью зрело отвращение — его уже до предела тошнило от роли послушной игрушки. Мировое Древо продолжало глумиться над ними, штампуя всё новые и новые петли. Это затянувшееся издевательство уже сидело в печёнках.              Когда этот фарс вообще прекратится?              Следом за собственным вдохом он уловил напротив себя тихое, знакомое дыхание. Люмин сидела в противоположном углу, бессильно уронив голову на грудь в сладкой полудрёме. Вот только эта иллюзорно мирная картина мгновенно рушилась из-за пары… весьма откровенных деталей. Её руки были грубо скручены за спиной, а лодыжки стянуты тугой, врезающейся в ткань сапог бечёвкой.              Предвестник мысленно забрал свои жалобы назад. Оскалив губы в циничной ухмылке, он признал: новые условия определённо начинали его будоражить.              Он окинул взглядом их новое пристанище, и подол его кимоно мазнул по холодному, покрытому влагой полу. Пространство вокруг них сочилось тёмными испаринами, сгущаясь в мрачный кокон: сплошные кирпичные стены беспрерывно исходили склизким, ледяным конденсатом, похожим на трупный пот. Чуть поодаль, в густых тенях, угадывался дверной проём, из антрацитовой темноты которого плотными, осязаемыми волнами разило едкой силой Бездны. Ловушка смыкалась и над головой — высоко под потолком, у самой железной решётки, воздух исходил зыбкой рябью, тяжело вибрируя от давящей ауры.              При первой же попытке протянуть руку к массивной железной скобе двери Скарамучча рефлекторно отпрянул — обострённое до предела чутьё взвыло от угрозы. Чужеродная, голодная энергия хищно рванулась навстречу через металл, готовая затопить его, а это сулило лишь одно — дикую боль. Боль, которая разорвёт вены, заставит закипеть стихийные элементы внутри и погонит отравленную кровь фонтаном прямо из лёгких.              Казалось, он уже понял, к чему ведёт эта игра. Связанные руки Путешественницы теперь казались не просто прихотью петли, а жирной, недвусмысленной подсказкой. В памяти вспышкой воскрес тот вечер у костра, когда его обуяло дикое, почти животное желание подчинить, сожрать это хрупкое девичье тело. Всё мгновенно встало на свои места. Чувственное истязание — вот та кровавая дань, которую артерии требовали за право сделать следующий шаг к Сердцу. Абсолютное, грязное принуждение.              Сказитель мысленно усмехнулся.              Было бы глупо называть его дилетантом в искусстве пыток. Совсем наоборот — бесчисленные вопли его прошлых жертв до сих пор приятным, чистым эхом отзывались в глубинах памяти. Эти воспоминания будоражили, вызывая знакомую, пьянящую волну садистского азарта — пока ещё надёжно запертого, но уже готового лавиной вырваться наружу.              В залах Заполярного дворца доверие было равносильно росчерку пера на собственном смертном приговоре. Скарамучча всегда знал: любому случайному бродяге с улиц Тейвата можно верить куда больше, чем собственным «коллегам», фальшиво улыбающимся из-под масок. Именно из-за этой вечной подковёрной грызни ему нередко случалось пытать и женщин, подсылаемых другими Предвестниками ради забавы и вынюхивания секретов. Шпионок, умело пользующихся собственным телом в бесплодных попытках сломить неприступную стену Сказителя, который в принципе не был способен чувствовать тепло женской плоти.              Ломать эти живые, трепыхающиеся игрушки было особым, терпким удовольствием. Юные лазутчицы отчаянно пытались выказывать гордость, искусно скрывая страх под маской безразличия, но в пыточных тисках их жалкие крики быстро теряли всякое изящество. В конце концов их вопли ничем не отличались от мужских хрипов — и этот предсмертный хор, как сладкий яд, пьянящей волной растекался по тёмным терниям его разума.              Но Предвестник никогда не опускался до плотской близости, презирая саму идею такого насилия — сама мысль об этом вызывала у него лишь брезгливость. Омывать руки, испачканные в ещё тёплой, дымящейся крови, и очищать от неё ткань костюма казалось куда более эстетичным и приятным занятием, чем ощущать липкое тепло чужой кожи и естественной смазки на пальцах.              Зачем вообще пытки связывать с похотью — тем, что смертным приносит удовольствие? Абсурд. Это противоречило самой сути причинения адской боли, которая должна выжигать разум и ломать чужую волю, а не разжигать грязный огонь внизу живота.              Но сейчас… он не хотел одной лишь банальной боли. Наверняка этого не хотелось и Мировому Древу.              Только теперь Сказитель понял, как сильно он заблуждался. Если бы то вожделение, которое он ощутил, жавшись к Люмин, прервал не он сам, а она — оттолкнула бы его, лишив шанса вернуть это дикое наслаждение — вот тогда бы у него точно сорвало крышу. Свело с ума.              Они оказались в очередной, мастерски скроенной ловушке. Ирминсуль намеренно не торопил события — он специально дал время Сказителю погрузиться в собственные мысли, чтобы обдумать дальнейшие действия. И особенно то, что он сотворит с Люмин, когда она откроет глаза.              Предвестник вгляделся в связанную, беззащитную фигуру напротив и вдруг поймал себя на мысли, что ему даже самую малость её жаль. Совсем малую, ничтожную каплю — жаль перед лицом того кошмара, который неизбежно ждал её впереди. Ведь из этой петли, с жестокой подачи артерий и воли самого Скарамуччи, уцелеть и остаться несломленной ей было суждено только пройдя через руки своего мучителя.             

***

             Путешественница медленно разомкнула веки, неохотно выныривая из сна. В первые секунды, пока к ней ещё не пришло всё ужасающее осознание происходящей ситуации, тело казалось чужим и невесомым, скованным лишь лёгким, пронизывающим подвальным холодом. Но это хрупкое оцепенение мгновенно испарилось, стоило ей сделать малейшее движение: верёвки намертво въедались в затёкшие запястья и лодыжки. Любая попытка шевельнуться тут же отзывалась сдавленной, беспомощной судорогой, заставляя воздух со свистом застревать в груди.              Осознание ударило, точно пощёчина: она связана и брошена в сыром углу, прямо на голых, леденящих кожу камнях. Люмин инстинктивно сжалась, пытаясь защитить себя, пока паника слепой волной затапливала разум. В следующее мгновение её янтарный, блестящий во мраке взгляд нащупал в пустоте знакомый силуэт.              Сказитель бесшумно вышел из тени. Широкие поля шляпы срезали пробивающийся сквозь потолок тусклый свет, оставляя лицо в глубоком, непроницаемом сумраке, но блеклый луч, отрекошетив от каменной стены, всё же отыскал его глаза. Они сверкнули во тьме, как грани драгоценного камня, и этот холодный блеск мгновенно перетряхнул все её чувства, выжигая остатки сна. Паника отступила, превращаясь в защитную агрессию — Люмин отчаянно попыталась спрятать свой страх за колючими иголками враждебности.              — Ф-Фатуи?.. Ч-что это значит?              Она поджала ноги под себя, и грубая перевязь на щиколотках тут же натянулась, въедаясь в кожу до скрипящей боли.              Ответ на её вопрос крылся в жадном, до безумия хищном взгляде. Сказитель впился в неё глазами, словно капризный, жестокий ребёнок в чужую игрушку, которую ему не терпится сломать, проверить на прочность, расчленить на шестерёнки. Но сам юноша молчал, наслаждаясь её замешательством. Его тяжёлое, давящее безмолвие опускалось на её плечи физическим грузом, куда более неподъёмным, чем каменный потолок их узилища.              — Это… ты сделал? — Люмин умоляюще бросила взгляд через плечо на свои сомкнутые запястья, тщетно надеясь увидеть на его лице хоть каплю прежнего тепла.              — Я бы не связал тебя так бездарно, — Сказитель хмыкнул, сделав скользящий шаг вперёд. В зыбком полумраке его улыбка мелькнула холодным лезвием ножа. — Слишком много лишней свободы для пленницы, у которой нет при себе даже зубочистки. Будь это моей работой, ты бы сейчас не то что ноги под себя прятала — ты бы дышала через раз, боясь, что узлы перекроют тебе кровоток.              — Ну т-тогда… развяжи меня, — голос отчего-то предательски подрагивал, лишая её слова привычной твёрдости.              Люмин попыталась незаметно, едва ощутимо дёрнуть руками за спиной, но грубая бечёвка лишь глубже, со злым укусом въелась в затёкшие запястья.              Сказитель наклонил голову набок, и в полумраке его глаза мёртвенно сверкнули глубоким сапфировым глянцем.              — Ты умеешь говорить «пожалуйста»? — вкрадчиво, с едва заметной издёвкой поинтересовался он.              Девушка смерила его тяжёлым, колючим взглядом, в котором смешались глухое раздражение и усталость, но спорить лишний раз она не стала — сейчас это было так же бессмысленно, как пытаться пробить лбом эти стены. Она с трудом сглотнула вязкий ком, вставший в пересохшем горле, и выдавила:              — Пожалуйста.              — Как-то неискренне, — разочарованно протянул юноша, и в его голосе проскользнуло напускное, издевательское сожаление. Он даже не шелохнулся, лишь изящно скрестил руки на груди, запечатывая её в рамки своего безраздельного господства.              Люмин чувствовала, как внутри всё начинает закипать. Воздух в каверне казался слишком густым, а его снисходительный, вальяжный вид душил сильнее впившихся в тело верёвок.              — Ф-Фатуи… — еле пересилив собственную гордость и отчаянно пытаясь унять пульсирующую венку на лбу, выдавила она. Щёки сводило от напряжения: сквозь призму искренней, клокочущей злобы Люмин попыталась натянуть на лицо подобие послушной, просящей улыбки. Вышло жалко и натянуто. — П-пожалуйста, развяжи меня.              Хотя её неповиновение и почти полное отсутствие понимания, в каком положении она сейчас находится, выбешивало, Скарамучча всё равно смаковал эту пантомиму с ленивым торжеством. На его лице, в едва заметном изгибе тонких губ читалось: «Какая послушная, хорошая девочка». Ему приносило почти физическое удовольствие видеть, как её хвалёная стойкость трещит по швам под его давлением.              — Зачем? — вдруг спросил он, плавно подавшись немного вперёд.              В его интонации чистым, звенящим колокольчиком прозвучало искреннее, детское любопытство. С этим мягким, невинным тоном он точно исследовал пойманное в сачок редкое насекомое, которому он медленно, со знанием дела отрывал хрупкие крылья.              — Хватит издеваться и просто развяжи! — в её голосе струной, резко подёрнутой медиатором, сорвалась и зазвенела нотка паники. Она рванулась корпусом вперёд, но лишь беспомощно качнулась, как привязанный к колышку терновый куст.              — Не буду, — хлёстко, словно влепил пощёчиной, отрезал он. — Мне и так прекрасно. К тому же в таком положении ты гораздо меньше раздражаешь. И не создаёшь лишних проблем.              Горячая, тяжёлая волна жгучего, парализующего стыда за долю секунды затопила её лицо. Люмин почувствовала, как щёки и уши обожгло румянцем. Этот позорный жар выдавал её с головой — беспомощную, скрученную по рукам и ногам, выставленную на потеху бывшему Предвестнику. Она до солоноватого привкуса крови прикусила изнутри губу, пытаясь отвернуться, уйти от его взора, но прятаться было просто-напросто негде.               Заметив, как краска заливает её нежную кожу, Скарамучча по-змеиному прищурился. Вдоволь насладившись её замешательством, он бесшумно, точно сотканный из полумрака призрак, скользнул ближе. Юноша плавно опустился перед ней на корточки, уравнивая их в пространстве, но ещё сильнее разделяя в положении. Одарив пленницу снисходительной, приторно-сладкой улыбкой, он слегка наклонил голову. В тусклом свете, падающем сверху, дуги его глаз преобразились, превращаясь в чистую, концентрированную насмешку.              Он медленно, нарочито плавно протянул руку и попытался мазнуть подушечкой большого пальца по её нижней губе — жестом собственническим и пугающе интимным, словно проверяя качество живой игрушки. Люмин рефлекторно отпрянула назад, шумно, с хрипом выдохнув воздух, и едва не впечаталась затылком в острый скол кирпичной кладки. В ту же секунду она резко, как сорвавшаяся тетива, вернула взгляд, в упор уставившись на его чересчур довольное лицо. В её блестевших во тьме янтарных глазах теперь горел дикий, загнанный, но неопалимый огонь. Она смотрела на него как раненый, прижатый к стене зверь — с ненавистью и готовностью перегрызть глотку при первой возможности.              Сказитель замер. Его тонкие пальцы так и остались висеть в сантиметре от её лица. В мгновение ока его ответный взгляд переменился. Напускная насмешка и детское любопытство испарились, уступив место чему-то хищному, бесчувственному и пугающе жестокому. Глаза сузились, превратившись в два ледяных клинка, источающих глухое, опасное давление истинного садиста. Аура вокруг него сгустилась, став тяжёлой, как могильная плита, и заколола кожу предгрозовым озоном. Но то, как эта девчонка продолжала брыкаться и скалить зубы, несмотря на очевидный проигрыш… вызывало у него внутри дикий, восторженный отклик. Сопротивление Люмин пьянило сильнее выдержанного вина, обещая, что эта игра будет чертовски увлекательной.              Сказитель резко подался вперёд и грубо перехватил пальцами девичье лицо, заставляя её вскинуть голову. Его хватка была настолько сильной, что пальцы глубоко утонули в девичьих щеках, прижимая челюсти друг к другу. Это положение до фантомных болей в висках напоминало то, как совсем недавно, у края зияющего кратера, он удерживал её во время их поцелуя. Но сейчас всё было иначе. Его ледяные пальцы впились в челюсть — болезненно, до хруста скул, до хныкающего стона, застрявшего в горле. Обидно, невыносимо унизительно.              Глядя в его застывшее, красивое лицо, Люмин на миг показалось, что вся та вспыхнувшая страсть из прошлой петли была лишь затянувшимся, глупым сном, навеянным туманом артерий. Перед ней сейчас высилось настоящее, незнакомое ей чудовище. Жестокое существо, которое окончательно сбросило притворную человеческую маску и больше не видело смысла прятать свою истинную, извращённую натуру.              — Если ты считаешь, что можешь безнаказанно и дальше противиться мне, то ты жестоко ошибаешься, — его голос, тихий и ровный, зазвучал у самых её губ, обжигая холодом. Скарамучча чуть сильнее надавил на суставы, лишая её последней возможности даже дёрнуться, заставляя пить этот яд прямо из его слов. — Если ты наивно полагала, что раз я до этого вёл себя по-доброму, то теперь не смогу причинить тебе боли… ты невообразимо, просто феноменально глупа, Люмин.              Его впивающиеся пальцы в то же мгновение скользнули по складкам кожи, плавно, почти ласково опускаясь ниже, к беззащитному горлу. Люмин внутренне оцепенела, сжимаясь в ожидании худшего — что он начнёт душить её или, что ещё страшнее, опустит руку к ключицам, направляясь к груди. Но движение замерло, едва коснувшись пульсирующей жилки на шее. Вместо этого Сказитель вернул ладонь обратно, и его пальцы с обманчивой, пугающей нежностью заключили кончики её скул в стальные тиски.              Он резко, бесцеремонно вдавил ничего не подозревающую Путешественницу в угол. Острые выступы кирпичной кладки больно, до резкого вскрика, упёрлись ей между лопаток, а сам юноша рывком подтянулся вплотную. Их губы оказались в ничтожном, сумасшедшем мгновении от поцелуя, а воздух между ними вспыхнул предгрозовым разрядом.              Люмин зажмурилась. Она сама не понимала, от чего спасалась в этой темноте — то ли от давящего, ломающего её кости напора, то ли от дикой, безумной интимности, которая вспыхнула между ними, как сухие колосья от мимолётной искры.              В этот же миг зубы Предвестника впились в её нижнюю губу, которую она безрезультатно пыталась спрятать во рту. Он укусил её — резко, карающе, до хруста. Люмин рвано, сдавленно выдохнула, чувствуя, как по внутренней стороне горячей струйкой потекла кровь. От мгновенно осевшего на кончике языка едкого привкуса мокрого металла она резко распахнула глаза — и наткнулась в упор на его жадный, темнеющий взгляд.              Скарамучча замер над ней, ожидая увидеть на девичьем лице полное, безропотное подчинение или хотя бы слёзы. Но в глубине души он удивительно, почти восторженно восхищался тем, как Путешественница сдержала удар и даже не взвизгнула. В суженных, лихорадочно блестящих зрачках юноши читалось глухое негодование и немое, говорящее само за себя прерывистыми подрагиваниями: «Недостаточно больно укусил?».              Не успев обдумать, какую эмоцию ей нужно выдать, чтобы поскорее вырваться из тисков, Люмин почувствовала странную пульсацию. В местах, где кожи касались пальцы Сказителя, пространство вдруг пошло зыбкой рябью. Раздались крошечные, сухие пространственные хлопки — микро-разряды взрывались в миллиметрах от её кожи, острой, колющей щекоткой отдаваясь в лицевые кости.              Чужеродная, но такая знакомая сила стремительно разрасталась, затягивая девичье лицо, а затем и всю голову в плотное, электризованное объятие. С каждой секундой магия становилась сильнее, заточенными иглами отдавая в шею. Люмин чувствовала, как безжалостная буря стихии скрежещет прямо у неё внутри — давит на барабанные перепонки, пульсирует, бесконечно кружит в затылке и ледяным холодом проникает в глазницы.              Когда от еле ощутимой, ноющей муки боль резкими рывками докатилась до самых лёгких, удерживать сознание стало невыносимо. Янтарный взгляд предательски помутился и, не позволяя больше смотреть в довольные, иссине-жадные глаза, закатился за верхние веки.              И в этот же миг, на самом пороге утопления в беспамятстве, её окровавленные губы встретили что-то мягкое, обволакивающее и влажное. Скарамучча жадно, собственнически впился в неё глубоким поцелуем, смешивая её кровь со своей слюной. Он упивался этой минутой, так и не отрывая своего безумного, торжествующего взгляда от её обмякшего лица. Его веки оставались лишь блаженно полуприкрытыми — он смаковал свою маленькую победу, наотрез отказываясь погружать этот момент в темноту.              Так же жадно, как она поглощала в себя божественную суть, Сказитель пил её кровь из раны на губе. Он бесцеремонно отбирал эти жалкие, металлические капли у её податливого языка, который Люмин уже успела испуганно спрятать в глубине рта. Он собирался забрать всё. Эта острая, пронзительная вспышка повышенного градуса интимности подействовала как ледяной душ — она не дала девушке окончательно захлебнуться в беспамятстве и силой удержала её на плаву, на самой грани сознания.              Скарамучча чувствовал, как стремительно теряет остатки контроля. Жажда внутри него разгоралась всепожирающим пожаром, но он всё ещё не достиг того катарсиса, к которому их толкал Ирминсуль. Останавливаться было поздно — барьеры рушились.              Продолжая глубоко и влажно впиваться в её рот, сминая искусанные губы, Сказитель превратил их дыхание в один общий, удушливый кокон. Его пальцы, до сих пор источающие трескучие, фиолетовые искры, медленно поползли ниже. Они скользнули по беззащитной шее, очертили острые изломы ключиц и уверенно протиснулись под плотные лямки платья. От статического разряда звёздная ткань начала едва заметно тлеть, наполняя воздух сладковатым запахом гари.              Напряжение росло. Преодолевая невидимый барьер собственной отторгающей силы, его расправленная ладонь с тяжёлым натиском легла на открытый, горячий участок кожи прямо над её бешено колотящимся сердцем. Ещё одно мимолётное движение, пара сантиметров вниз — и его ладонь огладила бы чувствительную вершину её обнажающейся груди.              Люмин попыталась отпрянуть, но позади была лишь твёрдая кирпичная кладка, а голодный напор этого поцелуя не позволял даже повернуть голову. Ослеплённая паникой, она решилась на безумный шаг — дёрнулась всем телом, резко, наотмашь, в отчаянной попытке ударить самого Скарамуччу. Но юноша разгадал её манёвр. Он отпрянул едва ли на миг — лишь для того, чтобы в следующее мгновение с хищным хрустом впиться зубами в её язык, который Люмин так и не успела спрятать за сомкнутыми зубами.              В ту же секунду сила в его ладони, покоившейся на её груди, взорвалась яростным импульсом. Сказитель больше не сдерживался. Фиолетовые искры неостановимым вихрем смешались с огненной стихией. Два конфликтующих начала тяжёлым пледом обняли всё девичье тело, принося с собой обжигающее, почти невыносимое тепло. Эффект перегрузки дико заискрил на стыке их тел, заставляя воздух вокруг мелко дрожать. Этот яростный пожар мгновенно разогнал пронизывающий холод узилища, запертого в звенящей, прозябающей тишине, которую теперь бесстыдно нарушали лишь влажные, прерывистые причмокивания их губ.              Ещё немного — и её тело взорвётся. Разойдётся ослепительной вспышкой, как тогда, у края кратера. Люмин уже было абсолютно плевать, что убежать она просто физически бы не смогла. Ей двигал чистый, первобытный инстинкт: сделать хоть что-то, преодолеть немоту, разорвать этот плотский капкан и оттолкнуть Фатуи как можно скорее.              Когда они оба уже балансировали на самом краю этой безвозвратной бездны, за спиной у Сказителя раздался странный, сухой электрический шлепок. Звук разорвавшегося воздуха плетью ударил по натянутым до предела нервам, отрезвляя и Люмин, и самого юношу. Яростный перелив закипающих энергий прекратился в ту же секунду, оставив после себя лишь тлеющий шлейф. Их лихорадочные взгляды синхронно метнулись в темноту — туда, к массивной вибрирующей двери, от которой волнами разило только остатками скверны Бездны.              Страшно было даже представить, что случилось бы с ними через мгновение, если бы эта потусторонняя сила не вмешалась и не прервала их опасный, греховный танец.              — Ну наконец-то, — недовольно, с явным раздражением пробормотал Предвестник, глядя на поддавшуюся дверь.              Его дыхание всё ещё оставалось рваным, а в чернильных глазах медленно затухали фиолетовые искры. Развернувшись полубоком к Люмин, но продолжая сверлить взглядом дверь, Сказитель закинул руку назад и коротко шевельнул пальцами в складках своего сложного, многослойного облачения. Секунда — и его бледная ладонь уверенно скользнула за широкий шёлковый пояс оби, нащупывая спрятанную в ткани рукоять. Юноша с тихим металлическим шелестом извлёк на свет свой небольшой походный нож. Матовое лезвие тускло блеснуло в мёртвенном свете люка, отражая ледяную решимость своего хозяина.              Сказитель медленно перевёл взгляд обратно на взъерошенную, дезориентированную Путешественницу. Люмин еле ловила ртом воздух, тщетно пытаясь унять бешено колотящееся сердце, которое всё ещё тлело и задыхалось в адской пляске двух стихий. Её расфокусированный янтарный взгляд заскользил по обнажённому металлу, и от этого зрелища ревущие внутри чувства завыли с новой, утроенной силой. Паника едва не накрыла её с головой.              Однако ощущение смертельной опасности миновало так же резко, как и началось. Скарамучча бесшумно нырнул ей за спину. Раздался короткий свист стали — одним точным рывком он прошёлся заострённым ребром ножа по натянутой бечёвке. Плотная верёвка с сухим треском разорвалась на несколько коротких кусков и змейками опала на холодный каменный пол. Спустя секунду то же самое он проделал и с путами, стягивающими её лодыжки.              Путешественница наконец-то была свободна. Затёкшие мышцы рук и ног неохотно возвращали былую чуткость, но разум по-прежнему оставался в абсолютном, беспросветном тупике. Онемевшая, со следами его укусов на губах, с ноющей болью на израненном языке и несмываемой печатью пережитого шока, она снизу вверх смотрела на своего странного спасителя-мучителя. На её бледном лице сейчас была написана целая сотня безответных вопросов, если не больше.              От запоздалого осознания всей этой ситуации Люмин вспыхнула так стремительно, словно внутри неё сдетонировала прыг-скок бомба с едкой, ядовито-красной краской. Этот пунцовый, кричащий цвет за секунду залил кожу до самых корней волос, выдавая её позор с потрохами.              «Это что вообще было?!», — дикая мысль пронеслась в голове, заглушая остаточный треск затихающих молний. Девушка всё ещё ошарашенно и непонимающе смотрела на Предвестника, который уже успел грациозно подняться в полный рост. Скарамучча никак не отреагировал на эту безмолвную бурю эмоций, хотя прекрасно видел, как её трясёт.              — Что, думаешь, я устроил это представление ради собственного удовольствия? — он резко мазнул тыльной стороной ладони по собственным губам, размазывая её алую кровь, и его зрачки безумно расширились от этого жеста. — Вынужден разочаровать — это не так. Дверь позади меня видишь? Она была заперта, и скверна не подпускала меня близко. И этот проклятый замок плевать хотел на твоё недавнее вежливое «пожалуйста».              Тонкие губы расплылись в довольной, самонадеянной улыбке, которая красноречивее любых слов кричала: «Я ведь даже проверил». Казалось, он ждал какой-то похвалы.              — По-твоему, это объясняет твоё поведение? — её голос сорвался, с трудом сдерживая подступающие к горлу всхлипы.              — По крайней мере, это сработало, — Предвестник резко отвернулся, пряча потемневший взгляд, а его пальцы до белых костяшек сжали рукоять ножа за поясом. — Раздражаешь. Пошли уже.              — Ну уж нет! — Люмин рывком поднялась на ноги, едва не покачнувшись на затёкших, одеревеневших лодыжках. Уязвленная и взбешённая тем, что её использовали как лабораторного хомячка, она сделала шаг вперёд и мертвой хваткой вцепилась в тёмные ткани его одежд, удаляющиеся прочь. — Объяснись! С чего ты взял, что это…что это поможет?              Она так и не смогла подобрать правильных, цензурных слов, чтобы описать то столкновение, которое произошло между ними мгновением ранее.              Скарамучча рвано, натянуто выдохнул, на секунду замирая на месте. Было слышно, как опасно хрустнули его зубы. Он силой заставил себя вернуть лицу привычное, ледяное безразличие.              — Идиотка, — наконец обернулся он, одарив девушку уничтожающим взглядом сверху вниз. — Ты совсем ослепла, или, может, дурочкой стала? Не заметила, что чем ближе мы к Сердцу, тем плотнее сгущается сила Бездны? Не заметила, что её частицы отступают от тебя и реагируют на твои эмоции особенно бурно?              — Заметила! — Люмин с силой дёрнула его за ткань широкого рукава, заставляя смотреть себе в глаза. — Но это ни черта не объясняет. Это не объясняет то, какого чёрта ты… как ты накинулся на меня!              Юноша прищурился. Его взгляд на мгновение скользнул по её припухшей, окровавленной нижней губе, и в тёмной индиговой глубине зрачков вновь хищно вспыхнул голодный, предгрозовой отсвет. Он криво, издевательски усмехнулся:              — А что, испугалась?              — Мечтай! — процедила она сквозь зубы, изо всех сил стараясь, чтобы её голос не дрогнул от подступающей к горлу дрожи.              — Гордости в тебе — как на дне бездонного бокала, а толку — на грош, балласт, — Сказитель ядовито фыркнул, но её пальцы, вцепившиеся в тёмный шёлк его одежд, сбрасывать почему-то не спешил. — Твои эмоции служат ключом, ты ещё не поняла этого? И чем ярче, чище и откровеннее ты их будешь выпускать, тем быстрее мы выберемся отсюда.              — Почему тогда ты просто не объяснил мне всё сразу?! — Люмин со злостью оттолкнула его от себя. — Я бы и сама смогла открыть эту дверь!              — Откуда столько уверенности? — он высокомерно вскинул подбородок. — Ты бы включила разум, заставила себя быть рассудительной и спокойной — и что с того? Двери было бы плевать на твой самоконтроль.              Юноша на мгновение перевёл взгляд на распахнувшийся проём, из глубины которого теперь пробивалось странное, мёртвенно-голубое свечение, похожее на гнилушечный фосфор.              Девушка замерла, не в силах вытолкнуть из груди ни единого звука. Аргументы Предвестника и её собственное смущение оледенелым комом встали в горле, лишая дара речи.              — Не понимаю, почему я должен человеку объяснять как работают человеческие эмоции, — в его голосе, обычно ровном, вдруг проскользнула опасная, лихорадочная дрожь. Он снова резко вернул взгляд на неё, всматриваясь в взбудораженное девичье лицо. — Мне осточертело здесь находиться. Ну что, ещё вопросы будут?              — Нет, — Люмин глухо, едва заметно покачала головой, чувствуя себя окончательно раздавленной. Ей до тошноты не хотелось признавать его правоту, но крыть было абсолютно нечем.              Она медленно, с трудом выпрямилась, нехотя разжимая пальцы и наконец выпуская измятую, тёмную ткань его рукава. После — обречённо, словно отгораживаясь от его взора, отвернулась, расправляя подол платья. Чисто женским, бессознательным жестом Люмин ощупала ткань сзади, проверяя, не осталось ли на ней грязных следов от влажного каменного пола. К счастью, одежда была чистой. Лодыжки и запястья, туго стянутые верёвками мгновением ранее, всё ещё ныли, но продолжать путь она была вполне способна.              Сказитель одарил её мимолётным взглядом, полным искреннего, брезгливого непонимания. Для него этот её внезапный фокус на чистоте платья после всего пережитого ужаса казался верхом человеческой глупости. Стоило их глазам на долю секунды встретиться, как юноша развернулся и зашагал вперёд, увлекая её дальше.              Шагнув за порог, они очутились в подобии коридора, но искажённого чужеродной геометрией. Пространство перед ними состояло из безмолвных, словно вывернутых наизнанку жилых кварталов. Вместо стен здесь тянулись фасады домов из тёмного камня, а вечное голубоватое свечение артерий заменяло и Солнце, и Луну, стирая границы между днём и ночью.              Прохода на поверхность не было — там, где у нормального города должно было раскинуться открытое небо, сплошным, измятым одеялом смыкались потолки чужих комнат, перевёрнутая мебель забытых временем жилищ и толстые, пульсирующие древесные корни. Это выглядело одновременно жутко и завораживающе.              Многие здания лежали в руинах. Они до боли напоминали Люмин архитектуру погибшего подземного королевства, но всё же казались более «свежими», в отличие от тех остатков Каэнри’ах, что она помнила по своим прежним странствиям. Если в реальном Тейвате время превратило эти стены в осыпающуюся каменную крошку и покрыло трещинами от векового сдвига литосферных плит, то здесь древняя катастрофа словно застыла в самом моменте своего пика. Камень не состарился — он был расколот и обожжён так, будто на поселение обрушился метеоритный дождь или по улицам прокатилась разрушительная волна военной мощи.              Кое-где сквозь хаос разрухи всё же проглядывали уцелевшие входы — массивные каменные двери без зияющих проломов, чья конструкция выглядела вполне надёжной и безопасной. Каждое такое здание потенциально могло стать временным убежищем.              Но они проходили мимо, стремясь разведать путь как можно дальше. Мрачный коридор зловеще петлял, в точности копируя движения гигантской змеи. В этой бесконечной каменной теснине, зажатой вековыми плитами, не было видно ни конца, ни края.              Изредка их взгляды натыкались на разорванные, позеленевшие от сырости медные трубы, торчавшие из треснувшего каменного фундамента. Оттуда упругими струями стекала чистая, прозрачная вода — по всей видимости, чудом уцелевшие остатки древней водопроводной системы. Что ж, проблема с жаждой была решена, но вот с едой дело обстояло паршиво. Люмин, чья неудобная — как раздражённо думал про себя Скарамучча — человеческая природа требовала пищи, и без неё у неё становилось всё меньше сил. Последнее, что она ела — это плоды зайтун с прошлой петли. Никакого мяса, никаких калорий, необходимых для нормального функционирования смертного тела и продолжения этого изнурительного пути.              С такой перспективой впору было лезть в местную сточную канализацию и ловить крыс. Впрочем, когда на кону стоит выживание, может ли она брезговать хоть чем-то?              Каждый поворот скрывал за собой новый, а за ним неизбежно следовал следующий. Это монотонное кружение повторялось бесконечно, и у Люмин уже начинала кружиться голова. Каменные громады обсидиановых руин и следы разрушений мало чем отличались друг от друга — серая безликая масса, лишающая пространственных ориентиров.              Спутники продолжали двигаться вперёд в надежде рано или поздно упереться в тупик. Особенно на это уповала Люмин. Она отчаянно надеялась, что в этот раз Ирминсуль явит им центральный узел аномалии, который можно будет разбить. Уничтожить. Положить конец этому безумию без каких-либо новых разговорных столкновений со Сказителем, от чьих ледяных пальцев и обжигающих губ её кожа до сих пор фантомно горела.              Тяжёлые беседы, в которых не было ничего, кроме ехидного утаивания правды и саркастичных выпадов со стороны бывшего Предвестника, наряду с его внезапными вспышками извращённой страсти, продиктованными лишь желанием поскорее вырваться из петли, окончательно измотали её. Благо сейчас он и сам сделался неразговорчивым. Скарамучча погрузился в свои мрачные мысли, давая утомлённой натуре Путешественницы спасительную, но зыбкую передышку между ранящими издевательствами.              Счёт минутам и часам в этом безвременье уже давно потерялся — они всё шли и шли вперёд, без остановок. Дикая усталость валила с ног, а веки начинали смыкаться сами по себе, утягивая в голодное беспамятство. Сила Сёки но Ками по какой-то причине расходовалась в этой петле в разы быстрее обычного. Почему так происходит — Люмин не понимала до конца. Создавалась странная, обманчивая иллюзия: изголодавшийся организм пытался компенсировать отсутствие нормальной пищи за счёт ускоренного распада элементалей, черпая из них жизненную энергию. Но это всё равно не могло её насытить. Тело лишь всё сильнее сжигало бесценный ресурс, стремительно приближая неминуемый обморок.              Скрывать подступающую одышку стало невозможно. Разумеется, изнурение спутницы не укрылось от глаз Сказителя. Если говорить точнее — он уже несколько часов намеренно выжидал, слушая, как она тщетно пытается заглушить хриплые выдохи, когда гордыня в девчонке наконец сломается. Он хотел, чтобы она сама, униженно преступив через своё «нельзя», попросила его о передышке.              Но дело было не только в её слабости. Скарамучча начал отчётливо понимать: этот лабиринт бесконечен. Ирминсуль намеренно истощает их, водя кругами и высасывая последние капли энергии. Продолжать этот бессмысленный марш-бросок, пока Люмин окончательно не превратится в труп, становилось глупее с каждым пройденным шагом.              Не выдержав этой бессмысленной траты ресурсов, он резко замер на месте, даже не оборачиваясь. Этот жест был бессловесным, но непререкаемым приказом остановиться. Звенящую, полную немых вопросов тишину каверны Сказитель оборвал раздражённым, недовольным вздохом:              — Героизм не жмёт, балласт? — он наконец повернул к ней бледное лицо, окинув её насмешливым взглядом. — Долго собираешься продолжать делать вид, что не устала?              — Вовсе не… — изголодавшийся мозг по привычке попытался выдать очередную, защитную ложь, но Люмин вовремя одёрнула себя. Гордость сейчас была худшим помощником. — Ты… ты прав… Пожалуй… мне нужно передохнуть.              Они как раз поравнялись с уцелевшим зданием. Скарамучча снова шумно, с демонстративным недовольством выдохнул и первым ступил на массивную каменную плиту у порога. Едва его подошва коснулась подножия, древние механизмы, уловив вибрацию, глухо, натужно заскрежетали. Тяжёлая каменная дверь нехотя раздвинулась по обе стороны, уходя прямо в пазы стен и открывая им проход во внутренний, застоявшийся полумрак покинутого дома.              Внутри не было окон, а единственными источниками света оставались тусклые, пожелтевшие от времени и сырости кристаллы. Казалось, обычные светлячки из реального мира и те горят в разы ярче. Архаичные лампы с вживлёнными в них светоносными минералами отбрасывали на стены и пол лишь размытые, умирающие блики. Некоторые из них были небрежно сброшены на ковёр, другие сиротливо пылились на скособоченных книжных полках, третьи — прикреплены к каменной кладке, словно застывшие капли мёртвого солнца.              Сказитель одним плавным движением и изящным перебором пальцев зажёг над ладонью оранжевый огонёк. Мрачную комнату тут же резкой вспышкой залило яркое, жаркое сияние. Этот агрессивный свет болезненно, до слёз ударил по глазам.              В просторном зале царил самый настоящий, застывший в веках хаос. Повсюду мёртвым ворохом валялись разорванные книги; из тёмных ниш помещения повалились напольные вазы, обнажив сухие, скрюченные корни комнатных растений, которые никогда больше не увидят солнца. Кое-где тяжёлые книжные шкафы рухнули на пол под весом сильного толчка, а под ногами опасно поблёскивали осколки стекла от декоративных резервуаров, когда-то покоившихся на верхних ярусах.              Их окружала покрытая слоем пыли, опрокинутая мебель: двухместный диван без мягкой обивки, кресло, пара низких тумб и массивные книжные стеллажи, вытесанные из цельного чёрного камня. Чуть поодаль, в густых тенях, угадывался поворот к лестнице, ведущей на второй этаж, а прямо напротив неё чернела широкая каменная арка.              — Пошли, — коротко, сухим приказом бросил Сказитель              Он первым направился обследовать первый этаж, заставляя парящий над ладонью Пиро-огонёк и саму Люмин следовать за ним.              За аркой открылась просторная кухня, перевёрнутая вверх дном. Все шкафы стояли распахнутыми, словно здесь в спешке собирали припасы. Изуродованная печь из тёмного сплава выглядела жутко: на неё явно рухнул массивный обломок потолка, отчего толстый, закалённый металл уродливо согнулся под чудовищным весом. Обеденная зона, состоящая из тяжёлого каменного стола и шести стульев, когда-то занимавшая центр комнаты, теперь превратилась в мебельную груду, отброшенную взрывной волной к дальней стене.              — Поищем еды, — бесстрастно, словно отдавая приказ пустоте, проговорил юноша.              Он ленивым взмахом руки отправил плавающий Пиро-огонёк вверх, заставив его зависнуть прямо под потолком и заливать кухню ровным тёплым светом. Освободив ладонь, Сказитель по-хозяйски направился к ближайшему распахнутому шкафу. Он бесцеремонно запустил руку в тёмное нутро полки, на ощупь перебирая покрытые вековой пылью предметы в поисках чего-то съедобного.              — Думаешь, даже если мы здесь что-то найдём, это вообще можно будет есть? — тихо, почти безжизненно спросила Люмин. Она тяжело оперлась плечом о каменный косяк арки — непослушные ноги держали её всё хуже, грозя вот-вот подогнуться.              — Если это консервы, то да, — отозвался он, даже не соизволив обернуться. В глубине шкафа раздался глухой, зловещий стук переставляемых жестяных банок. — Не забывай: Ирминсулю невыгодно, чтобы ты умерла.              В ответ юноша услышал лишь тихое, шаркающее шуршание подошв: Люмин, едва волоча ноги по ледяному полу, упорно уходила на противоположную сторону кухни. Не желая принимать от него помощь, она принялась выдвигать ящики один за другим.              Наконец, её пальцы наткнулись на холодный металл. В глубине одного из покорёженных шкафов, среди истлевших пустых коробок, затаился тяжёлый цилиндрический контейнер из матовой стали, запечатанный со всех сторон. Никаких этикеток — лишь выбитый на крышке порядковый номер партии.              — Нашла что-то? — Скарамучча бесшумно вырос за её плечом, заставив девушку крупно содрогнуться от своего резкого появления. Парящий под потолком Пиро-огонёк послушно сдвинулся вслед за своим хозяином, бросая на них длинные, изломанные силуэты.              Его внимательный, сканирующий взгляд скользнул по жестяному тубусу в её дрожащих руках.              — Похоже на армейский паёк, — Люмин с трудом поддела ногтем герметичный шов.              Старая сталь поддалась с тихим, свистящим шипением, выпуская наружу застоявшийся воздух. Внутри обнаружились серые, плотные галеты из выращенного в лабораториях грибного мицелия и застывшие в масле волокна синтетического мяса. Плод чистой алхимии погибшего королевства — безвкусный, сухой, но способный дать человеческому телу необходимые калории.              Юноша брезгливо прищурился, вдохнув далеко не самый приятный, химический запах. У Люмин же, мечтающей просто набить живот, и неважно чем, неосознанно выделилось больше слюны.              Сказитель равнодушно фыркнул, считав эту жалкую, предсказуемую реакцию человеческого организма. Потеряв к ней всякий интерес, он резко развернулся на пятках и направился обратно к своим шкафчикам. Юноша бесстрастно продолжил рыться в тёмных полках, шурша вековой пылью и полностью предоставив Путешественницу её скромной, суррогатной трапезе.              Люмин, изо всех сил стараясь придерживаться каких-никаких манер, принялась торопливо уплетать пласты сублимированной еды. По форме они напоминали длинные тонкие чипсы, но были настолько сухими, что едва не рассыпались прямо в пальцах. Первые куски залетели в желудок практически нежёваными — дикий голод взял своё. Но стоило организму получить необходимый минимум, как вкусовые рецепторы потребовали наконец распробовать пищу.              Путешественница положила очередное волокно на язык, и он тут же отозвался тягучей, болючей вспышкой: мокрая плоть до сих пор не зажила после их недавней страстной стычки со Скарамуччей. Сжав зубы и превозмогая эту саднящую боль, Люмин надкусила галету. Прессованный мицелий с неприятным, сухим хрустом поддался, оставляя на языке отчётливый, химический привкус алхимии. Еда была абсолютно пресной и по консистенции напоминала пережжённую солому.              Когда паёк был безжалостно уничтожен, а девушка с трудом сглотнула последний сухой комок, по жилам наконец разлился долгожданный прилив жизненных сил. Как ни странно, к ней вернулось чувство сытости — для насыщения хватило всего одного контейнера.              Она окинула Сказителя коротким, изучающим взглядом — юноша всё так же методично копался в ящиках, демонстративно игнорируя её присутствие. Скомкав и отбросив в сторону пустой жестяной тубус, Люмин вернулась к поискам со своей стороны погрома.              Вскоре с ревизией заброшенной кухни было покончено. Улов оказался скромным: среди хлама они сумели откопать ещё один точно такой же паёк и одну плотно запечатанную банку с непонятным, глухо перекатывающимся внутри содержимым. На её тусклом металле была грубо выбита цифра «11». Негусто, но если растягивать, на пару дней такого количества провизии вполне должно было хватить. В их положении — лучший расклад из возможных.              Забрав припасы, спутники направились к лестнице на второй этаж в поисках места для ночлега. Наверху их встретил узкий, короткий коридор, упирающийся в небольшую залу. Здесь царил точно такой же хаос, как и внизу: горы пожелтевших скомканных книг и расколотые цветочные горшки с давно истлевшими стеблями.              Из коридора вели две двери в отдельные комнаты. Люмин заглянула в обе: в первой стояла массивная двуспальная кровать, во второй — вплотную к стене сиротливо жалась одноместная. Ни подушек, ни одеял прежние хозяева не оставили, словно спасались бегством в глубокой ночи — на голых, просевших матрасах лежали лишь серые от времени, покрытые пылью простыни. Ткань выглядела застарелой, безжизненной и неприятно хрустела под пальцами, напоминая сухой пергамент.              И всё же спать здесь, под крышей, было в разы лучше, чем на голой, промёрзшей земле в скоплении папоротников.              У девушки отчего-то пробежалась волна врезавшихся в органы мурашек.              Люмин начала готовить двуспальную кровать ко сну. Подцепив пальцами серую ткань, она сорвала простынь с матраса и спустилась вниз, к выходу на «улицу». Там, под мёртвым, фосфоресцирующим свечением корней, девушка с силой несколько раз встряхнула полотно, закашливаясь от поднявшегося облака пыли. К счастью, обошлось без приключений.              Вернувшись в спальню второго этажа, она аккуратно разгладила ладонями очищенную ткань, заправляя постель. Матрас поддался под её весом, мягкость манила в свои объятия, обещая сладкий, наконец-то комфортный сон. Пусть на пыльной и грязной, но всё же на кровати.              Но хрупкую, едва зародившуюся идиллию безжалостно разрезал ледяной приказ, донёсшийся из густой темноты дверного проёма:              — Сядь ко мне спиной.              Люмин резко обернулась, едва не запутавшись в подоле собственного платья. От неожиданности сердце ухнуло куда-то вниз — увлёкшись уборкой, она совсем позабыла о присутствии своего спутника. Скарамучча неподвижно стоял в дверях, скрестив руки на груди. Тёмные ткани его инадзумских одежд почти полностью сливались с полумраком, а парящий над плечом Пиро-огонёк выхватывал из темноты лишь бледное, абсолютно серьёзное лицо с непроницаемым взглядом.              — Э?.. — глупо, по-детски вырвалось у неё, пока она пыталась разгадать его намерения. — Зачем это?              Юноша сделал медленный, плавный шаг вглубь комнаты. Он остановился у самого края наспех заправленной постели, нависая над ней безмолвной угрозой.              — Сядь. Ко мне. Спиной, — раздельно, с нажимом повторил он. Этот тон не терпел даже намёка на возражение.              — Л… ладно, — выдавила она из себя, сдаваясь под давлением его застывшего взгляда.              Люмин поспешно стянула сапоги, оголив колени и синеватые лодыжки. Забравшись на середину кровати, она послушно села в позу лотоса, силой заставляя себя неотрывно смотреть в пустую, бездушную стену перед собой. В ту же секунду тишину спальни нарушил шорох плотной ткани и тихий, глухой перестук снимаемых деталей сложного облачения. Внезапная догадка ослепительной вспышкой пронзила её сознание, заставив волоски на коже встать дыбом.              Её осенило.              Не удержавшись, Люмин резко, сорвав дыхание, повернула голову и замерла. Скарамучча стоял к ней полубоком, уверенными, обыденными движениями стягивая с себя верхние слои кимоно.              «Неужели… опять?» — паническая мысль заколотилась в висках, выжигая остатки хладнокровия.              Неужели он снова собирается наброситься на неё, как в лагере? Снова сорвётся, сожмёт её бёдра и станет силой вытряхивать из неё эмоции ради очередного перелива элементалей?              Едва Сказитель почувствовал на себе её пристальный, испуганный взгляд и начал медленно оборачиваться, Люмин отвернулась обратно к стене. Стыд обжёг изнутри, и она прижала ладони к полыхнувшим щекам, пытаясь спрятать собственное замешательство.              Стоп. Почему она вообще чувствовала себя неловко?              Стоило ли сейчас что-то вообще спрашивать? Спросить, что он творит? Броситься прочь к лестнице? Потребовать, чтобы он остановился?              Мысли крутились в голове бесконечным, неостановимым вихрем, лишая чувства истекающего времени. Сердце раненой птицей колотилось в рёбра, адреналин сильными, болезненными толчками ударял в виски, а где-то глубоко внизу живота — вопреки всей её логике и страху — зарождалось непривычное, блуждающее, пугающе-сладкое тепло. Эта вязкая, горячая волна медленно растекалась по бёдрам, заставляя кожу покрываться мурашками.              Не успела она принять хоть какое-то решение, как за спиной раздался зловещий скрип старых пружин — матрас ощутимо прогнулся под весом юноши. Люмин всем телом почувствовала, как он медленно, с гипнотической неспешностью придвигается ближе. Делал он это бесшумно, точно хищник, загнавший жертву в угол.              Он снова зажмёт её в тиски. И снова она ничего не сможет с этим сделать.              «Беги!» — слишком поздно и беспомощно пронеслось в мыслях. Опоздала. Люмин зажмурилась, каждую долю секунды ожидая почувствовать, как его прохладные, не знающие пощады пальцы грубо сомкнутся на её талии или вопьются сквозь ткань платья прямо в живот. Она уже мысленно сжалась, приготовившись к этой сладковато-острой боли.              В панической попытке отпрянуть в сторону она резко дёрнулась, но замерла на полувдохе.              Вместо чужого лица или хватающих за бёдра рук её боковое зрение уловило лишь затылок Сказителя. Он просто ровно сел позади неё, повернувшись к ней своей обнажённой, бледной спиной.              «Дура», — мысленно припечатала себя Люмин, готовая сквозь землю провалиться от стыда.              Опасность миновала. Осознав, что нового круга грубого насилия не будет, девушка неосознанно потянулась назад, расслабляясь в ответном порыве. Стоило их обнажённым участкам кожи соприкоснуться, как в неё мощным потоком хлынула сила Сёки но Ками. Энергия заструилась по её телу знакомой, покалывающей вены волной, принося с собой терпимую, едва заметную боль и… странное, пугающе глубокое удовольствие. Это ощущение напоминало блаженство после горячих источников — когда напряжение отпускает измученные, зажатые мышцы.              Она шумно, облегчённо выдохнула, чувствуя, как усталость испаряется из каждой клеточки тела. Но за этим выдохом тут же последовал неприятный, ревностный укол где-то под сердцем. Его причину Люмин не могла объяснить даже самой себе.              Ну почему… Почему Предвестник вечно молчит? Мог бы ведь просто предупредить, что собирается сделать. И тогда ей не пришлось бы переживать эту бурю ошеломления, в панике мечась мыслями в попытках найти хоть какой-то способ выбраться из очередного нарыва мужских, сильных тисков.              В этой статичной позе было мало интимного, но девушка всё равно чувствовала странные покалывания, отзывающиеся глубоко внизу живота тянущей, сладкой истомой. Люмин чувствовала переборы мужских спинных мышц, перекаты лопаток, и прохладу, объявшую её кожу и даже участки сквозь платье. Он был напряжён, и его спина неестественно прямилась.              Если так подумать… Что сам Сказитель чувствует при переливах? В прошлый раз, когда они «играли», он буквально выпытывал у неё каждое признание о её ощущениях, но она так и не нашла в себе смелости спросить его то же в ответ. Вспоминая выражение его лица в лагере — сдерживаемые эмоции, сведённые к переносице брови, дрожь… Неужели ему… тоже приятно?              «Что за рассуждения?», — яростно одёрнула себя Люмин, мысленно давая себе пощёчину.              Какая, к чёрту, вообще разница? Для него вся эта близость — не более чем единственный способ выбраться из петель. Способ выжить. Она мысленно схватила свои внезапно опошлившиеся, предательские образы и грубо швырнула их в самый пыльный, тёмный угол своего разума.              Поток стихийных элементалей оставался ровным и плотным. Истощённое тело девушки постепенно, глоток за глотком, заполнялось чужой, пульсирующей жизненной энергией. Правда, судя по скорости поглощения силы, сидеть неподвижно в такой позе им предстояло ещё добрую половину часа, если не больше.              — Я хочу спать одна, — внезапно, как выстрел, прервала она затянувшуюся тишину, отчаянно пытаясь выбить себе хотя бы несколько часов, чтобы побыть в одиночестве и разложить мысли по полочкам.              Мужская лопатка, прижатая к её оголенной спине, еле заметно дёрнулась от этого заявления.              — Что, опять? — в его голосе проскользнуло искреннее, усталое раздражение. Бывший Предвестник даже не обернулся, продолжая цедить слова в пустоту перед собой. — Не понимаешь, что оставаться одной — это опасно? Обычно у смертных инстинкт самосохранения через край хлещет. Ты же упорно каждый раз доказываешь мне обратное. Или я поторопился, посчитав тебя человеком?              — Мы же решили — Ирминсуль не хочет моей смерти, — упрямо, с вызовом напомнила Люмин. Она до боли сжала челюсти, заставляя свой голос звучать твёрдо и независимо.              — Не хочет, — легко согласился он, но в его обманчиво мягкой интонации зловеще скрестились два тяжёлых клинка. — Но что ему мешает переломать тебе ноги? Смерти не наступит, зато мне придётся тащить тебя на себе. Думаешь, мне оно надо?              — Я и сама могу постоять за себя!              — До сих пор хочешь тешить себя и меня притворным героизмом? Что ж, — Сказитель глубоко, угрожающе вдохнул, и его лопатки за спиной Люмин хищно расправились. — Давай проверим это.              В ту же секунду его прохладная, жёсткая ладонь мёртвой хваткой впилась в девичье запястье. Скарамучча резко развернулся, разрывая контакт спина к спине. От этого стремительного движения Люмин даже не успела ничего сообразить — реальность крутанулась перед глазами. Юноша одним сильным толчком повалил её на постель, навалившись сверху и впечатывая её хрупкое тело в старый матрас, а перехваченную руку пригвоздил к простыням над её головой. Его правая нога врезалась девушке между бёдер, разделяя женское сокровенное с его коленом парой сантиметров.              Люмин испуганно распахнула янтарные глаза, ловя ртом воздух. Как только к ней вернулась способность дышать, она инстинктивно вскинула свободную руку, упираясь ладонью в его обнажённое, напряжённое плечо. Кожа Сказителя была гладкой и обжигающе-горячей от бушующих внутри элементалей, и потеснить его вес было всё равно что попытаться в одиночку повалить каменную скалу.              Раз уж сдвинуть его бы не получилось, она решила ударить по-другому. Острые женские ногти с силой впились в податливую плоть его плеча. Кожа под её пальцами сначала пошла бледными, желтушными от давления пятнами, а в следующее мгновение Люмин рванула руку вниз, разрывая кожу. По её пальцам, пачкая ладонь, лениво потекла синяя, холодная чужая кровь.              Сказитель лишь раздражённо, пренебрежительно цыкнул сквозь зубы, едва заметно поморщившись. Перехватив свободной ладонью её бунтующее запястье, он без труда завёл обе её руки над головой, вжимая их в матрас. Он полностью заблокировал любое её сопротивление.              Теперь его взгляду открылась абсолютно беспомощная, слабая человеческая девчонка, чьё тело под его весом было полностью обезоружено, распластано и открыто. Люмин обречённо, задыхаясь от унижения, смотрела в его спокойные, безжизненные глаза, чем неописуемо забавляла. Все её хаотично мечущиеся мысли были видны как на ладони. Скарамучча без труда читал по девичьему лицу, бегающим зрачкам, прерывистым вздохам и дрожи губ: «Ударить его ногой?», «Вцепиться зубами прямо в глотку, если приблизится?», «Шарахнуть в лицо электро вспышкой?».              Смешная. До безумия глупая и предсказуемая, не оставляющая попытки поиграть в бессмертную воительницу.              — Ну что? — он опасно, непозволительно низко склонился к её лицу, обдав дыханием иссушенные губы. — Сможешь выбраться — так уж и быть, дам тебе побыть одной, «героиня».              Она не собиралась сдаваться. Пусть эта близость и близость его колена, бесстыдно врезавшегося прямо между её бёдер, заставляли сердце испуганно догонять пульс, Люмин не на шутку разозлилась. Сказитель изрядно надоел ей своими вечными издевательствами и этой привычкой прижимать её без малейшей возможности сдвинуться.              Пользуясь тем, что его нога делила её бёдра, Люмин рванула свободную левую ногу вверх. Превозмогая сопротивление его веса, она упёрлась согнутым коленом прямо в его обнажённую, бледную грудь, создавая между их лицами спасительную дистанцию. Этот резкий, силовой толчок заставил Скарамуччу на секунду потерять баланс — то ли от хлынувшего потока элементалей, то ли от досадной оплошности, которую он опрометчиво допустил, слишком уверовав в свою абсолютную власть над ней. Поймав мимолётное замешательство, Путешественница среагировала молниеносно: она создала вокруг своих запястий плотные Анемо-кольца и заставила их расшириться. Ветряное давление заставило пальцы Предвестника разомкнуться, и Люмин мгновенно вырвала руки. Она не оттолкнула его полностью — вместо этого её правая ладонь опустилась с глухим шлепком на мужское плечо, удерживая юношу на расстоянии, точь-в-точь как заклинивший рычаг.              Щёки Люмин пылали отчаянным, яростным румянцем, но взгляд янтарных глаз сделался прямым, колючим и вызывающе уверенным.              [https://vk.com/wall-209721230_144]              Сказитель замер, и его глаза опасно сузились, наслаждаясь зрелищем. На тонких губах заиграло упоение происходящим. Он ждал от неё чего угодно: привычной паники, злости или очередных тщетных попыток глупо поёрзать под его весом. Но этот прямой, почти интимный вызов застал его врасплох. Его взгляд мазнул по её пылающему лицу, опустился к пальцам, которые крепко, до побелевших суставов впивались в его кожу, и в глубине зрачков чёрной лавой заворочалось что-то тёмное, маниакальное — то самое вожделение, которое он всеми силами пытался удержать под контролем. И всё же это упрямое, яростное сопротивление его драгоценного балласта вызывало у юноши искреннее, злое веселье.              Скарамучча брезгливо, резким рывком дёрнул плечом, разрывая её захват, и единым слитным движением поднялся с кровати. От этой внезапной вспышки парящий под потолком Пиро-огонёк испуганно качнулся, швырнув по стенам спальни длинные, изломанные тени.              Тяжёлую, рваную одышку, повисшую в наэлектризованной тишине спальни, Сказитель прервал коротким, хлёстким, как удар бича, смешком. Окинув распростёртую на простынях девушку ледяным взглядом, он процедил:              — Раз уж ты настолько полна сил… Наслаждайся своим одиночеством.              Он резко развернулся, единым махом подобрал с пола свои брошенные одежды и стремительным, летящим шагом вышел вон. Пиро-огонёк послушно вылетел за ним. Каменная дверь с глухим, тяжёлым стуком закрылась за его спиной, отсекая спальню от коридора.              Люмин осталась одна в звенящей темноте.             

***

                    Уснуть не получалось. Она измученно ворочалась на пыльном матрасе, и каждые несколько минут из её груди вырывался томный, прерывистый вздох. Из-за их недавней стычки тело Люмин было до краёв переполнено бурлящими элементалями и чужой божественной мощью. Энергия пульсировала под её кожей, заставляя кровь бежать быстрее. Вся усталость, накопленная за день, бесследно растворилась, точно капля чернил в чистой воде.              Но гораздо хуже этого — мысли о Сказителе.              Чёрт возьми, она просто не могла перестать думать о нём. Перед глазами, отпечатавшись на внутренней стороне век, стоял его потемневший взгляд и хищная, издевательская полуулыбка, обнажённый торс, напряжённые мышцы груди… Но сильнее всего Люмин терзало одно навязчивое, пугающее откровение — понимание того, что юноша отпрянул сам.              Те Анемо-кольца, которые она соткала вокруг своих зажатых запястий, были сотворены в панике, наспех, и были слишком слабыми. Она сделала ставку лишь на скорость и неожиданность манёвра, совершенно не позаботившись о силе давления. Скарамучча, способный управлять стихиями на уровне Архонтов, мог с лёгкостью раздавить этот жалкий ветерок. Или, чему бы она ни капли не удивилась, — просто проигнорировать его, даже не заметив.              Но он разомкнул пальцы. Он отступил в ту самую секунду, когда она бросила ему вызов.              Это ни за что не смогло бы его остановить. Только если сам Сказитель сознательно не захотел поддаться.              Но пугало и сводило с ума не только это. Люмин раз за разом возвращалась мыслями к его мягким, плавным движениям, изящным переборам пальцев и утончённой, аристократической мимике. В памяти всплывало, как каждый раз, стоило её взгляду коснуться юноши, ей казалось, будто она наблюдает за смертельно опасным, но завораживающе прекрасным представлением в театре. Скарамучча двигался с пластикой безупречного божественного изваяния, и эта тёмная, порочная магия заставляла Люмин возвращаться к нему глазами снова и снова, затягивая в омут, из которого у неё уже не было сил выбраться.              Но и это было далеко не всё — её кожа хранила память об их прикосновениях, а сознание, словно запертое в замкнутом круге, безостановочно провоцировало и выводило перед глазами картинки и фантомные ощущения их близости против воли. Едва Люмин прикрывала глаза, как всё тело вспоминало пульсацию мышц на его обнажённой спине, сильные, безжалостно перехватывающие ладони на запястьях и это чужое колено, без стеснения врезавшееся прямо между её бёдер.              В полумраке заброшенной спальни она невольно возвращалась к ласкам призрака из прошлых иллюзий, созданного по подобию Скарамуччи, где она сама, изнывая от страсти, прижималась сокровенным к твёрдому телу. И, Архонты её побери, сейчас ей до безумия хотелось сделать то же самое с настоящим Скарамуччей. Она одновременно и корила себя за то, что не воспользовалась возможностью мгновением ранее, и злилась на саму себя за эти порочные мысли.              С этим противным, вредным, абсолютно невыносимым Фатуи.              Почему?.. Ну почему она не могла переключить мысли на что-то другое? На что угодно! О Паймон, которая наверняка сходит с ума от безвестности; о взволнованной толпе у стойки Катерины, об обещании, которое дала; о благах цивилизации, в конце концов — ведь она впервые за долгое время лежала на мягкой, пусть и пыльной постели. Лица друзей, образы городов, привычный Тейват — всё блекло, стиралось и осыпалось прахом, не в силах конкурировать с этим наваждением.              В голове звенела пустота. Никаких мыслей, кроме бывшего Предвестника. Кроме того, как отчаянно и сильно она хотела прижаться к нему снова. В памяти калейдоскопом крутились их поцелуи — эти жадные, грязные столкновения, в которых он делал ей больно. И эта боль, смешанная с привкусом крови на языке, сейчас казалась ей самым желанным, единственным наркотиком.              Девушка, окончательно проиграв эту войну с собственной плотью, потянулась руками к подолу платья. Она медленно, затаив дыхание, задрала ткань, обнажая в непроглядной темноте спальни свои бёдра. На бледной коже до сих пор отчётливо темнели тонкие отметины — синяки, в точности повторяющие нажимы его сильных пальцев. Клеймо… сладкое, манящее воспоминаниями, на её теле.              Люмин сделала прерывистый вдох и самым нежным, едва ощутимым движением провела кончиками пальцев по багровым отметинам, едва задевая невесомые пушковые волоски. От этого тактильного контраста по телу мгновенно прошлась обжигающая лавина колючих мурашек, заставив лоно сжаться в первом, голодном и мучительном спазме.                                      «Нет!»

«Нет!»

            

«Нет!»                              

            «Люмин, ты полная, сумасшедшая идиотка! О чём ты вообще думаешь?!»              Но в этот самый момент в голову, точно разряд молнии, ударило окончательное, трезвое и от этого ещё более страшное осознание: она хочет. Хочет до тремора в пальцах. До бурления жидкого вожделения внутри матки. И если она позволит себе сделать хотя бы ещё одно скользящее движение вниз — плотина рухнет, и остановиться она уже не сможет. Порочный круг замкнётся, превращая её в рабыню собственного желания.              Нельзя. Ни в коем случае нельзя поддаваться этой постыдной слабости.              Но как уснуть?.. Как заставить себя закрыть глаза, если это извращённое желание, этот невыносимый, зудящий жар полностью подчинили себе её тело?              Ей нельзя было терять контроль над разумом. Но правда заключалась в том, что Люмин подписала себе приговор гораздо раньше — в тот самый миг, когда опустилась на матрас, и её первой, самой осознанной мыслью стал… Фатуи.              Мастурбация. Такое грязное слово, обнажающее всё то порочное, что человек прячет на самом дне своей души. Ведь именно в этот интимный момент, оставаясь наедине с темнотой, ты неизбежно думаешь о чём-то запретном. О чём-то извращённом и грязном. О чём-то, в чём никогда не признаешься под пытками — о своей личной, индивидуальной, тёмной стороне Луны.              И о чём — о ком? — будет думать она, если окончательно сдастся на милость этой темноты?              Скарамучча… Сказитель, чьё истинное призвание и проклятие — переписывать чужие судьбы. Тень этого фатума в конце концов сокрушила его самого, превратив Бога в бродягу без прошлого. И какая же злая ирония крылась в том, что прямо сейчас он… мысли о нём безжалостно переписывали её собственное тело. Её душу. Заставляли плавиться изнутри.              Глубоко внутри Люмин снова болезненно уколола непонятная, ревностная обида.              А ведь он… он целовался с ней так вожделенно, так безумно и страстно, словно сам стоял на краю гибели, оба раза. Для неё — чистой, неопытной девственницы, от которой Паймон в реальном мире не отходила ни на шаг, этот опыт был первым.              Предвестник… он стал её первым мужчиной. И её первый раз — то сакральное, хрупкое откровение, которое навеки врезается в память до самого конца жизни, — она разделила с этим пугающим, прекрасным монстром. С ним.              Ей не с чем было сравнивать, но это грязное, опасное, балансирующее на грани насилия столкновение… оно было чертовски, умопомрачительно приятным. Разум истошно кричал о смертельной опасности, но плоть запомнила этот вкус.              Люмин перевернулась на бок, подтянув колени к груди, и неосознанно, в полузабытьи просунула плотную ткань платья глубоко между бёдер. Сгорая от выжигающего лёгкие стыда, она принялась тесно, судорожно прижимать измятый подол к своему пульсирующему, изнывающему от влаги естеству. Ткань натирала нежную кожу, имитируя чужое, выдуманное её истосковавшимся разумом давление. Её тело вожделело, требовало и умоляло о близости с самым страшным, безжалостным и эгоистичным существом, которое она встречала за всё время своих долгих странствий по Тейвату.              «Остановись… Люмин… Остановись… Прошу тебя…» — беспомощно, тихими слезами плакал в темноте здравый смысл, но пальцы лишь крепче сжимали платье, заставляя девушку до боли вжиматься в матрас в поисках постыдной разрядки.              Она больше не могла терпеть этот зудящий, плавящий кости голод. Люмин обняла собственный живот предплечьем — именно там, где касался её Сказитель на зелёной поляне, грубо прижимая к своему телу, насильно вливая свою жизненную энергию. Отдавая себя. Оставленные им тёмные следы неприятно заныли от давления, но всю физическую боль мгновенно стёрло первое, скользящее прикосновение её собственных тёплых пальцев к набухшему клитору и влажным складкам кожи.              Разум окончательно затуманился, утягивая её на самое дно эротического транса. Из последних, тающих сил Люмин заставляла себя держать остатки самоконтроля в узде, зажимая рот, утыкаясь лицом в изгиб плеча, молясь лишь об одном — чтобы в пустоту не прорвалось ни единого предательского стона, ни одного рваного, прерывистого и слишком откровенного выдоха.              Пальцы в крупной, неостановимой дрожи принялись выполнять приказы жаждущего близости, изнывающего тела. Каждое новое, круговое движение отзывалось горячей волной, которая чистым электрическим разрядом прошивала позвоночник снизу вверх, ослепительными вспышками взрываясь в голове и отдаваясь в самые кончики пальцев на ногах.              Она дрочила на эти грязные воспоминания, выстраивая в темноте порочные, развратные фантазии о том, кто прямо сейчас сидел по другую сторону каменной стены. О мужчине, который мог слышать её и знать слишком многое. Знать всё о ней.              Но даже будь эта догадка правдой — она бы не смогла остановиться. Напротив, острое осознание этой опасной, постыдной близости, эта грань ментального вуайеризма возбуждала её только сильнее, толкая пальцы двигаться быстрее.              Густая краска смущения заливала щёки, уши и шею, выдавая весь тот внутренний кошмар, который творился в её голове. Если бы Сказитель прямо сейчас бесшумно перешагнул порог комнаты и зажёг свой Пиро-огонёк… Даже если бы она успела отдёрнуть руки и замереть в самой невинной позе, безмолвно крича «Я ничем таким не занималась», этот пунцовый румянец выдал бы её интимное преступление с потрохами.              Ей было до омерзения, до тошноты стыдно за собственное падение. Но её тело, перекачанное чужой… нет, — концентрированной энергией её безответного, жестокого, но так отчаянно желанного мужчины, больше не подчинялось слабому голосу разума.              Вместо того чтобы остановиться и спастись, пальцы Люмин скользили по влажной плоти всё быстрее и быстрее, увязая в обильной смазке, рождённой этим унизительным пожаром.              Так ли она когда-то представляла свою первую любовь? Как и все девственно чистые, наивные девушки, жаждущие сказок, она жила тайными мечтами встретить нежного, искренне любящего её рыцаря, готового ради её улыбки перевернуть весь мир. Ей хотелось, чтобы он целовал её трепетно, ласкал со всей благоговейной мягкостью и обожанием, которые только испытывал к ней.              Такого, как та иллюзорная, покорная фальшивка, созданная когда-то артериями по подобию Предвестника.              Но перед глазами упорно всплывал вовсе не тот изнеженный, идеальный фантом из поля интейватов, который когда-то вкрадчиво шептал ей лживые признания. Нет.              Она ласкала себя, вспоминая, как настоящий Скарамучча — этот жестокий, непредсказуемый Фатуи — вероломно, шаг за шагом ломал её границы. В памяти вспыхивали его сильные пальцы, оставляющие несмываемые синяки на её бёдрах, тяжесть его колена, бесстыдно врезавшегося прямо между ног, и его искусанные, злые губы, пахнущие элементальными частицами. Её клитор пульсировал от каждого воспоминания о перекатах его спинных и грудных мышц, когда они сидели кожа к коже — и мгновениями ранее в этой комнате, и тогда, на поляне в чаще Апам. Люмин до безумия, до дрожи в коленях хотела, чтобы эти прохладные руки сейчас нещадно сжимали её талию, до хруста рёбер вбивая слабое тело в матрас.              Возбуждение росло лавиной, становясь невыносимым, почти болезненным. Горячая кровь прилила к низу живота, лоно сводило частыми, голодными спазмами, а изнутри выталкивало всё новые капли тягучей, естественной влаги. Ткань платья, зажатая между бёдер, натирала набухшую кожу, доводя Люмин до исступления.              Она была на самой грани. Разум плавился, превращаясь в жидкий огонь.              Но она не могла кончить. Не могла. Она относилась к себе слишком бережно, слишком мягко. Её собственные пальцы не могли подарить ей финал, потому что её извращённому желанию требовалось совсем другое. Ей нужна была его жестокость.              Осознав это, Путешественница, тяжело дыша, оторвала левую руку от живота. Она с силой вонзилась пальцами и ладонью прямо в потемневшие очертания мужских рук, рассекавших её бёдра. Люмин безжалостно сдавила собственную плоть, намеренно причиняя себе острую боль — ведь она прекрасно понимала, что настоящий Скарамучча никогда не оставил бы её без этого.              И тело мгновенно отозвалось. То, чего она так дико жаждала, наконец обрушилось на неё — вожделенный, сладкий экстаз.              В её сознании наперекор угасающей воле и остаткам гордости, тихим, но пронзительным эхом пронёсся его воображаемый голос: «Кончи для меня, дрянь…»              Это и стало последней точкой.              Задыхаясь, Люмин резко вскинула руку, которой только что сжимала бедро, к лицу и до синяков, со слепым остервенением укусила собственное запястье. Она зажала зубами кожу, заглушая рвущийся наружу, победный и позорный крик, пока пальцы делали несколько последних, быстрых, давящих движений в пульсирующей влаге.              Нервную систему прошило мощнейшим разрядом. Люмин резко, струной выгнулась на пыльных простынях, содрогаясь в конвульсиях беззвучного, высасывающего душу оргазма. Каждая клеточка её существа вспыхнула чистым, первобытным удовольствием, смешанным с липким, невыносимым отчаянием. Волна экстаза прокатилась от лона до кончиков пальцев, заставляя мышцы сжиматься вокруг её собственной испачканной ладони.              Когда финальная вспышка утихла, Люмин бессильно рухнула лицом в матрас. Тяжёлая одышка медленно растворялась в тишине заброшенной спальни.              Она получила то, чего так неистово требовало её предательское тело, но теперь, лёжа в темноте, Люмин чувствовала себя полностью раздавленной собственной порочностью. Её запретное вожделение, исток которого она не понимала до сих пор… или боялась признать, — пустил корни слишком глубоко. За каменной стеной по-прежнему царила мёртвая, зловещая тишина.              Кое-как спрятав лицо в согнутых локтях и даже не найдя в себе сил натянуть обратно подол платья, Люмин сама не заметила, как провалилась в глубокий, тяжёлый сон.             

***

                    Новый день в искажённом коридоре петли не принёс с собой ни солнечного света, ни утренней прохлады — всё то же вечное, мёртвенное голубое свечение артерий скупо пробивалось через редкие проломы в обсидиановых стенах и потолке.              Люмин проснулась с непривычным ощущением абсолютной физической бодрости: ночной перелив энергии и сытный ужин полностью восстановили её тело. Лодыжки больше не ныли, а в венах бурлила чистая стихийная сила. Вот только ментально она чувствовала себя заживо погребённой под грузом ночных воспоминаний.              С трудом заставив себя подняться, она наспех привела в порядок помятое платье. На бёдрах, прямо поверх старых синяков Скарамуччи, теперь багровели свежие следы от её собственных ногтей — безжалостное напоминание о ночном позоре. Люмин одёрнула подол, надёжно скрывая их от чужих глаз, и вышла в коридор.              Сказитель уже ждал её у выхода из заброшенного дома. Он успел полностью одеться, вернув на место все детали своего громоздкого облачения, и выглядел безупречно, холодно и собранно. О его ночной наготе и разорванном плече напоминала лишь едва заметная, засохшая синяя полоса крови, растёкшаяся от прикосновений раненого тела к ткани.              Едва Люмин переступила порог, она тут же поймала его взор и пугливо уставилась в глухой угол каверны, отчаянно боясь выдать себя.              — Выспалась, балласт? — он окинул её быстрым, изучающим взглядом сквозь призму своего неизменного высокомерия.              Люмин показалось, что его прищуренные глаза на долю секунды задержались на её искусанном, покрасневшем запястье. Но Сказитель ничего не сказал. Развернувшись, он хладнокровно бросил:              — Пошли. Кажется, впереди наконец появился выход.              Сердце Люмин сделало трусливый, болезненный кульбит, оборвавшись куда-то в желудок. Он… действительно не заметил? Не услышал того, чем она занималась ночью?              Ей оставалось только слепо надеяться на это спасительное неведение. Там, в взбудораженном моменте, мысль о его близости только сильнее разжигало извращённое вожделение. Но сейчас… сейчас от этих воспоминаний становилось невыносимо, до тошноты стыдно. Ей хотелось заживо похоронить себя в обломках этого мёртвого королевства, провалиться сквозь обсидиановые плиты пола, лишь бы никогда больше не пересекаться с ним взглядом.              Они прошли всего пару поворотов, когда серые, давящие стены жилых кварталов резко раздвинулись, открывая тупик. Впереди переливалась бледным светом массивная железная дверь — вход в следующую комнату-ловушку. Её окружало одеяло мельтешащих частиц Бездны, создавая ощущение, что они стоят на самом пороге портала в преисподнюю. Люмин до боли сжала кулаки и сделала решительный шаг к роковому порогу.              Она и представить себе не могла, насколько жестоко её ночное, совершенно необдуманное и постыдное решение сыграет против неё же. Точнее — она даже не догадывалась, как Сказитель использует факт её порочного срыва. Он хладнокровно, с довольной улыбкой выставит это грязное знание на их общую шахматную доску, превратив её позор в ключевую фигуру. Фигуру, способную одним-единственным безжалостным ходом навсегда уничтожить все её защитные барьеры и растоптать остатки гордости.