щёки твои красные

В новой спальне всё ещё пахло свежей краской и чем-то картонным, нежилым, как пахло любое место, в которое только-только перетащили свои две сумки и не успели обжить. Комната была чуть просторнее прежней, пол под ногами лежал почти новый, светлый, без потёртых дорожек у двери, у небольшого окна стоял аккуратный письменный стол со стулом, и только кровать по-прежнему оставалась узкой, рассчитанной на одного. Но вдвоём они на неё всё-таки поместились, пусть и тесновато. За окном стояла тихая ночь, где-то далеко внизу изредка раздавались приглушённые голоса прохожих, и в комнате было полутемно, горела только одна лампа из трёх, мягкая и жёлтая.  Макс сидел спиной к стене, подтянул колени и сложил ноги в позе лотоса. Шарль устроился сбоку, развернувшись к нему всем корпусом. Макс на него не смотрел, держал взгляд где-то на одеяле перед собой, и Шарль не настаивал. Ему хватало того, что он сам видел Макса целиком, видел напряжённую линию плеч и то, как пальцы у того машинально перебирали край пододеяльника. Если Максу было легче без зрительного контакта, пусть так. Они просидели молча пару минут. Макс сгребал в кучу мысли, прикидывал, с чего вообще начать, чтобы Шарль понял правильно, чтобы потом не пришлось доставать и докручивать недосказанное. Самым разумным казалось начать с детства, и это же было самым тяжёлым. Эту часть он рассказывал только Микаэле, и то урывками, без деталей, скорее просто продемонстрировав всё наглядно на своём теле. Матери и того меньше, больше односложно отвечал на её вопросы, чем говорил сам. А теперь рядом сидел Шарль и заслуживал внятного, целого объяснения. Макс разомкнул губы и плавно втянул воздух. — Когда мне было шесть, мои родители развелись, и я уехал жить с папой, — слова сорвались как-то сами, и Макс даже немного удивился, что начал с настолько далёкого детства. А может, так и было правильнее. Дальше рассказ пошёл сам собой. Первые годы с отцом, что он помнил плохо, размытыми пятнами, всё равно немножко проскочил, но даже из них вытянул хотя бы общее ощущение того времени, обрисовал его как мог. А потом плавно стал переходить к тому, что началось позже, когда сам подрос и начал понимать, в каком состоянии находился отец. В детстве он различал это смутно, по каким-то приметам, которые не мог назвать, но теперь, задним числом, видел всё насквозь и понимал, что именно тогда с тем происходило. Он рассказывал Шарлю всё. Буквально всё, что хранила память. Иногда это были конкретные сцены конкретного дня, вроде того, как он завалил тест по истории и до ужаса не хотел идти домой, из-за чего в итоге опоздал. Отец даже не спросил про оценку. Просто избил за то, что Макс заявился слишком поздно, а ужин на столе у Йоса до сих пор не стоял.  Иногда говорил про животных, которых подбирал по дороге, и вот их он помнил в подробностях: у одного котёнка ухо было с рыжим пятнышком, у другого на задней лапке белела свежая царапина, у третьего просто были очень-очень зелёные глаза. Чуть глуше, обрывками, всплывало другое. Как он со слезами просил отца не выбрасывать на улицу подобранное животное, а в ответ получал только крик, ещё более бешеный, чем обычно. Он рассказывал и показывал, куда отец бил чаще всего. Ладонь сама легла на бок, очертила линию рёбер, и Макс на удивление держал голос таким ровным, будто бы рассказывал вовсе не про себя. Объяснил, что чаще всего доставалось спине, рёбрам и бокам, потому что там следы легче всего оставались скрытыми. Немного реже ногам и ещё реже плечам, потому что летом было жарко и в футболке синяк на плече сразу выдал бы себя. Но случалось и такое, и тогда Макс натягивал кофту с длинным рукавом даже в двадцать пять градусов и потел весь день в духоте, лишь бы никто не увидел и не начал спрашивать. Объяснил, что из-за этого по лицу почти не бил, разве что пощечины или увесистые подзатыльники, от которых в глазах искрило.  Рассказал, что в самом начале, пока был совсем маленький, всерьёз думал, что достаточно просто хорошо себя вести. Слушаться, мыть посуду, помогать по дому. Так ведь делали все дети, поддерживали родителей, накрывали на стол, убирали за собой. Чуть позже понял, что этого мало. Что отца бесила даже его улыбка, потому что улыбался Макс как мама. По матери Йос тосковал, а сына, который напоминал одним своим радостным выражением лица, видеть рядом не мог. Сначала Макс пробовал сопротивляться, потому что не укладывалось в голове, как он должен не улыбаться, не смеяться, не злиться, не повышать, не понижать голос — вообще ничего было нельзя. Просил отца перестать. Перестать пить, перестать орать, перестать его бить. От этого сделал только хуже. Отец заводился сильнее и наказывал теперь ещё и за то, что Макс посмел защищаться. А потом он подрос, психика немного окрепла, реакции перестали хлестать через край, и он наконец сообразил, что свои эмоции в принципе можно отслеживать. И отследил. Перестал улыбаться дома вообще, не смеялся, не задавал лишних вопросов, не лез с разговорами, отвечал коротко и по делу, только когда спрашивали. Научился не плакать, когда больно, потому что слёзы выбешивали отца сильнее всего.  Пояснил и то, что из-за этого стало трудно в школе. Он жил в постоянном напряжении, дома он проводил почти всё время, так что сдержанность въелась намертво и тянулась за ним повсюду, в класс, в коридоры, на улицу. К нему подходили, а он отвечал в одно слово и отворачивался, и постепенно подходить перестали. Макса это уже даже не особо задевало. Он знал, что любые школьные насмешки лучше того, что устроит отец вечером. Чужие косые взгляды можно было перетерпеть. От них хотя бы не оставалось синяков. Объяснил он и то, почему никому ничего не говорил. Учителям, соседям, кому угодно, кто мог бы вмешаться. Сейчас понимал, что это, наверное, было глупо, что можно было найти кого-то, рассказать им или маме, попросить о помощи, что так делать и было правильно. Но отец же внушил, что нужно именно так. Он и делал.  Шарль слушал и по-честному не мог уложить услышанное в голове. Не то чтобы он не верил, верил каждому слову. Просто в сознании не помещалось, как можно настолько хладнокровно, год за годом ломать собственного ребёнка. Как вообще можно руку поднять, когда перед тобой твой маленький, беззащитный ребёнок?  А потом он вспомнил, что такого в мире происходило больше чем достаточно, просто всегда где-то очень далеко от него. Он знал об этом абстрактно, отчислял деньги в фонды защиты детей, подписывал что-то, читал потом отчёты. И ни разу не сталкивался с этим вот так, лоб в лоб, чтобы человек, которого он любил, почти неживым голосом перечислял подобные вещи о собственном детстве. Детство ведь должно было быть другим. Временем, когда человек только начинает развиваться, тянуться к миру, радоваться любой ерунде. Когда можно улыбаться, смеяться, реветь, злиться, спорить, отстаивать своё. Всё это Максу полагалось по умолчанию, и всё это у него отобрали, ещё до того, как он успел понять, что это вообще за эмоции и как ими пользоваться.  Шарль даже не очень понимал, злился ли он. В груди стояло тупое, пустое отчаяние, оно разрасталось от каждого нового слова и перекрывало собой всё остальное. Он смотрел на отрешённый взгляд Макса, направленный куда-то вниз и вперёд, в пустоту перед собой, и не перебивал. Боялся спугнуть, боялся, что любое его слово сейчас прозвучит не так и Макс снова закроется.  Смотрел, как тот машинально провёл ладонью по рёбрам, по месту, где раньше дольше всего держались синяки. И перед глазами тут же встал другой Макс, тот, которого какие-то ублюдки запинали в подворотне из-за десяти тысяч. Тогда Шарль готов был лично переломать им всё, до чего дотянется. А теперь те же самые синяки сами собой дорисовывались на маленьком, не окрепшем, ничем и никем не защищённом мальчике, который натягивал кофту в жару и боялся, что кто-то заметит. Хотелось теперь притянуть сидящего напротив уже давно взрослого парня, отнять руки от всех мест, что он показал, и целовать каждое, пока на коже не отпечатается новое ощущение поверх всех тех старых. Шарль уже знал, что обязательно сделает это, только позже, когда Макс дорасскажет, прийдет в себя, когда будет дома — у Шарля, не в этой чужой квартире — привычно укутанный в заботливые объятия, где ему самое место.  Макс ещё даже не добрался до того, почему сбежал сейчас, но Шарлю это, по правде, было уже почти не нужно. Хватало всего, что он услышал, чтобы понять простую вещь: ни злиться, ни допытываться он больше не сможет. Всё, что Максу было нужно, это чувствовать себя в безопасности. И Шарль совершенно точно знал, что готов дать ему любую безопасность, какая только потребуется, лишь бы тот наконец смог отпустить своё страшное прошлое и не оглядываться на него каждый день. Он понимал, что просто обнять и пообещать, что всё будет хорошо, тут не сработает. Но он был готов оплатить психотерапевта, если Макс захочет. Готов был сам, своим голосом, проговаривать с ним всё, что понадобится, столько, сколько понадобится. Он невольно задумался, как Макс вообще умудрился вырасти таким. Просто замечательным. В нём ведь не было ничего плохого. Да, стеснительный, да, закрытый, что иногда двух слов связать не мог, но живая натура всё равно пробивалась наружу, стоило ему хоть немного начать доверять. Этот вбитый с детства страх, сидящий где-то на фоне, был сложностью, с этим никто не спорил. Но он не делал Макса каким-то неправильным или бракованным. Не Макс выбирал себе такого отца, не он выбирал такое детство, и судить его за это было бы последней несправедливостью. Вместе с тем эта просто бесконечная душераздирающая история подобралась к настоящему, ко встрече с отцом у университета и тому сообщению, что прилетело следом. Макс даже пересказывать его не стал, просто отдал Шарлю телефон, чтобы прочитал сам, и Шарлю стоило больших усилий не набрать номер отправителя прямо сейчас и не высказать всё, что он думал. Он сдержался. Сцепил зубы и вернул телефон обратно, закончив, потому что весь фокус нужно было оставить на Максе. А тот наконец заговорил о себе. О том, что крутилось в голове всю весну, и как только сильнее разрослось после отцовского сообщения. Правда, сказать много он не успел. Горло где-то на середине неуклюжих и скомканных попыток нормально объясниться свело спазмом, и он затих. Он не думал, что говорить об этом окажется так тяжело. Странно было, но всю свою историю, всё этот длинный, мрачный рассказ он выложил почти легко, легче, чем представлял себе. Слова шли сами, ровным потоком, и он едва успевал их догонять, как будто читал чужой текст про чужого мальчика, которого даже не знал. Та часть была уже мёртвой, зарубцевавшейся, пережитой столько раз про себя, что, как выяснилось, ничего уже не задевала внутри при произнесении вслух — а, может, оно так было только из-за того, что рассказывал он Шарлю. Но новый поток вдруг застопорился. Потому что прошлое уже кончилось, и говорить теперь приходилось про сейчас, про то, что творилось в этой самой комнате. Губы чуть приоткрылись, он хотел продолжить, договорить хотя бы, что творилось у него в голове после отцовского сообщения и почти мгновенного, наглядного подтверждения с Алекс наутро, которое легло на давнюю привычную тревогу так гладко, что и щели не осталось. Но слова застряли где-то на полпути, и Макс почувствовал, как пальцы на коленях мелко затряслись сами по себе. Он сжал их в кулаки, чтобы унять, но дрожь только перекинулась выше, к запястьям. Глаза защипало внезапно и горячо. Этого он от себя совсем не ждал, потому что едва ли мог припомнить, когда вообще последний раз плакал. Наверное, ещё ребёнком. А тут защипало под веками, и Макс торопливо опустил голову, уставился в одеяло, надеясь пережать это усилием, как делал всегда. Не получилось. Первая слеза набралась, дрогнула на ресницах и сорвалась, прочертив по щеке короткую горячую линию. Упала на штанину, и на серой ткани медленно расплылось тёмное пятнышко. Макс смотрел на него и не мог поверить, что это с ним происходило. При Шарле.  Он резко отвернул лицо в сторону, к окну, пряча. Сработало то же, что срабатывало всю жизнь: спрятать, не показать, замереть. За слезами всегда шло что-то плохое, он помнил это достаточно хорошо, никакого другого опыта после детства у него в принципе даже близко не было, потому заранее напрягался, готовясь просто машинально. Шарль потянулся к нему сразу же, едва увидел эту дёрнувшуюся в сторону голову. Поднял руку, чтобы развернуть Макса обратно к себе, и Макс вздрогнул. Сжался весь, втянул голову в плечи на какую-то долю секунды, на тот короткий миг, когда рука появилась сбоку в поле зрения и тело по застарелому рефлексу решило, что сейчас ударят. Удара не было. Рука легла мягко, ладонью на щёку, тёплая и спокойная. Но такая автоматическая реакция резанула Шарля так, что у него внутри похолодело. Он только что слушал час про то, откуда взялся этот рефлекс, и теперь увидел его вживую, направленным на собственную поднятую руку. На руку, которой он хотел всего лишь стереть слезу. Он не убрал ладонь. Ни на секунду не задумался о том, чтобы отступить. Наоборот. Он не собирался приучать Макса к тому, что от его движений надо вздрагивать. Не станет он мяться, отдёргиваться, ходить вокруг на цыпочках, будто и впрямь способен причинить вред. Его руки не предназначались, чтобы делать больно, и Макс должен был это знать. Шарль осторожно повернул его лицо обратно к себе. Подтянулся вплотную, сел прямо перед Максом, скрещивая ноги в той же позе, колено к колену, так что теперь они оказались лицом к лицу и деться было некуда. Большими пальцами он бережно собрал влагу под глазами, смахнул её, медленно, по одной стороне, потом по другой. Слёзы всё равно катились, новые набирались следом за стёртыми, и Шарль вытирал и эти, и следующие, и не торопился, не уговаривал перестать. Просто гладил его по скулам, по мокрым щекам, не давая остаться в этом одному. — Ты можешь не продолжать, если не хочешь, — сказал он тихо и наклонился ещё ближе, прижался губами к солёной дорожке на скуле, поцеловал её бережно. Макс зажмурился под этим прикосновением. И в голове у него ничего не складывалось. Ну почему Шарль всё ещё тут? Как он мог не понять, после всего, что Макс на него вывалил? У Макса же одна сплошная травма вместо детства, у него проблемы с доверием, и он дважды без единого слова делал ноги, как последний идиот и трус. С ним было сложно, с ним было невыгодно, и любой нормальный человек давно махнул бы рукой и пошёл жить дальше, к тем, кто своевременно научился правильно реагировать на собственные эмоции и говорить словами через рот.  Макс не желал Шарлю ничего плохого. Себя самого плохим, конечно не считал, нет. Но проблемным он был, тут не поспоришь. Да ведь он даже отталкивал Шарля вовсе не из благородных побуждений, не чтобы тому будет лучше с кем-то другим. Он просто спасал себя, хотя сам уже не понимал, от чего именно бежал. Потому что тот, от кого он бежал, сидел сейчас вплотную и сцеловывал слёзы с его лица. И снова поднялась та же тяжёлая волна, накатила изнутри. Вот привыкнет он к этим рукам, к этим губам, прирастёт к Шарлю всем, чем можно прирасти, перестанет вздрагивать. А потом что? Что будет потом, когда он уже не сможет без этого? — Я никуда не уйду, хорошо? — проговорил Шарль негромко, будто услышал эту мысль прямо у Макса в голове.  И Макс не выдержал. Всего, что он годами держал в себе, оказалось слишком много, оно не помещалось больше нигде, ни в груди, ни в глотке. Он запихивал это внутрь чёрт знает сколько лет, потому что нельзя, потому что за это били, потому что тысяча и один запрет стоял внутри него стеной.  — И к Алекс не уйдешь? — фразу Макс почти выплюнул и резко подался назад, вжимаясь лопатками в стену, лишь бы вывернуться из тёплых ладоней, что всё ещё держали его лицо.  Говорить это в подобном тоне он не планировал, но слова вырвались сами, потому что вся его длинная история вела ровно сюда, в эту точку. Слишком много на свете было тех, кто вырос целым и нормальным. А были ещё такие, как Алекс — не просто хорошие, а абсолютно безупречные, правильные, под стать Шарлю. А он не дотягивал ни до первых, ни до вторых. И именно эта идеальная Алекс всё ещё была тогда у Шарля, а Макс не имел ни малейшего представления почему.  Шарль на секунду растерялся. — Не уйду, — ответил он на автомате, прежде чем успел толком осмыслить вопрос. Лишь секундой позже брови съехались к переносице, когда суть наконец дошла до него целиком. — Причем тут вообще Алекс?  Макс отвёл глаза, упёрся взглядом в смятый край одеяла. Под рёбрами снова поднималось то же мутное, обиженное и злое ощущение, что гнало его прочь всю последнюю неделю. — Я видел, как она выходила утром из твоего дома с Лео, — он поджал губы, и собственный голос показался ему сиплым и чужим. Несколько секунд Шарль молчал, и Макс готов был поклясться, что слышал, как у того в голове проворачивались шестерёнки. — После диплома твоего? — Алекс заглядывала к нему всего раз за последнюю пару месяцев, но Шарлю понадобилась эта пауза, чтобы уложить в голове, что вообще навертел себе Макс. — Я попросил её выгулять Лео, чтобы поехать к тебе сразу с утра. Я волновался за тебя, не мог полночи заснуть, в итоге немного проспал, и чтобы не тратить лишнее время, решил отдать Лео ей. Она по нему скучает, давно просила. Я был уже в машине, когда ты написал про маму, и я вернулся домой.  Голос его звучал так размеренно и ровно, что зацепиться было не за что, ни единой трещинки, в которую получилось бы просунуть сомнение. Всё складывалось до тошноты просто, и от этой простоты Максу делалось только хуже. Шарль вдруг замер целиком, выпрямился и уставился на Макса так, словно до него самого дошло что-то совсем уж дикое. — А ты думал, я что с ней делал? — выговорил он медленно, неотрывно смотря на Макса почти в шоке. — Ты решил, что я позвал её на ночь и мы с ней… — Нет, — выпалил Макс слишком быстро и тут же прикусил губу изнутри, заталкивая рвущееся наружу обратно. — Я не знаю, я не думал, я просто видел, как она вышла из твоего дома.  Глаза опять защипало, остро и горячо, на этот раз от тупой беспомощности и собственного безмозглого идиотизма. Лицо напротив было до того обескураженным и растерянным, что Максу захотелось со всей силы самому себе дать подзатыльник. Шарль полночи не спал, изводился из-за него, поднялся пораньше, лишь бы застать его с самого утра, а он мельком углядел у подъезда Алекс и тут же, ни на миг не усомнившись, слепил про Шарля всё самое поганое, что только сумел. Ни секунды не дал на объяснение, развернулся и сбежал.  Впору было теперь жалеть, что он не приплёлся к Шарлю прямо тогда, ночью, как его и тянуло. Тот всё равно ворочался до утра, и Макс мог бы просто прийти, ткнуться лбом в плечо, и ничего из этого, ни единой минуты, попросту не случилось бы. Нижняя губа предательски задрожала. В который раз он городил в голове свои несуществующие «если бы», нанизывал их одно на другое, а по итогу только и делал, что творил какую-то ерунду, за которую расплачивались теперь уже двое. — Макс, — Шарль снова придвинулся вплотную, поймал его лицо в обе ладони и подушечкой большого пальца осторожно высвободил нижнюю губу, которую тот уже прикусил почти до боли. — Я не спал с ней, не прикасался и даже не думал о ней. И не буду. Я никуда от тебя не уйду, ты понимаешь? Макс не понимал. Очень по-честному уже ничего не понимал.  А Шарль смотрел на него вот так, упрямо, и не отпускал, и сидел, и снова говорил, что не уйдёт, хотя давно должен был понять, что Максу рядом с ним не место, что Макс тут лишний настолько, насколько вообще возможно. И ведь пожалеет ещё об этом своём «не уйду». Макс выкинет однажды какую-нибудь очередную глупость с дуру, и вот тогда Шарль наконец поймёт, отправит его сам и будет прав. Максу до дрожи в пальцах надо было, чтобы Шарль понял сейчас, заранее. Чтобы за милым стесняшкой с покрасневшими глазами, которого хотелось обнять, он разглядел всего Макса, целиком, со всем, что в нём наворочено от самого детства и до этой минуты. И до чего же было обидно, до чего нелепо, что Шарль будто бы не разглядел ничего даже теперь, после всей истории. Макс просто просто уже не справлялся.  Новая волна злости поднялась откуда-то снизу, из-под рёбер. Она ощущалась абсолютно чужой и незнакомой, потому что правильно злиться Макс не умел вовсе. Он всю жизнь заставлял себя оставаться спокойным, гасил злость на корню, прежде чем она успевала подняться, и она всегда слушалась. А сейчас не послушалась. Хлынула наружу первый раз за столько лет, и Макс не узнавал ни себя, ни своего голоса. — Да посмотри ты на меня, — он резко подскочил с кровати, почти отпихнув Шарля рукой с дороги, ткнул себя пальцем в грудь, в самую середину. — Я не такой как ты, у меня никогда не будет таких достижений. И я не буду открытым, не буду улыбаться всем подряд, не буду говорить без умолку. И когда мне страшно, я сначала на это реагирую, а потом уже думаю, что идиот и сделал тебе больно. Дыхание сбилось, пошло короткими загнанными рывками. Грудь ходила ходуном, и он хватал воздух ртом и всё равно не мог надышаться. От этого, и от всего сразу, что взорвалось у него внутри и никак не гасло, голову повело, комната качнулась, стены поплыли куда-то вбок. Руки тряслись, и он не знал, куда их деть, сжимал в кулаки и тут же разжимал, не находя, на чём остановиться. — Посмотри вокруг, на эту квартиру! — голос подскочил почти до крика, дрогнул и сорвался на середине слова, и Макс сам испугался того, как это прозвучало. Внутри всё кипело и хлестало через край, дико, непривычно, и он не знал, куда деть это, как выпустить так, чтобы стало понятно, чтобы до Шарля дошло. И чтоб его самого отпустило. — Она больше прошлой, но всё равно меньше даже твоей спальни. И она даже не моя, у меня вообще ничего нет, я въехал с двумя грёбанными сумками, посмотри! — рука размашисто махнула в воздухе, указывая на две дорожные сумки у кровати. — Да тут даже дивана нет, тут такая же паршивая кровать, как и раньше, на одного человека только. Он стоял посреди комнаты, выпотрошенный, дрожащий, и смотрел на Шарля сверху вниз с какой-то отчаянной мольбой, упрашивая того наконец увидеть, согласиться, признать, что Макс прав, что они и впрямь из разного теста. Шарль сидел и смотрел на срывающегося Макса снизу вверх, и был спокоен, потому что теперь, после всего рассказанного, ему было до конца ясно, почему Макс был такой. Отец, которому полагалось быть для сына первой опорой, защитой, образцом, годами поднимал руку на беззащитного ребёнка за любую живую реакцию. Бил за улыбку. Наказывал за слёзы. Унижал, оскорблял, втаптывал, и всё потому, что мальчишка лицом напоминал ему женщину, которую тот не сумел удержать. В глазах Шарля этот Йос был жалок и звания отца не заслуживал ни на грамм.  А вот Макс был совсем другим. Не таким, как Шарль, верно. Куда лучше. Чистым, настоящим, со своей упрямой мечтой, с хрупким внутренним миром, который выстоял там, где по всей логике вещей должен был осыпаться в труху. Многие на его месте давно спились бы вслед за отцом, пустили бы себя под откос, не вытянули бы и четверти того, через что Максу пришлось пройти. А ему отвесили несправедливо, нечестно много дерьма, ровно потому, что честного и доброго человека всегда проще всего прогнуть под себя и пользоваться.  И внутри у Шарля при этой мысли поднималась тёмная, плотная ярость. Сейчас, глядя на кричащего Макса посреди полупустой комнаты, он жалел только об одном. Что не знал всего этого тогда, у дверей университета, когда стоял в нескольких шагах от Йоса и сдержался. Знал бы — не сдержался. Разбил бы ему лицо на месте, и приличного повода для виду искать бы не стал. Плевать на последствия, на камеры, на заголовки. Плевать на всё. Но это всё было где-то на дне, под внешним спокойствием, и наружу Шарль его не выпустил, потому что Максу сейчас нужно было совсем другое.  Макс был для него удивительный, вот что. Умный, до упрямства целеустремлённый, невероятно сильный, хоть сам об этом похоже даже не подозревал, и при этом трогательный, нежный, добрый до невозможности. И Шарлю даром не сдалось, чтобы тот улыбался всем подряд и тараторил без умолку. Ему хватало того, что Макс научился делать всё это с ним. Шарль ведь приехал за тем, чтобы вдолбить это раз и навсегда: без разницы, какой он. С места Шарль не сдвинется. Только Макс сейчас был явно не в состоянии это услышать с первого раза и осознать.  Он поднялся следом, неспешно, и шагнул ближе, сокращая расстояние, на которое Макс отскочил. — И хорошо, что кровать такая маленькая. Значит, точно рядом со мной спать будешь, — он позволил себе чуть улыбнуться, мягко, разряжая сгустившуюся атмосферу. Но Макс только поджал губы и отвёл взгляд, и Шарль увидел, как у того мгновенно осел весь запал, не найдя ответного отклика. Шутка повисла в пустоте. — Это не смешно, — пробубнил Макс, отводя взгляд ещё дальше. — Я не шучу, — Шарль смотрел ему прямо в лицо, без тени смеха теперь, серьёзно и мягко. — Господи, Макс, причём тут вообще твоя квартира? Он выдохнул устало, и поднял руку, зацепил пальцами шею сзади и зарылся в волосы у него на загривке, придержал бережно. — Я же влюбился в тебя по уши. В щёки твои красные, в улыбку, которая у тебя только по праздникам. А я, знаешь, чего хочу? Хочу, чтобы ты мне улыбался всё время, ты понимаешь? Мне, а не всем подряд, — ладонь соскользнула с шеи ниже, легла Максу на плечо, и Шарль легонько встряхнул его, будто это помогло бы словам уложиться там, где надо. — Ты вообще представляешь, что твоя улыбка делает? Да я же думать ни о чём не могу, так красиво ты улыбаешься. А ты мне про кровать и квартиру. Да в пизду эту квартиру, я тебя хочу, вот такого, какой есть, как мне ещё сказать? Макс молчал. Долго, тяжело, глядя на него во все глаза, то поджимая губы, то отпуская. Внутри у него по-прежнему всё было перевёрнуто, страх никуда не делся, и непонимание тоже, а поверх этого стоял Шарль, до невозможности спокойный, уверенный в каждом своём слове, и эта уверенность сбивала с толку сильнее любых аргументов. Макс всю жизнь знал одно: он проблемный, неуклюжий и все держались от него подальше. А тут ему говорили, что хотели его таким, какой он есть, и это не лезло ни в одну привычную схему. Он искал подвох изо всех сил и не находил, и от этого в груди становилось почти больно, и хотелось одновременно и принять чужие слова, и сбежать опять. — Шарль, ты трёхкратный чемпион мира, — выдавил он наконец, цепляясь за последний довод, за самую простую и очевидную пропасть между ними, которая даже не слишком-то и относилась ко всему, что Шарль сказал.  Этот довод тут же разбился о невозмутимое лицо напротив. — Я знаю. И что? — И ничего, — отозвался Макс почти обиженно, потому что Шарль будто не понимал, какую огромную вещь Макс ему только что сказал. — Ты глупый, — в очередной раз произнёс Шарль ласково, совсем не всерьёз. — Не глупый я, чего вы все обзываетесь? — Макс глянул на него исподлобья, и уголки губ у него предательски дрогнули вверх против воли. — Глупый, если думаешь, что трёхкратный чемпион просто так откажется от того, кого хочет. Так что хватит выпендриваться, — потребовал Шарль, и в голосе у него было столько спокойной твёрдости, что Максу осталось только послушно кивнуть. — И улыбнись мне уже, — он тихо хихикнул, и от этого смешка у Макса что-то отпустило в груди. — Я же вижу, как у тебя губы дрожат. Макс не улыбнулся из чистого упрямства. Вместо этого он шагнул вперёд, преодолевая остатки расстояния между ними, подался к Шарлю и поцеловал его первым. И всё-таки улыбнулся — уже в поцелуй. Шарль этой улыбки не увидел, зато почувствовал её под своими губами, ощутил, как потеплело и смягчилось, и ответил так же.  Притянул его ближе и прижал к себе вплотную. Губы двигались плавно, будто не было криков минутами ранее и всё просто было хорошо и правильно. Шарль несильно прихватил зубами нижнюю губу Макса, следом прошёлся языком, и Макс приоткрыл рот, поддаваясь. Ладонью он упёрся Шарлю в грудь, где под пальцами колотилось чужое сердце, частое и тяжёлое. Они один раз неловко стукнулись зубами, и Макс выдохнул короткий, смущённый смешок прямо в губы. Шарль усмехнулся в ответ, не разрывая поцелуй.  В какой-то момент его губы соскользнули с губ Макса в сторону, на щёку, ещё мокрую и солёную, потом выше, на нос, на скулу, и он принялся осыпать его лёгкими, едва ощутимыми поцелуями, тёплыми, неторопливыми, один за другим. Макс зажмурился и смешно сморщил нос, потому что это было уже слишком: нежности на него обрушилось столько, сколько он не получал за всю жизнь, и тело, привыкшее совсем к другому, попросту не знало, что с ней делать и куда её девать.  Шарль перебрался ниже, к шее, прочертил губами линию челюсти и просто потянул Макса на себя, обхватив обеими руками, одной ладонью между лопаток, другой снова зарывшись в волосы на затылке, притягивая всё ближе, пока между ними не осталось воздуха. Макс обнял его в ответ, обхватил руками за талию, вцепился, и спрятал лицо в сгибе между его шеей и плечом. Уткнулся туда носом, втянул родной запах, и впервые за весь этот вечер плечи у него опустились по-настоящему.  — Ты мой, ладно? — спросил Шарль ему куда-то в висок, и вопрос вышел тихим, чуть неуверенным, совсем не похожим на всё, что он говорил до этого с такой твёрдостью.  У Макса сжалось в груди от того, сколько надежды было втиснуто в эти три слова. — Ладно, — шепнул Макс в ответ, не отрывая лица от его шеи, и закивал, охотно, торопливо, потираясь носом о тёплую кожу. Он ведь и правда хотел этого до одури. Хотел, чтобы Шарль его не отпускал, держал крепко, чтобы, может, даже повторил ещё раз, что Макс теперь его. Несмотря на всё, что Макс натворил, на оба своих позорных побега, Шарль никуда не делся. Сказал прямо, что плевать ему на все доводы, которые Макс с таким отчаянием пытался ему предъявить. И теперь от этого внутри у Макса медленно, помаленечку разворачивалось какое-то совсем новое, странное ощущение абсолютной безопасности.  Он никогда раньше так себя не чувствовал. Полностью защищенным и спокойным в чужих руках, которые держали его крепко и давали обещание, что теперь будет вот так, ничего не требуя взамен.  Макс выдохнул рвано, с дрожью, прокатившейся по всему телу, и прижался ещё теснее, зажмурившись до разноцветных пятен под веками. Глаза уже в третий раз предательски защипало, будто плотина прорвалась, и он только глубже зарылся лицом в шею Шарля, спрятался там. Рука Шарля шевельнулась на его затылке, заскользила вверх-вниз, тёплая, тяжёлая, надёжная, и Макс под ней потихоньку начал оттаивать. — Кстати, если тебе интересно, — тихонько начал Шарль, не переставая гладить его по затылку, — то спать рядом можно и на моей кровати. Лео будет счастлив. И я. — Шарль, я… — Необязательно сейчас, — тут же спохватился он и заговорил быстрее, чтобы Макс, не дай бог, не решил, будто его прямо с порога куда-то вдруг перетаскивали. — Когда захочешь. — Моя квартира оплачена до конца месяца, — пробормотал Макс ему в шею. Это не было прямым согласием, но на отказ походило совсем уж слабо, и оба это услышали. Глупое препятствие, раз уж аренда внесена. — Правда договор на год вперёд, мне нужно будет заплатить, если расторгать раньше. — Макс, если ты захочешь переехать ко мне сегодня, завтра, через неделю, я решу все твои вопросы с договором. Макс перекатывал это в голове несколько секунд. Он сам удумал переехать, сам снял квартиру. Было несправедливо просто скинуть это на Шарля, хотя он прекрасно понимал — тому бы это ничего не стоило. Но разве он должен был отдуваться за всё, что начудил Макс в своём придуманном на коленке побеге? — Это же моя ответственность, — буркнул Макс, не думая отлипать от его шеи ни на сантиметр. — Да дай ты мне о тебе позаботиться, ну в самом деле, — со смешком возмутился Шарль и мягко прижался губами к коже за его ухом. — Ладно, — спорить на самом деле не хотелось, просто было немного неловко принимать помощь.  Шарль на это довольно улыбнулся куда-то ему в волосы и вдохнул полной грудью, впервые за весь долгий вечер по-настоящему свободно. Теперь было можно. Теперь он знал всё, чего Макс боялся, о чём годами молчал и что носил в себе, и этого хватало, чтобы больше никогда не давать ему ни единого повода для сомнений. А заодно напоминать, изо дня в день, снова и снова, сколько понадобится, что любил он его без каких-то условий и оговорок. Просто вот такого Макса. Другого Шарлю не надо было. — Мой, — повторил он ещё раз почти себе под нос, но абсолютно довольный, просто чтобы ещё раз сказать. И Макс опять торопливо закивал и сжал руки вокруг его талии плотнее, утыкаясь лбом ему в плечо. Правда ведь — его.