Sel et Vent

За эти дни «Теневой Клинок» медленно, но упрямо полз к Нассау. Шторм оставил после себя хаос: поломанное рангоутное дерево, порванные паруса, треснувшие реи и постоянную течь в трюме, которую приходилось откачивать вручную. Оставшаяся команда — едва ли половина от прежнего состава — работала без отдыха. Матросы карабкались по вантам, зашивали паруса грубыми стежками, крепили обломки досок на месте выбитых иллюминаторов. Воздух звенел от ругани, стука молотков и скрипа мокрых канатов. Энид впервые увидела, как выглядит настоящая морская работа после бедствия. Не романтические истории в «достоверных книжках», а тяжёлый, изматывающий труд. Люди спали по четыре часа, ели на ходу сухари и солонину, пили пресную воду, которую экономили так, будто она была золотом. Никто не жаловался вслух — капитан не терпела нытья. Сама Уэнс же была везде. Она появлялась на палубе с первыми лучами серого рассвета, в похожей тёмной рубахе, которую дала Энид, только теперь заляпанной смолой и потом. Косы снова были туго заплетены, повязка на голове, оружие за поясом. Она сама лезла на мачту, когда нужно было проверить крепления, сама стояла у штурвала в самые тяжёлые часы, когда ветер менял направление. Голос её разносился над палубой — низкий, хриплый, безжалостный: — Шевелитесь, черви! Или хотите сдохнуть здесь, в двух днях от гавани?! Джон, её заместитель, был по праву её тенью и правой рукой. Он редко повышал голос, но достаточно было одного его взгляда, чтобы матросы подбирались и переставали валять дурака. Вместе с Уэнс они спускались в трюм, проверяли груз, распределяли остатки пресной воды и решали, кого поставить на откачку, а кого — на ремонт такелажа. Джон иногда бросал короткие фразы капитану, и та отвечала кивком или одним словом. Между ними не было нужды в длинных разговорах — они понимали друг друга с полувзгляда. Энид поначалу сидела в каюте, как и было приказано. Но уже на второй день после шторма дверь то и дело оставалась приоткрытой. Сначала она просто стояла у порога, наблюдая. Потом вышла на палубу, держась ближе к юту. Никто её не прогнал. Словно само собой получилось, что её место — рядом с Уэнс. Девушка не мешала. Приносила воду, когда видела, что капитан вытирает пот со лба рукавом. Подавала инструмент Джону, когда тот работал у повреждённой пушки. Матросы косились, но молчали — слово капитана всё ещё было законом. А Уэнс… она не прогоняла. Иногда только хмыкала, когда Энид слишком близко подходила к краю борта, или бросала короткое: — Не путайся под ногами, тепличный цветочек. Но в этих словах уже не было прежней злости. Только усталое предупреждение. Энид видела, как Уэнс работает. Как она, не щадя себя, тянет канат вместе с матросами, как её мышцы напрягаются под мокрой от пота рубахой, как старые шрамы на руках и плечах блестят на солнце. Видела, как капитан стоит у штурвала ночью, освещённая лишь фонарём, и смотрит вперёд, будто может взглядом раздвинуть волны. Видела, как Джон иногда кладёт руку ей на плечо — коротко, по-братски — и она позволяет это, чего не позволила бы никому другому. И сама Энид постепенно перестала быть просто «пленницей». Она уже не дрожала при каждом окрике. Научилась держаться за ванты, когда корабль качало, научилась не пугаться вида крови на руках матросов, которые резали канаты. Запах пороха, соли и пота стал привычным. А запах капитанской одежды, которую она до сих пор носила, — почти родным. На четвёртый день после шторма, хоть капитан и говорила про пару дней, на горизонте показалась земля. Нассау возник из утренней дымки, словно мираж. Сначала — зелёные холмы, потом — силуэты мачт в гавани, десятки, если не сотни кораблей. Беспорядочное нагромождение домов, таверн, складов и укреплений на берегу. Даже с расстояния было видно: это не город, а живое, хаотичное, опасное существо. Уэнс стояла на носу, скрестив руки на груди. Ветер трепал её косы. Рядом, чуть позади, стояла Энид. Джон находился на штурвале. Капитан не обернулась, но заговорила тихо, так, чтобы только Энид услышала: — Вот он. Твой первый настоящий пиратский порт. Держись рядом. И помни всё, что я сказала. Энид кивнула, чувствуя, как сердце начинает биться чаще от волнения. Тепло чужой рубахи на теле, запах Уэнс, тяжёлый взгляд капитана — всё это теперь было её единственной защитой. Корабль медленно входил в гавань под утренним солнцем, и Нассау раскрывал перед ними свои объятия — грязные, пьяные, полные золота и крови. Однако воздух оставался тяжёлым, влажным, пропитанным запахами соли, гниющих водорослей, дыма от кухонь и чего-то сладковато-опасного — то ли от мусора на берегу, то ли от самой жизни порта. Мачты десятков кораблей торчали, словно лес мёртвых деревьев. Между ними сновали шлюпки, слышались крики, смех, ругань и далёкая музыка из таверн. Энид стояла у борта на юте, чуть позади Уэнс. Руки она крепко сжимала на деревянных перилах, чтобы не выдать дрожь. За эти дни она привыкла к ритму корабля, к его постоянному движению, но здесь всё было иначе. Гавань казалась живым, хищным организмом — хаотичным, шумным, готовым проглотить их целиком, не говоря уже о ней. Напряжение в команде нарастало с каждым кабельтовом, который они проходили. Матросы, ещё вчера измотанные ремонтом и откачкой воды, теперь двигались резче, злее. Они бросали короткие взгляды на берег, проверяли оружие за поясом, перешёптывались. Кто-то тихо матерился, кто-то сжимал кулаки. Даже те, кто обычно шутил, замолкли. Все знали: в Нассау после долгого плавания и особенно после шторма корабль — лёгкая добыча. А «Теневой Клинок» выглядел потрёпанным, с потерянной половиной команды. Опасно беззащитно. Уэнс стояла как высеченная из камня. Она все понимала. Спина прямая, руки скрещены на груди, челюсть напряжена. Она не отрывала глаз от причала, где уже собирались любопытные фигуры — оборванные, вооружённые, с жадными глазами. Капитан почти не говорила, только отдавала короткие приказы низким, отрывистым голосом. Энид видела, как у неё на виске пульсирует жилка, как пальцы правой руки то и дело касаются рукояти шпаги. Усталость после шторма никуда не делась, но теперь её сменило что-то острое, хищное — готовность к драке. Даже Джон изменился. Обычно спокойный и веселый, он теперь стоял у штурвала с каменным лицом, глаза прищурены. Он чаще, чем обычно, поглядывал на Уэнс, будто без слов спрашивал ее о чем-то. Когда корабль наконец коснулся причала и матросы бросили швартовы, Джон отдал команду привязать канаты, но голос его звучал жёстче, чем всегда. Энид оглянулась в поисках Аякса. Парень работал среди матросов на баке, помогая закреплять носовые канаты. За последние дни они почти не виделись. Он то был на мачтах, то в трюме, то на вахте. А Энид… к своему стыду, она даже не искала его. Её полностью захватила жизнь корабля — тяжёлая, грубая, настоящая работа людей, которые были частью моря. Она видела, как они чинят то, что казалось безнадёжным, как тянут канаты в унисон, как молча делят последние глотки воды. Это завораживало сильнее, чем любые разговоры с Аяксом. Она всё-таки подошла ближе к нему, когда матросы на секунду остановились. — Аякс… что происходит? — тихо спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Все такие… напряжённые. Это из-за порта? Парень вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Его лицо было усталым, но взгляд, брошенный на неё, всё ещё был тёплым и защитным. Он пожал плечами, коротко и почти виновато. — Нассау есть Нассау, мисс. Здесь всегда так. Особенно когда корабль выглядит… не лучшим образом, — он кивнул в сторону берега. — Держись ближе ко мне, если получится. Не хочу, чтобы ты пропала среди пиратов окончательно. Больше он ничего не сказал. Просто снова пожал плечами, нахмурившись, и вернулся к работе, стараясь оставаться в пределах видимости от Энид. Она поняла: он тоже чувствует опасность и не хочет тратить слова зря. И он переживает за нее, до сих пор. Энид даже на секунду стало стыдно из-за своей легкомысленности за это время. Корабль наконец встал к причалу. Скрип дерева, удары волн о сваи, крики портовых грузчиков. Уэнс первой спрыгнула на деревянный настил. Её сапоги тяжело стукнули по доскам. Она огляделась по сторонам, как волчица, осматривающая новую территорию, и коротко кивнула Джону. Тот на пару минут остался на борту, отдавая последние распоряжения команде. — Энид, — бросила капитан через плечо, не оборачиваясь полностью. Голос был низким и твёрдым. — Рядом. Не отставай ни на шаг. Девушка быстро шагнула следом. Сердце колотилось. Она чувствовала на себе десятки взглядов с берега — оценивающих, голодных, любопытных. Запахи порта ударили сильнее: ром, жареное мясо, немытые тела, порох. Где-то неподалёку раздался пьяный хохот и звон разбитой бутылки. Уэнс шла уверенно, но Энид видела, как напряжены её плечи, как она сканирует каждую тёмную подворотню и каждого человека, который слишком долго задерживает на них взгляд. Джон шёл чуть позади, замыкая небольшую группу. Аякс держался сбоку, стараясь не отставать. Его, к удивлению, тоже взяли с собой. Видимо Джон опасался, что без надзора парень пропадет среди оставшихся без надзора матросов. Но как бы Энид не пыталась отвлечься, Нассау, показывающий свои зубы, завлекал ее больше этих мыслей: они шли по скрипучим доскам причала, лавируя между грудами ящиков, пьяными матросами и подозрительными типами, которые слишком пристально провожали их взглядами. Уэнс шагала впереди, уверенно и жёстко, словно каждый камень под ногами был ее врагом. Джон держался чуть позади Энид, Аякс — сбоку, как верный пёс. Их команда буквально источала настороженность и готовность к бою. Энид не выдержала. Напряжение, висевшее в воздухе, давило на грудь сильнее, чем влажная жара порта. Она слегка замедлила шаг и, полуобернувшись к Джону, тихо спросила: — Джон… почему такая спешка? И почему все… как на иголках? Даже ты. Мужчина кинул быстрый, опасливый взгляд на спину капитана. Уэнс шла на несколько шагов впереди и, казалось, не слушала — но Энид знала, что она слышит всё. Успела понять за неделю наблюдений, что чувства у капитана развиты очень хорошо. Джон же понизил голос до хриплого шёпота, наклонившись ближе, думая, что так капитан ничего не услышит: — Такое наше появление… разгромное, по меркам пиратского братства, — редкость. «Теневой Клинок» всегда выходил победителем из любых стычек. Почти всегда. Лишь однажды корабль выглядел похоже потрёпанным. Это было, когда капитан… ещё совсем неопытная… попыталась проявить голос в Совете. Он говорил быстро, будто боялся, что его прервут: — Она хотела инициировать голосование против власти губернаторов в наших портах. Благие намерения были, девчонка искренне верила, что мы можем быть свободнее. Но у нее не было право говорить и, к тому же, большинство пиратов кормятся из рук этих же толстосумов. Поэтому ее порыв не оценили. А один из молодых капитанов, почти её ровесник, но являющийся гениальным ублюдком, из-за чего мог находиться в Совете, публично насмехался над новенькой. Сказал, что «глупая девчонка не смыслит в настоящих делах братства». Джон усмехнулся уголком рта, но в глазах мелькнула тень старой злости. — Уэнс восприняла это как вызов. Да и любой другой бы воспринял это также. Вызвала его на дуэль. Один на один — всухую победила. Но тот не захотел сдаваться и предложил дуэль капитанов. Она приняла. И проиграла. После чего… Он не успел договорить. — Джон, — раздался низкий, ледяной голос Уэнс. Она даже не обернулась, продолжая идти вперёд, но тон был таким, что у Энид по спине пробежали мурашки. — Если ещё хоть слово скажешь по этой теме, останешься без языка. Прямо здесь. Джон замолчал на полуслове. На его изуродованном лице появилась кривая, виноватая усмешка. Он кинул на Энид быстрый взгляд — мол, прости, девчонка, дальше не могу — и пожал широкими плечами, словно извиняясь. Уэнс наконец чуть повернула голову, бросив на них через плечо тяжёлый взгляд. В её глазах не было ярости — только усталая, холодная сталь и предупреждение. — Хватит болтать. Держись ближе. И не суй нос куда не просят. Энид кивнула, чувствуя, как горят щёки. История, которую почти рассказал Джон, повисла в воздухе недосказанной тяжестью. Она теперь лучше понимала, почему капитан так напряжена. Почему каждый взгляд в их сторону Уэнс встречала как возможную угрозу. И почему даже Джон, её самый близкий человек, замолкал при одном её слове. Она не была глупой и понимала, что у пиратов, скорее всего, такая позорная слабость была неприемлема. Порт шумел вокруг них: где-то пели пьяные песни, где-то звенели монеты, где-то уже начиналась драка, словно не ощущая это напряжение. Запах рома и жареного мяса смешивался с вонью немытых тел и гниющих отбросов. Энид плотнее запахнула на себе рубаху капитана, словно та могла стать щитом. Уэнс свернула в узкий проход между тавернами, ведущий, судя по всему, к нужному месту. Джон и Аякс молча следовали за ними. Давление не спадало — оно только сгущалось, как грозовая туча над Нассау. Они вошли в таверну «Кровавый Якорь» — одно из самых известных и опасных заведений в Нассау. Дверь скрипнула, пропуская их внутрь, и в тот же миг шум в зале, словно по команде, резко оборвался. Сотни глаз — мутных от рома, острых от подозрительности, жадных и любопытных — уставились на вошедших. Кто-то замер с кружкой у рта, кто-то медленно опустил руку к пистолету на поясе. Даже музыка на секунду запнулась: скрипач сбился с такта, и только потом неуверенно продолжил. Воздух внутри был густым от табачного дыма, запаха пролитого рома, жареного мяса и пота. За длинными столами сидели пираты всех мастей: англичане, французы, испанцы, африканцы — все они теперь смотрели на Уэнс и её маленькую группу. Энид почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она инстинктивно придвинулась ближе к капитану. Уэнс же шла вперёд, не замедляя шага, с высоко поднятой головой и рукой на рукояти шпаги. Джон и Аякс держались по бокам, напряжённые, готовые к любой вспышке. Прошла, казалось, целая вечность — хотя на самом деле не больше минуты. Уэнс двигалась к самому дальнему столику в тёмном углу зала, и, словно по невидимому сигналу, таверна снова ожила. Разговоры возобновились, кто-то грубо заржал, зазвенели кружки, заиграла музыка. Всё вернулось в привычное русло хаоса. Энид моргнула, чувствуя себя странно. Как будто они их узнали… или узнали её. И сразу решили, что лучше не обращать внимания. Она молчала, только внимательно наблюдала, стараясь ничего не упустить. Когда их группа наконец достигла дальнего стола, перед ними предстала пара, увлечённо игравшая в кости. Мужчина был невысоким, крепко сложенным, с тёмной загорелой кожей испанца. Его чёрные волосы были перехвачены красной банданой, на поясе висели сразу два пистолета и абордажная сабля, а на жилетке блестели золотые цепочки — явно трофеи. Он выглядел лихим и опасным, совсем не похожим на законопослушного джентльмена. Женщина рядом с ним была высокой, стройной, с такими же тёмными, туго заплетёнными косами, как у Уэнс, и тем же уверенным разворотом плеч. Черты лица — резкие, волевые, с лёгкой насмешкой в уголках губ. Энид замерла, глядя на неё. Сходство было поразительным. Девушка невольно прикрыла ладонью рот, боясь показаться грубой или выдать своё удивление слишком явно. — Уэнсдей! — воскликнула женщина, поднимая глаза от костей. Голос был низким, тёплым, с едва заметным акцентом. — Дочь моя! Она вскочила, обошла стол и без малейшего стеснения крепко обняла Уэнс. Та застыла, как деревянная фигура на носу корабля, но не оттолкнула мать. Мужчина тоже поднялся, широко улыбаясь, и хлопнул дочь по плечу. — Мортиша, любовь моя, не души ребёнка так энергично, а то мне не достанется, — рассмеялся он, но в голосе звучала неподдельная радость. — Дай-ка и мне взглянуть на нашу морскую волчицу. Энид стояла чуть в стороне, наблюдая за этой сценой с лёгким шоком. Среди пиратов, в этой пропитанной ромом и кровью таверне, родители Уэнс вели себя так открыто и нежно, словно находились в гостиной приличного дома. И никого это, похоже, не удивляло. — Матерь… Отец… — пробормотала Уэнс, терпеливо выдерживая объятия. В её голосе сквозило привычное презрение ко всей этой «слащавости», но она отвечала спокойно, почти ласково. — Вижу, вы живы. После радостной встречи начался расспрос. Мортиша усадила всех за стол, заказала ром и еду, не принимая возражений. Она и её муж — капитан Гомес, в настоящем времени целый барон этого города, как вскоре поняла Энид — буквально засыпали Уэнс вопросами о последнем плавании: как прошёл шторм, сколько потеряли людей, что с грузом. Уэнс отвечала коротко, но терпеливо, рассказывая о повреждениях, о течи, о том, как едва дотянули до Нассау. Родители слушали внимательно, кивая, иногда вставляя свои истории или советы. Их глаза светились гордостью и заботой — настоящей, родительской. Энид сидела тихо, потягивая воду (ром она отказалась), и наблюдала. Джон и Аякс тоже молчали, понимая, что это семейное. Когда разговор наконец подошёл к причинам прибытия, Уэнс заметно изменилась. Плечи напряглись, голос стал ниже и грубее. Она едва выдавливала слова, глядя в сторону: — Мне нужна ваша помощь. «Теневой Клинок» нуждается в серьёзном ремонте. В рекордные сроки. У меня мало людей, а порт… сами знаете, какой. Гомес и Мортиша переглянулись. Удивление на их лицах было искренним — дочь почти никогда ни о чём их не просила. Обычно она справлялась сама, любой ценой. — Конечно, поможем, — сразу ответил Гомес, подозрительно шмыгнув носом. — Корабль починим в лучшие сроки. У меня есть люди и материалы. Завтра же начнём. — Но с условием, — мягко, но твёрдо добавила Мортиша, беря дочь за руку. Уэнс попыталась выдернуть ладонь, но мать не отпустила. — Пока «Теневой Клинок» чинится, ты проведёшь это время с нами. Никаких отговорок. Уэнс нахмурилась, челюсть сжалась. — Мама, я не могу просто… — Либо твоя гордость, либо корабль, — спокойно перебила Мортиша, глядя дочери прямо в глаза. В её взгляде была та же сталь, что и у Уэнс. — Выбирай. Повисла пауза. Уэнсдей скрипнула зубами, посмотрела на родителей, потом на Энид — коротко, почти виновато — и наконец тяжело выдохнула: — Хорошо. Я согласна. Мортиша улыбнулась победно и снова обняла дочь. Гомес рассмеялся и хлопнул по столу ладонью, подзывая служку за новой бутылкой. Энид тихо выдохнула, чувствуя, как напряжение в груди слегка отпустило. Нассау всё ещё был опасен, но здесь, за этим столом, впервые за долгое время появилось что-то тёплое и надёжное. Даже если сама Уэнс готова была сквозь землю провалиться от этих «нежностей». В итоге, когда они только-только закончили обсуждать условия ремонта, Уэнс резко отодвинула стул и попыталась встать, подтверждая наблюдения Энид. Капитану было жутко неуютно в такой атмосфере. Поэтому она попыталась сбежать. — Ну, с этим разобрались. Мне ещё нужно… — Сиди, — мягко, но непреклонно произнесла Мортиша, положив руку дочери на плечо и усаживая её обратно. В её глазах мелькнула лукавая искра. — Не так быстро, волчица моя. Ты же знаешь, что мы нечасто видим тебя в такой… полной компании. Она перевела взгляд на Джона (которого явно знала давно и без вопросов), а потом с нескрываемым любопытством — на Аякса и Энид. — Кто эти новые очаровательные спутники с тобой? — спросила Мортиша, чуть наклонив голову. Гомес тоже подался вперёд, поставив локти на стол и внимательно разглядывая молодых людей. Родители Уэнс прекрасно знали свою дочь. Кроме Джона, она никому не позволяла приближаться настолько близко, чтобы видеть их семейные моменты. А тут — целая компания. Это было настолько необычно, что любопытство просто распирало их. Уэнс почувствовала себя еще более неуютно. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди, и заговорила почти безэмоционально, сухо, словно зачитывала рапорт: — Моя команда нашла обломки «Золотой Мечты» после шторма. Двое выживших. Это Аякс, — короткий кивок в сторону парня, — и Энид. Теперь они мои заложники. Аякс слегка кивнул, стараясь выглядеть спокойно, хотя чувствовал себя словно под прицелом двух пар внимательных глаз. Энид же замерла, ощущая, как щёки снова начинают гореть от непонятных эмоций. Мортиша с интересом осматривала обоих. На Аяксе её взгляд задержался недолго — оценивающий, но нейтральный. Зато на Энид она смотрела долго, очень долго. Словно пыталась прочитать что-то за её лицом, за напряжённой позой и чужой, слишком большой рубахой ее дочери, которую девушка до сих пор носила. Женщина заметила это. Что-то для себя решив, Мортиша улыбнулась уголком губ. — Энид, милая, протяни мне руку, — попросила она неожиданно мягко. Энид бросила быстрый, полный опаски взгляд на Мортишу, потом — на Уэнс. Та лишь слегка закатила глаза и пожала плечами, мол, «делай, что просят, хуже не будет». Девушка неуверенно протянула ладонь. Мортиша взяла её обеими руками — тёплыми, сильными, с мозолями от канатов и оружия. На секунду она закрыла глаза, будто прислушиваясь к чему-то. В таверне шумело, но за их столом повисла странная, почти священная тишина. Через мгновение Мортиша открыла глаза. Губы её растянулись в тёплой, искренней улыбке. Она мягко, почти благодарно отпустила руку Энид и слегка сжала её пальцы напоследок. — Понятно… — тихо проговорила она, больше для себя. Затем, всё ещё с хитринкой в глазах, повернулась к дочери: — Милая, ты будешь брать эту девушку с собой на наши семейные дела. Уэнс резко выпрямилась, открыв рот, чтобы возразить: — Мама, она заложница, а не… Мортиша предостерегающе подняла руку, и в этом жесте сразу проявилась вся пиратская сталь, которая явно передалась дочери по наследству. — Мы договорились об условиях, помнишь? Либо гордость, либо корабль. Выбирай снова, если хочешь. Уэнс скрипнула зубами, пальцы сжались в кулак на столе. Она бросила на Энид быстрый, почти раздражённый взгляд, но в нём нет холодности или испепеляющей ярости — скорее усталое принятие неизбежного. — …Хорошо, — процедила она сквозь зубы. Гомес тихо рассмеялся, хлопнув ладонью по столу. — Вот это наша дьяволица. Мортиша, ты всё ещё умеешь её приструнить. Мортиша лишь улыбнулась и подмигнула Энид, словно они уже были в одном маленьком заговоре. Энид сидела, чувствуя лёгкое головокружение от происходящего. Ещё недавно она была пленницей на пиратском корабле, а теперь… её только что одобрила мать капитана, и теперь она, похоже, будет участвовать в «семейных посиделках» пиратской семьи.