щёки твои красные

Море к вечеру улеглось и едва шумело, накатывая на берег ленивыми, почти беззвучными волнами. Высоко над водой стояла полная луна и стелила по чёрной ряби длинную дрожащую дорожку, а позади, со стороны виллы, где они остановились, тянуло тёплым жёлтым светом из окон и от развешанных по террасе маленьких фонариков. Песок под ладонями за день прогрелся насквозь и всё ещё держал мягкое и ненавязчивое тепло.  На небольшом укромном пляже при вилле не было ни души, кроме них двоих. Ну и Лео, который из годовалого щенка хоть и успел повзрослеть, но так и остался с шилом в одном месте, и сейчас самозабвенно, швыряясь мокрым песком во все стороны, у кромки воды выкапывал какую-то здоровенную яму, что только хвост сверху торчал. Макс сидел на песке, обхватив руками колени, и без особой цели наблюдал за вознёй неугомонного пса. Рядом, опираясь на локти и вытянув ноги к воде, расположился Шарль, и его плечо привычно прижималось к боку Макса. Шарль о чём-то лениво рассказывал, перескакивая с одного на другое, и Макс слушал вполуха, больше ловя сам звук его голоса, чем смысл слов. Шарль, не глядя и не прерывая своей болтовни, поднял руку и поправил Максу за ухом смешно торчащую после купания прядь, мазнул костяшками по скуле, по краю челюсти. Прикосновение вышло до того привычным и домашним, что Макс лишь прикрыл глаза и чуть подался щекой навстречу ладони, как делал это сотни раз. А ведь когда-то он бы только смущённо спрятал глаза, просто замер бы под прикосновением и, вероятно, перестал бы дышать. Кажется, он даже припоминал парочку именно таких ситуаций.  Странно было вспоминать того себя теперь, отсюда, с тёплого песка, из-под чужой ласковой руки. Каким вечно напряжённым и закрытым он был, каким недоверчивым. Как искал подвох в каждом жесте и отсчитывал срок, когда всё хорошее, что ему по какой-то причине досталось, схлопнется, оставляя его ни с чем. Дорога от того застенчивого до этого расслабленного парня на ночном пляже заняла два года, и Макс помнил её почти по дням, потому что первый из этих дней начался с того, что, едва они успели проснуться тогда, на узкой кровати Макса, жмущиеся друг к другу, чтобы банально не свалиться, Шарль попросту не оставил ему выбора. В то первое утро после долгого, выпотрошившего обоих разговора никуда вставать не хотелось совершенно. Оба были уставшие, даже измотанные, и будильник проигнорировать хотелось до безумия. Оба упрямо сопротивлялись звуку, поджимаясь поближе, перепутавшись руками и ногами так, что сразу было не разобрать, где чьё. Максу было особенно тяжело, у него опухли глаза после ночных слёз, что Шарль впоследствии, конечно, нашёл милым и забавным, но вот в моменте те едва разлипались. Он бы и не силился даже встать, если бы не думал о том, что в пятнадцати минутах отсюда ждал Лео и хотел гулять.  Прилагая какие-то просто колоссальные усилия, он всё-таки разлепил глаза и тут же упёрся взглядом в спящее лицо напротив. Шарль во сне чуть морщился от звука, елозил, придвигаясь, но просыпаться даже не думал. Лежал себе, сопел, обдавая горячим дыханием Максу ключицу, и одна его рука то и дело щекотно сжималась на чужом боку.  Лёгкие выпустили воздух чуть неровно, и Макс в каком-то непонятном самому себе порыве потянулся ближе, утыкаясь носом Шарлю в щёку и притираясь. Шарль был здесь, с ним, после всего, что он рассказал. Он вроде бы должен был понять ещё ночью, но тогда голова была перегружена всем и сразу, а сейчас был только Шарль. Совсем рядышком и забавным образом совершенно непробиваемый будильниками. Впрочем, вопреки этому, на чужое движение он отреагировал куда охотнее, чем на раздражающий телефон, который так и надрывался на фоне.  Веки приоткрылись, но он толком ничего не увидел — Макс уткнулся в него слишком близко — и только покрепче сжал тёплое тело в руках.  — Доброе утро, cherí, — чтобы знать, что щёки Макса вспыхнули, ему даже не нужно было это видеть. Он только повернул голову, мазнув губами по линии челюсти и длинно выдохнул. — Ради бога, выключи будильник, — он сморщил лицо и снова поцеловал удачно попавшуюся щёку, когда Макс вслепую потянулся к тумбочке.  — Доброе утро, — запоздало отозвался Макс, лишь когда наконец удалось попасть пальцем по экрану в нужное место. — Нам нужно вставать.  — Не нужно, — Шарль опять недовольно сморщился и зацепился за спину Макса посильнее. — У тебя у самого глаза до конца не открываются, будто две равиольки. Смешно выглядишь, — по-доброму посмеивался Шарль, а Макс только вздыхал.  — Там Лео ждёт, — с этим поспорить было уже нельзя, особенно когда Макс так прямо об этом напомнил. — И ничего не равиоли, умоюсь, и пройдёт.  Не прошло. Он плескал себе в лицо холодной водой, наспех выпил чашку кофе, но всё равно глаза остались слегка опухшие, и Макс бы даже расстроился из-за этого, если бы только Шарль не зацеловал его всего, извиняясь за глупую шутку.  Перед выходом он совершил последнюю попытку умыться, а когда вернулся из ванной, Шарль уже стоял в дверях, держа в руках две сумки: ту, что с вещами, и ту, что с учебниками. Стоял и смотрел спокойно, будто так и было задумано с самого начала. Макс открыл рот. Внутри уже сложилась целая речь про то, что они ещё ни о каком переезде точно не договорились, что аренда в любом случае за месяц оплачена, что нельзя вот так с порога взять и перевезти его в другое место. Он набрал воздуха, поднял на Шарля взгляд и встретил невозмутимые, чуть смеющиеся глаза. И закрыл рот обратно. Несмотря на все рациональные доводы, спорить не хотелось совершенно. Хотелось наоборот, чтобы эти сумки и правда уехали к Шарлю, чтобы не нужно было больше возвращаться в незнакомую, наспех снятую квартиру и сидеть там в одиночку между голых стен. Макс посмотрел ещё немного, а потом просто молча натянул кроссовки и пошёл за Шарлем к выходу, чувствуя, как тот доволен этой своей маленькой, хитрой выходкой. Залог за досрочное расторжение Шарль внёс сам тем же днём, не слушая ни единого возражения, и Макса на ту полуторку больше не пустил. Вещей у Макса было всего ничего, и они растворились в большой квартире Шарля почти бесследно: пара футболок на полке, учебники по ветеринарии корешок к корешку с книгами Шарля, зубная щётка в стакане рядом с чужой. Несмотря на то, что место ощущалось родным, почти как дом, поначалу Макс всё равно ходил по этим просторным светлым комнатам осторожно, не до конца ощущая, что он тут по-настоящему жил.  Но Шарль методично растаскивал его по всему дому: вешал его куртку у входа на видное место, двигал его кружку в первый ряд, до кучи разбрасывал ещё и чужие вещи по всему пентхаусу, что бедный Макс вечно ничего не мог найти из своей немногочисленной одежды, да ещё вынужден был прибирать весь этот беспорядок. Шарль только смеялся и настаивал, что не случится ровным счётом ничего, если футболка повисит на спинке, а не в шкафу. Макс прибирал, прибирал, пока не замотался. И однажды с тихим удивлением поймал себя на том, что и правда: даже если дом не вылизан до блеска, он всё равно дом. И если он устал, если уже тянуло в сон после работы, можно было просто оставить футболку висеть на стуле до завтра, и ничего не будет. Максимум, что случится, Шарль ещё штаны туда докинет и носки разбросает. А если подождать ещё полдня, то Шарль и вовсе сам уберёт — он же ведь и насвинячил.  Наряду с нескончаемыми попытками приучить Макса не дёргаться из-за каждой крошки, Шарль взялся и за другой намеченный план. Кровать у Шарля была широкая, даже почти чересчур, и места хватало, чтобы спать порознь, не касаясь. Но Шарль каждую ночь подгребал Макса к себе, оплетал руками и ногами, утыкался носом в загривок и так и засыпал, прижавшись вплотную, грудью к спине, дыша Максу в самый затылок. В итоге по ощущениям они ютились на этой здоровенной кровати ничуть не меньше, чем на узкой кровати в съёмной квартире.  Засыпать и просыпаться вот так, каждый божий день в чужом тепле, в плотном коконе из чьих-то рук, оказалось так приятно, что Макс, почти всю жизнь проживший один и вообще не имевший привычки подстраивать режим сна под других людей, неожиданно обнаружил, что делал теперь ровно это. Если Шарль задерживался на фотосессии под вечер или на интервью, Макс тоже себя чем-то занимал, терпеливо дожидаясь, когда можно будет вместе пойти спать. Если Шарль наоборот был уставший и сонный, Макс хвостиком плёлся за ним в спальню даже в девять вечера, забирался к нему под одеяло и преспокойно засыпал. А потом и просыпался тоже вместе.  Случались утра, когда вставать не хотелось вовсе. Шарль просыпался первым, лежал, подперев голову рукой, и подолгу разглядывал спящего Макса, водил пальцем по его подбородку, по пушистым бровям, по линии скулы, пока тот не начинал недовольно морщиться и отмахиваться сквозь сон. Тогда Шарль ловил эту ленивую руку, целовал по очереди костяшки, раскрытую ладонь, запястье с проступающими голубыми венками, и Макс, ещё толком не проснувшись, расплывался в сонной беззащитной улыбке. В такие минуты Шарлю казалось, он готов отдать все свои титулы разом за одно только право будить его так каждое утро до конца жизни. До конца жизни было бы и правда очень здорово, но вместе с тем Шарль понимал — да, Максу легче с ним, но рисковать, что тот мог чёрт-те что думать про себя тихонечко, он больше не хотел. Он боялся сделать что-то не так и снова случайно поставить Макса в ситуацию, где тому захочется сделать ноги, и самым разумным казалось обратиться за помощью к специалисту, чтобы расставил все неровно стоящие кирпичики в его голове.  Идею Шарль подал осторожно, как-то вечером, поглаживая Макса по волосам у себя на коленях. Сказал, что готов оплатить, готов и отвозить, и забирать, готов сидеть в коридоре всё время, если так будет спокойнее, но решать, конечно, только Максу. И всё время, пока говорил, он украдкой следил за чужим лицом, потому что в глубине души был почти уверен, что тот откажется, замкнётся, обронит короткое «не надо» и сбежит от этого разговора в свою раковину. Макс не отказался. То есть, конечно, «не надо меня никуда возить, я взрослый мужик» Шарль в любом случае услышал. Но над основным предложением Макс подумал пару секунд, глядя в потолок, и кивнул. И по тому, как у Шарля чуть дрогнули и расслабились плечи, понял, до чего тот переживал на самом деле. Сама терапия пошла куда тяжелее этого согласия. Макс прекрасно понимал умом, что психотерапевт — это врач, что его работа в том и состоит, чтобы помогать на основе того, что ему говорят, что зажиматься тут нечего. Но одно дело понимать, и совсем другое сидеть в мягком кресле напротив незнакомого человека и пытаться выдавить из себя хоть слово. Поначалу не выходило почти ничего. В голове намертво стоял барьер, не позволяющий вытянуть из себя ничего по делу. Макс не укладывал в голове, как вообще можно вот так доверить что-то настолько личное постороннему, который ни близким другом, ни даже приятелем ему становиться не собирался и не мог. Но психотерапевт на то и психотерапевт, чтобы таких, как Макс, щёлкать. И медленно, сеанс за сеансом, нащупала к Максу подход. Научилась задавать вопросы так, чтобы на них было легче отвечать, давал молчать, сколько потребуется, не лез напролом. И постепенно, незаметно для самого Макса, лёд тронулся. Сначала по слову, потом по фразе, потом и целыми кусками того, что Макс в полной мере рассказал одному только Шарлю. Легче от этого становилось не сразу, но постепенно, по шажочку, и Макс был безмерно за это своему врачу благодарен.  Дома Шарль не выспрашивал ничего. Это было их негласным уговором, и Шарль держал его свято: встречал Макса после сеанса у клиники, забирал, несмотря на «не надо, я взрослый мужик», вёз домой и молчал, ни единым словом не призывая рассказывать, как у них там проходил разбор полётов.  И, наверное, именно поэтому Максу временами самому хотелось чем-то поделиться. Однажды, уже на пороге, стягивая ботинки, он вдруг обронил, что сегодня впервые проговорил вслух на сеансе то, как отец его избивал. Сказал буднично, в сторону, разглядывая шнурки, но Шарль не мог не заметить, что такой разговор с посторонним надавил на Макса сильнее, чем он показывал. Он подошёл сзади, обнял, прижался губами к виску и так держал тёплыми руками поперёк груди, пока сердцебиение под ладонями не выровнялось.  Шарль пару раз осторожно спрашивал, не хотел ли Макс, чтобы он сходил с ним вместе, посидел бы в коридоре за дверью или, если так можно, то рядом с ним, чтобы было полегче. Макс пока не хотел, справлялся сам, но то, что Шарль предлагал, что держал наготове своё плечо, делало эти походы к врачу куда менее эмоционально выматывающими. Простое понимание, что вне зависимости от того, что ему придётся пережить в кабинете психотерапевта, дома его будут ждать и поддерживать, облегчало любой рассказ о собственном детстве. С новыми людьми перемены проступали медленнее, но всё-таки проступали. Сам по себе Макс так и остался закрытым и тихим, в большой компании по-прежнему предпочитал слушать, а не говорить, и с малознакомыми держался сдержанно. Однако со временем даже общение в новых компаниях приобрело другой формат: стоило рядом оказаться Шарлю, и Макс расслаблялся. Под его ладонью на пояснице, под ласковым взглядом, Макс выдыхал, чувствовал, как внутренняя скованность как-то сама отступала, и общался с чужими людьми вполне нормально, мог поддержать разговор, если хотел, отвечал более развёрнуто, чем обычно, иногда даже сам что-то спрашивал, чего раньше за собой и припомнить не мог.  Однажды на ужине с новыми спонсорами команды, в зале, полном незнакомых, но чрезвычайно важных людей, куда Шарль без задней мысли притащил его, Макс поначалу совсем стушевался, ушёл в себя и больше помалкивал, обводя пальцем узор на скатерти. И Шарль весь вечер не убирал руки с его колена, то поглаживал большим пальцем, то переплетал их пальцы под скатертью. Макс вроде и замечал само действие, но эффект просматривал куда менее внимательно. Только вот к десерту он уже сам говорил сидящей напротив паре про собственную работу, рассказывал забавные ситуации со своенравными и до смешного нелепыми щенками, говорил живо и складно, и пара слушала с интересом, и соседи тоже подтянулись и сфокусировали внимание на этих историях. И Шарль слушал его с удовольствием и нескрываемым обожанием, так и продолжая поглаживать его колено под столом.  Уже возле машины Макс сам потянулся ближе, зацепился за лацканы пиджака и уронил голову Шарлю на плечо. Он по-честному устал. По собственным меркам, он непомерно много говорил и с большим количеством людей, а это, как оказалось, требовало много энергии.  — Сил нет, я не затыкался весь вечер, — руки сползли ниже и зацепились за ткань на талии. — Наверное, и остальных утомил тоже.  — Глупости, — Шарль только прижался губами к его макушке и ободряюще погладил плечи. — Ты рассказывал очень занимательные истории, особенно про того пса, наевшегося Орбиз.  — За столом-то? Отличная история, — Макс вздохнул с лёгкой иронией в голосе, на что Шарль только рассмеялся.  — Зря ты так, всем понравилось тебя слушать. Но мне, конечно, больше всех.  Губы снова прижались к макушке. Шарль никуда его не торопил, раз тому была нужна минутка перевести дух. Он наоборот был счастлив, что Макс устал от разговоров, а не от давящего напряжения и неловкости. Зря он тогда доказывал Шарлю, что никогда не будет болтать без умолку. Как оказалось, безопасная атмосфера, отсутствие недопонимания и терапия за несколько месяцев творили чудеса. Макс преодолевал внутренние рамки одну за другой и просто приходил в норму. Да, может, улыбался он пока только ему, а заодно Дэну с Пьером, как уже хорошо знакомым лицам, но спокойно мог поддерживать самый обычный диалог и с другими, особенно когда рядом был Шарль.  Почему оно было так, Макс не совсем понимал. Может, из-за ощущения поддержки, когда Шарль ненавязчиво придерживал за руку, может, просто из-за собственного чувства влюблённости. Можно было даже спросить психотерапевта, чтобы помог разобраться, как именно это срабатывало. Как и когда вообще Шарль превратился для него в олицетворение безопасности. Он ведь наоборот раньше только и делал, что переживал. Но он и сам заметил, что, когда всё рассказал Шарлю и после этого совершенно ничего не изменилось, его подотпустило. А разбираться глубже он просто не хотел. Не хотел рационализировать собственные чувства к Шарлю, вешать на них клинические объяснения и превращать в исследовательский материал для своего врача.  Ему было достаточно того, что с Шарлем с каждым днём ему просто становилось легче, а тот даже ничего нового и специального для этого не делал. А наедине с ним Макс и вовсе со временем становился другим человеком. Открытым, тёплым, болтливым временами совершенно сверх всякой меры, способным дурачиться, подкалывать, задираться, а иногда даже откровенно выёбываться.  По утрам на общей кухне он спокойно отбирал у Шарля кружку с кофе, отпивал первым и кривился, потому что Шарль клал себе непозволительно много сахара, а Макс сладким любил только какао. Он совал кружку обратно с едва розовыми щеками и картинно ехидным комментарием о том, что неудивительно, что Шарль не переживал, что попа от такого слипнется — не ему же потом ноги раздвигать. Шарль возмущённо отбирал свой кофе, ловил Макса за пояс свободной рукой, притягивал к себе и целовал в нагревшуюся от смущения щёку, в нос, в уголок недовольно поджатых губ, пока тот не сдавался и не начинал улыбаться. С Шарлем он улыбался уже давно легко, охотно, не думая больше ни о чём, кроме тех слов, что сказал ему Шарль про его улыбку. И желанная Шарлем улыбка у Макса выходила широкая, настоящая, до прищуренных глаз и ямочки на щеке. За эту ямочку Шарль готов был на что угодно и при каждом удобном случае целовал её, отчего Макс заливался краской и расплывался ещё шире. Перемену, конечно, замечал не только Шарль. Мама с сестрой чуть ли не хороводы вокруг Шарля водили от радости, что их родной человек перестал быть таким недотрогой, и всё это под закатывающиеся глаза Макса. Старые коллеги, знакомые, изредка пересекавшиеся с Максом, теперь с трудом узнавали в нём прежнего хмурого молчуна, что цедил слова сквозь зубы и зыркал исподлобья. Рядом с Шарлем он оттаивал весь, целиком, отпускал годами зажатые плечи.  Лео, получив в практически неограниченный доступ свою излюбленную няньку, и вовсе теперь стал самым счастливым псом на свете. По утрам выбирал, к кому из двоих залезть под бок, исходя из каких-то своих собачьих соображений. Иногда втискивался между ними прямо в постель, и тогда они оба, не сговариваясь, начинали чесать его за ушами с двух сторон, и щенок жмурился от блаженства, пока Шарль через эту длинную шерстяную сосиску тянулся поцеловать Макса с добрым утром. Вечерами они часто готовили вдвоём, и эта возня на кухне превратилась для Макса в отдельный, тайно любимый ритуал. Он резал овощи, Шарль колдовал над сковородой, и между делом они то и дело сталкивались боками, локтями, бёдрами в узком проходе, и каждое такое касание тянуло за собой ещё одно. Шарль норовил приобнять его со спины, пока тот помешивал что-то в кастрюле, прижаться подбородком к плечу, и Макс, давно к этому привыкший, откидывался затылком ему на грудь и тёрся щекой о щёку.  С каждым таким заходом Макс сам становился инициативнее. Пока вода закипала, или что-то тушилось, или вообще на ровном месте, мог сам поймать Шарля за ворот футболки, притянуть к себе и целовать долго, лениво, прямо посреди кухни, и Шарль, обмякнув под этим поцелуем, бормотал ему в губы, что они никогда не поужинают. Почти всегда оказывался прав — что-то пригорало, переваривалось или просто забывалось в каком-то недоделанном виде, потому что у них возникли занятия поинтересней.  Среди всего этого труднее всего Максу давалось просить о чём-то напрямую. Всю жизнь он привык обходиться сам, ничего ни у кого не клянчить, и поначалу даже простые мелочи вызывали сложности. Он мог молча обнять Шарля сам, но иногда хотелось, чтобы Шарль обнял, погладил по щеке, зацеловал его всего. Просьба о внимании и ласке застревала где-то в горле колючим комом. Шарль то ли читал его насквозь, то ли самому так же не сиделось, и он подхватывал желание без слов: стоило Максу едва качнуться в его сторону, как тот уже раскрывал руки, притягивал к себе, устраивал поудобнее. Со временем Макс осмелел и здесь. Стал сам забираться к Шарлю под бок, сам совал озябшие ладони тому под футболку, на тёплую поясницу, сам перетягивал на себя его тяжёлую руку, чтобы та легла куда нужно.  А если уж в нём оказывался бокал красного — с Шарлем за компанию он изредка соглашался выпить — то он и вовсе мог без зазрения совести забраться на колени и совершенно невозмутимо начать рассказывать, где и сколько раз Шарль теперь должен поцеловать его. Всякий раз эту маленькую дерзость Шарль встречал с такой готовностью, что просить в следующий раз становилось всё легче. Всё дошло до того, что Макс настолько расслабился, что даже с Алекс всё со временем устаканилось до полного, ничем не омрачённого добрососедства. Та обожала Лео, временами забирала его погулять или посидеть у себя, когда оба разъезжались по делам, и Макс, к собственному тихому изумлению, ловил себя на том, что ни малейшей колючей тревоги при ней больше не ощущал. Однажды они вдвоём провозились с Лео на той же набережной добрый час, болтая о всякой ерунде, и Макс сам не заметил, как смеялся в голос над её историями. А вечером, рассказывая об этом Шарлю, поймал на себе такой мягкий взгляд, что снова, как раньше засмущался и зарылся лицом ему в плечо. К середине ноября психотерапевт даже предложила сократить их сеансы до раза в неделю, потому что не видела смысла видеться чаще. Макс всё реже говорил про прошлое и всё чаще перескакивал на Шарля, рассказывал про него, потому что не удерживалось оно за зубами. Ей и правда нечего было с ним проговаривать. Удивительным образом его детская травма толком косвенно или бессознательное на него не влияла, он обо всём знал. Было много рамок, барьеров и ограничений, что он ещё ребёнком себе задал, подстраиваясь под окружающие условия. Были определённые неуверенность и трудности с доверием, которые на деле были больше спровоцированы Микаэлой. Но Макс сам слишком многое осознавал, из-за чего работать было проще. И, конечно, с таким Шарлем рядом, было трудно не чувствовать себя защищённым.  А под самый конец ноября Шарль потащил Макса с собой на Гран-при. Это был уже не первый раз, но в этот раз поездка вышла особенной.  Выходные Шарль вёл идеально с самой первой практики, и к финишу в воскресенье всё уже было решено: он брал и победу, и титул, своё четвёртое чемпионство. Город сиял неоном под чёрным пустынным небом, трасса горела миллионом огней, и в этом разноцветном, гудящем безумии Макс торчал у гаража команды, вцепившись пальцами в собственную куртку, и смотрел на экран, где машина Шарля один за другим проходила последние круги. Обычно он дожидался Шарля где-нибудь в тихом углу паддока, подальше от толпы и камер. Но когда Шарль пересёк линию и по радиосвязи раздался его сорванный, счастливый вопль, что-то внутри Макса попросту сорвалось с привязи. Он сам не понял, как очутился в гуще высыпавшей к закрытому парку команды, как побежал вместе со всеми, подхваченный общим восторгом, к тому месту, где должна была остановиться машина. Команда Шарля знала его уже достаточно давно, ему никто не удивился, и его легко втянули в свою орущую, прыгающую кучу как своего. После завершения круга почёта машина замерла, Шарль выбрался из кокпита, и его тут же поглотила толпа механиков. Он лез к ним через барьер, обнимался, орал что-то неразборчивое, тонул в чужих руках и хлопках по плечам, и Макс стоял в нескольких шагах, среди этих же механиков, и ждал. Терпеливо, со стороны. На деле никакого терпения в нём не осталось ни капли, его распирало изнутри так, что он едва держался на месте, переступал с ноги на ногу и не сводил с Шарля глаз. Но вперёд не лез, потому что всё-таки это была их общая победа в первую очередь.  Напрыгавшись в куче рук, Шарль наконец прорвался к нему. Сгрёб через ограждение, насколько позволял разделявший их барьер, стиснул так, что у Макса перехватило дыхание. Поцеловать хотелось до одури, но он не мог, шлем всё ещё был на нём, только визор поднят. Максу оставалось только прижаться к нему как сумел, обхватить руками за шею и уткнуться куда-то в складку комбинезона на плече. Он хотел поздравить. Хотел сказать, что гордился безмерно, что счастлив, что всегда в него верил. Всё это вертелось на языке, рвалось наружу, и в последний миг перепуталось, сбилось, и вместо всех этих правильных слов Макс выдохнул Шарлю прямо в плечо совсем другое. — Я люблю тебя. Шарль замер. Отстранился рывком, ровно настолько, чтобы заглянуть Максу в лицо из-под поднятого визора, и в его расширившихся глазах плеснулось что-то совершенно ошарашенное. Макс почувствовал, как у него самого жаром заливало щёки, и тут же пожалел, что вообще открыл рот. — Ты сейчас сказал… — договорить Шарлю не дали. Сзади его уже перехватывал распорядитель, тянул за руку к подоспевшему интервьюеру, потому что работа есть работа: его ждали и взвешивание, и камера, и подиум. Макс открыл было рот, не зная даже, что собирался сказать, но Шарля уже разворачивали, уводили, и того смело потоком неотложных обязанностей. И всё-таки он постоянно оборачивался. Через каждые пару шагов выискивал Макса взглядом в толпе, цеплялся за него глазами, будто боялся, что тот растворится. Макса между тем случайно оттеснили механики, отжали на полшага назад, но он никуда не делся, остался стоять там же, красный как помидор, и таращился Шарлю вслед, всё ещё не веря, что и правда это ляпнул прямо вот тут. Шлем Шарль стянул только на взвешивании, мокрые волосы прилипли ко лбу, и весь следующий час он провёл будто в тумане. Положенные интервью, дежурные фразы про команду и стратегию, шампанское на подиуме, тяжесть кубка в руках, рёв трибун под ногами. Он улыбался, отвечал, поднимал трофей над головой, а думал ровно об одном: ему срочно, немедленно нужно к Максу. Потому что Макс только что, у самого парк-фермé, сказал ему те три слова, которые Шарль не слышал от него ещё ни разу. Сказал первым, сам, ни с того ни с сего, а Шарль так растерялся, что даже толком не успел ничего ответить. Стоя на верхней ступени под блестящим дождём конфетти, с тяжёлым кубком в руках, он шарил глазами по запрокинутым лицам внизу, выискивал в этом море одну-единственную растрёпанную макушку и никак не находил. От шампанского щипало глаза, в ушах стоял сплошной рёв, кто-то тряс его за плечи и совал под нос микрофон, а он кивал невпопад и думал только о том, как бы поскорее со всем этим покончить и добраться до Макса. Он ведь специально молчал всё это время. Любил давно, безоговорочно, сам даже не помнил уже, когда точно понял это, но загонять Макса в потенциально неловкую ситуацию своими признаниями не собирался, не торопил, не вешал на него ожидания и не требовал ответа. Давал тому ровно столько места и времени, сколько потребуется, чтобы быть уверенным, что он дозрел до этих слов и будет готов сказать их Шарлю в ответ. И вот Макс дозрел, первый выпалил их в самый неподходящий, самый шумный момент, а Шарль вместо ответа выдал растерянное уточнение, которое ему даже до конца спросить не дали. Каждая минута на подиуме тянулась для него вечностью. Макс ушёл в моторхоум сразу после подиума, куда уходил каждый раз, когда Шарль брал его с собой на этап. После всей церемонии и обязательной пресс-зоны Шарль больше не выдержал. Бросил всё, что мог бросить, и почти бегом рванул через паддок, расталкивая поздравляющих, на ходу отмахиваясь от тех, кто пытался его перехватить, потому что точно знал, где сейчас Макс и что Макс там его ждал. Он влетел в моторхоум растрёпанный, всё ещё в гоночном комбинезоне, приспущенном до пояса. Макс сидел в дальнем углу гостевой зоны, на низком диване, сцепив руки в замок между колен, и при виде Шарля тут же подскочил на ноги, напряжённый, как струна. Шарль подошёл к нему вплотную и остановился. И не нашёл, с чего начать. Голова у него и так после гонки шла кругом, а тут ещё это, и все заготовленные слова разом куда-то подевались. Он постоял секунду, разглядывая взвинченное, ждущее лицо Макса, и решил, что вернее всего просто сказать о своём, чтобы тот наконец перестал так напряжённо смотреть. — То, что ты сказал у подиума… — начал Шарль негромко, чтобы подвести мысль.  — Люблю, да. Сказал, — перебил Макс прежде, чем тот успел договорить. Голос вышел куда тише, чем там, в реве толпы, почти шёпотом, но совершенно однозначным. Макс смотрел прямо, упрямо, чуть вздёрнув подбородок, и не отводил глаз, хотя щёки у него опять предательски заливало краской. Шарль выдохнул, и по лицу его расползлась широкая, бестолково счастливая улыбка. Он шагнул ближе, поймал чужое лицо в обе ладони и большими пальцами огладил скулы. — И я тебя люблю, cherí. Макс смутился окончательно, но улыбнулся в ответ, мягко и открыто, и сам подался Шарлю навстречу. Губы встретились на полпути, неловко и торопливо, и Шарль целовал его так, словно наверстывал всё упущенное на подиуме время, придерживая ладонями за щёки, не давая отстраниться ни на сантиметр. — Люблю, — повторил он Максу в губы, оторвавшись на секунду. Поцеловал ещё раз, в уголок рта, в скулу. — Люблю тебя. Ты даже представить не можешь, как сильно люблю.  И Макс, прижатый к нему, обвитый его руками, впервые за весь этот сумасшедший вечер выдохнул свободно. Шарль притиснул его ещё крепче, зарылся носом в волосы, пропахшие уличной пылью и почти выветрившимся шампунем, и долго не отпускал. От самого Шарля несло шампанским, потом и победой. Липкий, промокший лонгслив холодил Максу ладони, но ему было всё равно. Он только теснее вжимался в это горячее, родное тело и слушал, как заполошно колотилось у Шарля под рёбрами сердце. Макс думал тогда, что никогда ещё не был так счастлив. Позже приятно было узнать, что он мог так думать ещё про множество других моментов, что ждали впереди.  Лео у кромки воды наконец докопал свою яму, гордо отряхнулся, обдав обоих веером песка, и плюхнулся отдыхать прямо на ноги Шарлю. Тот лениво возмутился, снял с себя насквозь мокрого и песочного пса, отправив сначала хотя бы для приличия отмыться, и это вернуло Макса из воспоминаний обратно, на тёплый ночной песок, под бок прижавшегося Шарля. Тот сезон давно остался позади, как и слова, которые тогда дались Максу с немалым трудом. Теперь они произносились легко, и он раздавал их без счёта, совершенно точно зная, что Шарль будет счастлив их услышать и ещё больше будет счастлив сказать их в ответ.  Макс повернул голову, оглядел профиль Шарля, очерченный мягким светом луны, расслабленную линию его плеч, и внутри привычно потеплело. Он качнулся ближе, перекинул ногу через бёдра Шарля, усаживаясь сверху и заслоняя ему собой луну, и поймал чужое лицо в ладони. Большим пальцем провёл по нижней губе, неторопливо, почти нахально, наблюдая, как у Шарля наигранно удивлённо приподнимались брови. — Чего ты? — протянул Макс низко, склоняясь к самому его лицу. — Будто сам об этом не думал.  Он накрыл рот Шарля своим, целуя уверенно, неспешно, ведя ладонью вниз по шее и задавая ритм, а Шарль только подавался следом, растерянно и довольно выдыхая ему в губы. Макс улыбнулся в поцелуй, чувствуя под пальцами, как у того зачастил пульс под кожей. Когда он наконец отстранился, Шарль смотрел на него снизу вверх совершенно поплывшими глазами, и на лице у него застыло то же выражение, с каким он когда-то таращился из-под визора в Вегасе. — Думал, — выдохнул он, всё ещё придерживая Макса за бёдра, и большим пальцем огладил полоску кожи над поясом его шорт. Притянул чуть ближе, понизил голос до тёплого, вкрадчивого, и завалил вместе с собой назад, на тёплый песок, под высокое, усыпанное звёздами небо. — И не только об этом, cherí.  И, несмотря на всю эту новую дерзость, на прошедшие два года и на то, что секунду назад он сам бессовестно дразнил Шарля, от одного простого ласкового словечка щёки у Макса тут же залило знакомым нежным румянцем. Кое-что в нём всё-таки не менялось. И, пожалуй, меняться и не должно было.