Королева Пик

«Пиковая дама означает тайную недоброжелательность.

Но в раскладе на любовь она читается иначе: женщина, которая слишком долго была одна. Женщина, которая ждёт, что кто-то не испугается её масти.»

🎵 Lana Del Rey — «Money Power Glory» или Florence and The Machine — «Seven Devils»

Воздух в «Элизиуме» пах не так, как она ожидала. Андреа предполагала, что будет пахнуть деньгами — тяжело, так приторно и навязчиво, как духи, которыми душатся женщины, никогда в своей долгой жизни (или не столь таковой) не слышавшие слово «нет». То есть очевидно дорого-богато, с властью. Вместо этого пахло воздухом, прошедший весь ад кондиционирования, хорошим, то есть дорогим табаком, металлом двигающихся фишек и чем-то ещё — почти неуловимым, как запах озона после грозы. Азарт, поняла она. Азарт пахнет озоном. О да, это он. Она сидела за маленьким столиком в углу главного зала, куда её определил администратор после долгого, полного сомнения взгляда на её аккредитацию. Место для наблюдателей. Место для тех, кто не играет, да и не имеет в рамках этого заведения на это право. Её блокнот лежал раскрытым, но сама Энди пока не написала ни строчки. Вместо этого она смотрела. Это часть ее работы и та возможность, что была ей предоставлена. Люстры здесь спускались с потолка, как застывшие водопады — многоярусные каскады хрусталя, заливающие зал несколько ярким и одновременно приглушенным светом, который не был ни тёплым, ни холодным, а каким-то… способным как хирург раскрыть внутренности каждого из присутствующих. Он был разоблачающим, вопреки своему существованию. Под этим светом не спрячешь круги под глазами, не скроешь дрожание пальцев, не замаскируешь каплю пота, стекающую по виску и прячущуюся в ткани дорогого лоскутка из кармашка пиджака. И при этом все люди здесь выглядели так, будто сошли с разворота глянца. Андреа машинально отметила платье Valentino на блондинке у рулетки, колье Bvlgari на её спутнице, часы Patek Philippe на мужчине, который только что смел фишки со стола, не изменившись в лице ни на мускул. Она наблюдала за ними, и её журналистский мозг автоматически раскладывал увиденное по категориям: социальный ритуал, демонстративное потребление, территориальное поведение. Но что-то в этой картине ускользало от проведенного тщательного ею анализа. Люди приходили сюда не просто тратить деньги — они приходили сюда за чем-то, чего не могли получить в своих до ужаса пустых и вместе с тем заполненных до потолка офисах, в своих дорогих постелях, в своих безупречных отражениях в зеркалах. Приходили они за ощущением, что мир всё ещё может чем-то удивить. Что колёсико рулетки или карта, выпавшая из колоды, так решительно, так судьбоносно, способны перечеркнуть всё — их состояние, их репутацию, их выдержанный годами контроль. «Контроль,» — подумала Андреа и записала это слово. — «Обмен контроля на иллюзию судьбы. Готовность потерять». — Вы что-то уронили. Голос прозвучал слева — низкий, с той особенной артикуляцией, которая выдаёт человека, привыкшего, чтобы его слушали с первого раза. Это был полушепот. Но он звучал громко в не менее такой же обстановке. Это пробирало до костей, волна мурашек прошлась по телу, по позвоночнику, заставляя волоски встать дыбом. Андреа повернула голову, и её ручка замерла над блокнотом. Женщина, кому принадлежал голос, стояла в двух шагах, и свет хрустальных каскадов падал на неё так, будто был для этого создан. Белая блузка из шёлка, явно сделанная на заказ. Чёрные брюки безупречного кроя. Единственным украшением стал такой же белый шёлковый платок Hermès, небрежно, но как-то бесконечно точно повязанный на шее с небольшим аккуратным, строгим и одновременно милым узлом. В одной руке она держала пиджак, перекинутый через локоть, в другой — солнцезащитные очки, которые не надела, хотя свет люстр бил прямо в лицо. Ослепительно испепеляюще. И само это лицо — лицо, которое Андреа знала так же хорошо, как знают лица с обложек, но которое в реальности оказалось и старше, и острее, и… опаснее. Миранда Пристли. Фотографии не передавали главного — исходящей от нее ауры. В присутствии этой женщины воздух менял свою плотность. Становился разреженным, как на высоте, где трудно становилось моментально дышать. — Эм, простите? — голос Андреа прозвучал глупо, растерянно, и она мысленно прокляла себя за это. — Вы уронили своё… — Миранда слегка повела рукой в сторону пола, но ничего там не было. Жест был завершён, будто она передумала заканчивать фразу. Или будто фраза с самого начала была не так важна. Андреа проследила за её взглядом. На полу, рядом с ножкой её стула, лежала фишка — красная, с золотым тиснением. Казино «Элизиум». Номинал в пять тысяч долларов. Она понятия не имела, откуда та взялась и в какой момент времени. — Оу, это не моё, — сказала она, наклоняясь, чтобы поднять. — Я не играю. Она протянула фишку, и Миранда взяла её — медленно, только кончиками двумя пальцев, так что на секунду их пальцы почти соприкоснулись. Почти. — Разумеется, не играете, — произнесла Миранда, разглядывая Андреа тем же взглядом, каким, вероятно, разглядывала вёрстку перед сдачей номера — ничего не упускающим, сразу выделяющим слишком бросающиеся в глаза несоответствия, — Вы сидите в углу со своими скромными записями, пьёте воду, а не шампанское, как все остальные в этом зале, и вот уже сорок минут делаете вид, что вас интересует архитектура этого безвкусного потолка. Либо вы репортёр, либо очень неудачливая шпионка. Андреа моргнула. Что ж, это было проницательно и очевидно. — Журналист. Всего лишь исследователь. Я пишу… — О, я знаю, — перебила ее Миранда. — Мне сказал администратор. «Журналистка из «Зеркала», антропология закрытых сообществ и временная аккредитация». — она произнесла это с той же интонацией, с какой могла бы сказать «прошлогодняя коллекция». — Я попросила показать мне список всех, кто получил доступ в зал на этой неделе. И по правде говоря, вы меня заинтриговали. — Почему? — вырвалось у Андреа, и она тут же пожалела о сказанном. Вопрос прозвучал по-детски. Как «почему я?». Но Миранда, кажется, не заметила или решила не замечать. Она всё ещё держала красную фишку, перекатывая её между большим и указательным пальцами — жест машинальный, почти интимный. — Потому что все в этом зале чего-то хотят. Выигрыша или проигрыша. Внимания или забвения. Это читается по лицам. — она наконец подняла глаза от фишки и посмотрела прямо на Андреа, слегка поджала губы. — А вы ничего не хотите. Просто смотрите и это… необычно. О, ну конечно, это выделяет вас среди присутствующих, Андреа. Сакс открыла рот, чтобы возразить — она тоже хотела, хотела материала для статьи, может, даже книги, хотела гранта, хотела, чтобы её имя наконец что-то значило для общества, — но внезапно поняла, что Миранда права. Она хотела всего этого снаружи, за стенами «Элизиума». Здесь и сейчас она действительно ничего не хотела от этого зала, от этих людей. Она была всего лишь невидимкой, и ей это нравилось. — Я наблюдаю, — повторила она тихо. — Это моя работа, — скромно улыбнулась Энди, глядя на женщину, что оценивающе на нее неотрывно глядела. Словно проверяла на прочность. — Позвольте спросить, и что же вы наблюдаете? — Миранда чуть склонила голову, и свет люстр скользнул по её седым волосам. Простое наблюдение: ни одна женщина в этом зале не позволила бы себе седину. Андреа внезапно подумала: «Это и есть власть. Не прятать. Носить как корону. Гордится. Показывать всем». — Ошибки, — ответила она, прежде чем успела подумать. — В основном это совершенные ошибки. Брови Миранды приподнялись на миллиметр. Для неё это было, вероятно, позвольте употребить слово — эквивалентно, не иначе, бурному изумлению. — Прошу, продолжайте. Андреа перевела дыхание. Отступать было некуда — и она почему-то не хотела отступать. Что-то в этом разговоре напоминало ей игру, в которую она не собиралась играть, но правила уже были объявлены. — Люди здесь совершают одни и те же ошибки, — начала она, и её голос стал чуть увереннее. — Они думают, что контролируют случай. После выигрыша касаются фишек определённым образом, после проигрыша — меняют позу, будто можно обмануть карты или рулетку языком тела. Это… уже ритуал. И суеверие. Иллюзия контроля над тем, что неконтролируемо в принципе. Она остановилась, вдруг осознав, что говорит о людях круга Миранды, о гостях этого зала, о тех, кто мог бы купить и продать её журналистскую карьеру одним звонком. Но Миранда не выглядела оскорблённой. Вовсе нет. Она выглядела заинтересованной как никогда раньше. — Иллюзия контроля, — повторила она медленно, будто пробуя слова на вкус. — Вы находите это глупым? — Нет. — Андреа покачала головой. — Я нахожу это… скорее человечным. Они хотят верить, что могут договориться с судьбой. Что есть система, порядок и ритуал. Что можно что-то сделать — стоит коснуться фишки, сменить стул, выбрать «счастливое» число, — и хаос отступит. — Энди она помолчала. — Мы все так делаем. Просто здесь это стоит намного дороже. Миранда долго смотрела на неё. Очень долго. Так долго, что Андреа почувствовала, как начинает гореть кончик левого уха — верный признак волнения, который она ненавидела с подросткового возраста. — У вас интересный взгляд, — вынесла свой вердикт наконец Миранда, сняв очки и их душкой проводя по губам. — Вы смотрите на людей, как на экспонаты. Это профессиональная деформация? — Возможно. — Андреа позволила себе слабую улыбку. — А вы? — Я? — Миранда улыбнулась в ответ, и улыбка эта была совершенно не тёплой, но странно настоящей. — Я смотрю на людей, как на материал. Но хороший редактор должен знать, где заканчивается материал и начинается человек. — она сделала шаг назад, и морок её присутствия немного рассеялся, позволяя Андреа снова дышать полной грудью. — Вам стоит прийти снова. В пятницу, в это же время. Здесь бывает намного интереснее, чем сейчас. — Есть… эм, небольшая проблемка: я не могу себе позволить быть здесь чаще, чем раз в неделю, — честно призналась Андреа. — Это закрытый клуб, и моя аккредитация… — Я поговорю с администратором, — сказала Миранда тоном, которым не просят, а распоряжаются. Она повернулась и пошла прочь, и Андреа заметила то, что не заметила раньше: Миранда Пристли двигалась в толпе, не задевая никого. Ни плечом, ни взглядом. Люди расступались сами — скорее инстинктивно, нежели из вежливости, как перед открытым огнём. Она не нуждалась в пьедесталах. Она сама была пьедесталом. Андреа опустила взгляд в свой блокнот. На странице, куда она собиралась записать что-то умное о структуре ритуала, теперь было только одно слово. Она написала его неосознанно, пока говорила с Мирандой. Дракон. Рядом она пририсовала маленькую карту — Королеву пик. Потому что если бы Миранда Пристли была картой, она была бы именно ей. Холодной, неприступной, выигрывающей. Самой сильной картой в колоде — и самой опасной. Она не стала зачёркивать ни слово, ни рисунок. Что ж, это только начало…

***

Следующая пятница наступила быстрее, чем Андреа ожидала. И даже быстрее, чем ей хотелось бы. Дни между визитами в «Элизиум» она провела, пытаясь работать над другими текстами, но мысли её то и дело возвращались к белому шёлку, очкам от Prada и тихому, поистине опасному голосу. Она пересмотрела десятки небольших интервью с Мирандой в сети, перечитала профили в деловых журналах, даже полистала старые выпуски «Подиума» в городской библиотеке. Ничто из этого не подготовило её к реальности. К реальности, в которой Миранда Пристли ждала её в отдельном кабинете — небольшой комнате с панорамным окном, выходящим в главный зал, где стоял один-единственный покерный стол, два кресла и барная стойка с графином воды. Ни фишек, ни каких-либо карт. Только стекло, за которым разворачивался спектакль чужого азарта, и давящая тишина. — Вы пришли, — констатировала Миранда, не оборачиваясь. Она стояла у окна, глядя вниз, на рулеточные столы. — Я не была уверена, что вы решитесь. — Правда? — Андреа закрыла за собой дверь и осталась стоять, не зная, можно ли сесть без приглашения. — Вы же поговорили с администратором… — Они, действительно, выполняют просьбы, — Миранда наконец повернулась, — но люди не всегда. Сегодня на ней было тёмно-синее платье, простое до аскетизма, и единственным украшением служил всё тот же шёлковый платок Hermès, но теперь сочетающийся с цветом платья и на этот раз повязанный слегка свободнее — конец его свисал вдоль шеи, и Андреа впервые заметила на кайме едва различимый узор. Сакс задумалась: может ли это быть ее талисманом? Неким суеверием? Или иллюзией того самого контроля? Идея, что Миранда Пристли носит счастливый платок, казалась абсурдной и при этом странно уютной. По крайней мере ее шее, ключицам и сильным плечам он очень подходил, больше дополнял, красил и нисколечки не портил женственность, таинственность и власть. — Я, эм, просто… хотела прийти, — сказала она просто. — Хорошо. Тогда садитесь. Кресло было глубоким, обитым зелёным бархатом. Андреа села и внезапно почувствовала себя так, будто она пришла на самое сложное собеседование. Или на жесткий допрос. Или куда хуже — на свидание — но об этом она думать себе запретила категорически. — Вы играете в покер? — спросила внезапно Миранда, садясь напротив, закинув элегантно ногу на ногу. — О, нет… — Научитесь. Для вашей писанины это будет полезнее, чем подсчитывать, сколько раз миссис Колдуэлл поправит причёску, прежде чем сделать новую ставку. — она взяла с подлокотника своего кресла нераспечатанную колоду карт. — Покер — это не игра случая. Это игра на информацию. Игра управляемой утечки информации. То, что вы показываете, и то, что вы скрываете. Ваше лицо — ваш главный враг. Или же ваш союзник. Она вскрыла колоду одним — уж теперь хирургически точным — движением, и карты легли симметричным веером у неё в ладони. Маникюр под стать украшал этот убийственный картон. Опасный и загадочный. — Кстати, миссис Колдуэлл поправляет причёску не три, а четыре раза. Четвёртый — непосредственно перед тем, как проиграть. Она бессознательно готовится к поражению, — Миранда чуть улыбнулась. Она видела мимолетным взглядом краткие записи Энди и не могла не подметить ее небольшую погрешность в исследовании. Не ошибку, и это главное, — Но вы были близки. Андреа почувствовала укол — то ли восхищения, то ли раздражения. Она была наблюдателем, она гордилась своей внимательностью к деталям, но эта женщина видела то, чего не видела она. Видела глубже. Видела поражение раньше, чем оно случалось. Оно и понятно: она же здесь завсегдатай, нежели сама Сакс. — Я никогда не умела играть, — призналась она вдруг, скромно улыбнувшись и, чувствуя легкий дискомфорт, повела плечами. — В детстве, когда все играли в карты на переменах, я всегда проигрывала. Не могла врать с лицом. — Значит, у вас было честное лицо, — Миранда протянула ей стопку карт. — Это лучшая маска. Снимите ее здесь. Андреа взяла карты. Они были новыми, гладкими, чуть скользкими в пальцах. Она держала их совсем неуклюже, чувствуя себя настоящей школьницей, не выучившей домашнее задание. — Смотреть на карты, — скомандовала Миранда. — Теперь на меня. Что вы видите? Андреа подняла шоколадные глаза. Лицо Миранды было спокойно, как вода в пруду перед рассветом. Ни одной морщинки не там, ни одного дрогнувшего мускула. И глаза — такие светлые, острые, — смотрели прямо на неё, и под этим взглядом хотелось то ли отвернуться, то ли, наоборот, никогда не отводить взгляда. — Я вижу… — начала Андреа и запнулась. — Я вижу человека, который привык выигрывать. — Вы льстите. Даю вам второй шанс, Андреа. Это звучало уже острее. Острее, чем нож режет по коже. Это было так загадочно, так властно… — Я вижу человека, который смотрит на меня и одновременно — на моё отражение в стекле за моей спиной. Вы почти неотрывно следите за моими, эм, простите, обеими руками… Уголок губ Миранды дрогнул в подобие улыбки. — Лучше, — чуть кивнула она, — Продолжайте. — Вы держите карты так, что мне не видно их закругленного или заостренного края, на что я, по правде говоря, даже не обратила внимания. Вы… — и внезапно Андреа прищурилась. — Оу, эм… вы только что взглянули на моё левое ухо. Зачем? Но как ни в чем не бывало Миранды совершенно невозмутимо ответила, в упор глядя на опешившую девушку. — Оно у вас покраснело. Когда вы волнуетесь, краснеет кончик левого уха. А вы не знали? Андреа замерла. Конечно, она знала. Знала с четырнадцати лет, когда одноклассница на вечеринке сказала ей об этом при всех, и с тех пор она ненавидела эту свою особенность. Но как Миранда могла заметить? Они виделись всего однажды! Да и освещение было не из лучших… — Вы помните это с прошлой пятницы? — спросила она охрипшим голосом, ладошки вспотели. — Я редактор, — сказала Миранда, будто это всё объясняло. — Моя работа — видеть детали. Все детали. Постоянно. Это, к сожалению, не выключается. — она отложила свои карты. — Вы краснеете ухом, когда нервничаете. Миссис Колдуэлл поправляет волосы перед проигрышем. Мистер Брамс, вон там, у стола с баккара, постукивает пальцем по столу три раза перед тем, как сделать крупную ставку. Я вижу всё это. Всегда. Знаете, каково это? Андреа молчала. Она сглотнула. — Это утомительно, — последовало сразу же из уст Миранды. — Поэтому я прихожу сюда. — Но зачем? — шёпотом спросила Андреа. — Потому что, когда я сажусь за покерный стол, я могу использовать это, — она обвела жестом зал, людей, стекло, карты, — для чего-то совершенно простого. Для обыкновенного выигрыша. Все эти детали, все эти бесконечные, изматывающие детали становятся тем самым оружием, у которого есть конкретная, измеримая цель. Я кладу фишки и выигрываю. На час, на два, на вечер этот мир, полный идиотов, что хочет от тебя вечно чего-то, становится… чистым. Вокруг только карты, лица и ставки. Никаких горящих дедлайнов, владельцев журнала и никаких мужей, которых нужно терпеть. Андреа смотрела на неё, и сердце билось чаще обычного, отдавалось где-то в горле. Миранда впервые говорила о себе — по-настоящему, без светской маски, без редакторского льда. Это было похоже на то, как если бы сейф приоткрылся на дюйм, и в щёлку блеснуло золото. — Почему вы рассказываете это мне? — спросила она. — Я простая журналистка, которая пишет простую статью… Миранда молчала. Недолго. Взяла со стола фишку — ту самую красную фишку из прошлой пятницы, Андреа узнала её по тиснению, — и положила перед собой. — Потому что вы не играете, Андреа, — сказала она твердо, глядя прямо в глаза девушки. — Все остальные в этом здании играют. Играют с деньгами, с репутацией и со мной, разумеется. Вы — единственная из всего этого сборища, кто просто сидит и пишет в своем блокноте обо всем вокруг, о людях и что внутри них. И когда вы смотрите на меня, вы не прикидываете, как использовать то, что видите, например, против меня. Вы просто видите, работаете, живете и, позвольте выразиться более корректно: вы чувствуете, понимаете, даже если подобного не испытывали никогда в своей жизни, в которой у вас все будет еще впереди… Андреа опустила взгляд на свои карты, которые всё ещё держала в руках. Они были бессмысленными — просто картинки на бумаге, случайный набор. Она понятия не имела, что с ними делать. Не умела играть, не понимала, нисколечки не интересовалась ими. — Хотите, я скажу вам правду? — спросила Сакс тихо. — Попробуйте. — Я не знаю, что я здесь делаю. — она подняла глаза. — Я пришла сюда писать статью и, может, будущую книгу, но с того вечера не написала ни строчки. Я думаю о вас постоянно. Это… ужасно непрофессионально, неправильно, если быть откровенной и до невозможности простой. И это страшно. Мне страшно. Миранда слушала, не перебивая. Её лицо по-прежнему ничего не выражало, но пальцы, держащие фишку, замерли. — Страшно, — повторила она. — Хорошо. Страх — это тоже информация. Важно только, что вы с ней делаете. — она встала, и Андреа показалось, что комната вдруг стала меньше. — Приходите в следующую пятницу. Я покажу вам, как справиться с волнением, чтобы ваше ухо не подвело вас в нелепый момент. — Зачем вам это? Миранда подошла к двери, но остановилась, не открывая её. Обернулась лишь через плечо. — Может быть, затем, что я тоже устала просто смотреть, — сказала она только и вышла. Андреа осталась сидеть в зелёном мягком кресле, сжимая в руках бесполезные карты, чувствуя, как левое ухо горит огнём, и думая о том, что только что проиграла партию, правил которой не знала. Или выиграла. Она ещё не решила.

***

В очередную пятницу Миранда пришла без платка на своей длинной шее, к коже которой неимоверно хотелось прикоснуться так нежно… Андреа заметила его отсутствие сразу, едва успела войти в кабинет — все та же обстановка, что и на прошлой неделе. Однако шея Миранды была обнажена, только ключицы и тёмно-серый жакет — и эта пустота на месте, где всегда лежал шёлк, сказала Андреа больше, чем любые слова. — Вы заметили, — сказала Миранда вместо приветствия. Она стояла у барной стойки, наливая себе воду. — Это хорошо. Вы учитесь. Быстро, что я, признаться, приятно удивлена. — Что случилось с вашим, эм… неизменным аксессуаром? — Ничего особенного. Я решила, что сегодня он мне не понадобится. — она протянула Андреа стакан. — Садитесь. Урок второй: как проигрывать. Андреа приняла воду и села в своё кресло, уже ставшее почти знакомым. За окном внизу крутилась рулетка, двигались фишки, лица людей вспыхивали и гасли в хрустальном свете. Но всё это было где-то далеко, за стеклом, в другом мире. — Вы проиграли? — спросила Сакс осторожно. — Да. Вчера. Но не в казино, нет-нет, — Миранда села напротив и положила руки на подлокотники. — Ирв Равитц принял решение. «Подиум» будет выходить не только в печатном, но и в цифровом формате. И он поставил во главе этого направления Жаклин Фолле, — выплюнула она за одну минуту два имени. — Но это же… — Андреа запнулась. Мадемуазель Фолле была главным редактором французского «Подиума», она помнила это из своих прошлых исследований, когда ее колонка была посвящена моде, а грязи мафиозных кругов. — Это же понижение… — Oui, увы, вы правы, это катастрофа, — спокойно подтвердила Миранда. — Жаклин — компетентный редактор, но она мыслит категориями устаревшего глянца, вопреки своему относительно молодому возрасту. И она не понимает как работает интернет-издание. Через два года — максимум три — бренд будет размыт, рекламодатели уйдут, и журнал превратится в блог с красивыми картинками. Но Ирв этого не видит. Он видит только цифры своего кошелька. — Почему вы не можете ему объяснить? — О, я объяснила. Но этот идиот не слышит. — Миранда сделала глоток воды. — Иногда, Андреа, ты делаешь всё правильно. У тебя лучшая стратегия, лучшие карты, лучшие аргументы. И ты всё равно проигрываешь. Потому что за столом есть игрок, которому плевать на логику. Потому что карта ложится не так. Потому что… Андреа молчала. Она не знала, что сказать, и впервые это молчание не казалось ей неловким. Оно казалось совершенно уместным. — Я пришла сюда вчера, — продолжала Миранда. — После совещания. Села за покерный стол. Проиграла двадцать тысяч. И поняла кое-что… — Что? — Я не расстроилась. Вообще. — она поставила стакан на стол с тупым стуком и посмотрела на Андреа долгим, непонятным для второй, взглядом. — Потому что всё, о чём я думала, проигрывая эти двадцать тысяч, — это то, что завтра, наконец, пятница, и вы снова будете сидеть в этом кресле с вашими записями и вновь покрасневшим ухом, — она усмехнулась, но никакого ехидства или чего похуже, лишь теплота, — И что я скажу вам об этом. Вы наверняка ответите что-нибудь неожиданное, как всегда это делаете. И на несколько часов я перестану быть главным редактором, который теряет свой журнал. Я стану просто женщиной, которая учит журналистку играть в чертов покер. Сердце Андреа пропустило удар. Или два. Она сбилась со счёта, не успев начать есть его вести. — Это… — начала она и поняла, что слов не хватает. — Я не знаю, что сказать. — Это хорошо. Люди говорят слишком много. Особенно те, кому нечего сказать. — Миранда чуть наклонилась вперёд. — Вы — не из них. Поэтому я хочу предложить вам кое-что. Отчего-то никаких сомнений у нее не возникло. Хотелось верить этой опасной женщине. Даже находясь в казино. — Что? — Поехать со мной. В Париж. Через две недели. Там будет частная игра — закрытая, для тех, кто не хочет светиться в Монте-Карло. Мне нужен кто-то, кто будет… наблюдать. Как вы. То есть мне нужны вы. Читать лица, которые я не могу читать, потому что буду занята игрой. И я доверяю вашему взгляду. У Андреа перехватило дыхание. Париж. С Мирандой, мать ее, Пристли. Наблюдать. Играть — не в карты, но в ту же игру информации и тайных взглядов. — Это может стать частью вашей книги, — добавила Миранда, и в её голосе появилось что-то похожее на осторожность. — Если вы, конечно, всё ещё ее хотите написать. — Я не знаю, что я пишу, — честно призналась Андреа. — Моя книга меняется. Она была о чужих ритуалах. Теперь она… — она запнулась. — Теперь она совершенно о чём-то другом. Я не знаю, что может из этого выйти в конце. Миранда ничего не ответила. Она просто смотрела — тем самым взглядом, который, казалось, видел уже всё: красное ухо, дрожащие пальцы, бешеный пульс, надежду, ужас и желание. И Андреа внезапно поняла кое-что еще. То, что она должна была понять ещё в первый вечер, когда красная фишка оказалась на полу у её ног. Миранда не роняла фишку случайно. Миранда вообще ничего не делала случайно. — Вы… — сказала она медленно, глядя в светлые голубые глаза напротив, что искрились в полумраке, — Это вы положили ту фишку на пол. Это был повод подойти к простой журналистке. Уголок губ Миранды дрогнул. Еле заметно. Почти невидимо. Но Андреа уже научилась читать этот язык. — Разумеется, — подтвердила Миранда. — Вы что, думали, я подбираю чужие фишки с пола? Андреа рассмеялась — нервно, недоверчиво и счастливо. Смех получился слишком громким для этого тихого кабинета, слишком открытым, слишком честным. — Я думала, вы — дракон, — сказала она, всё ещё смеясь. — В первый вечер, когда вы ушли, я так и написала в блокноте: «Дракон». Миранда посмотрела на неё. Потом встала, подошла ближе — так близко, что Андреа почувствовала запах её духов (что-то древесное, с горьковатой нотой, совершенно непохожее на цветочные облака других женщин в зале рядом) — и взяла со стола блокнот Андреа. Пролистала. Нашла необходимую страницу. Прочитала. — Дракон — это комплимент? — спросила она тихо. — Дракон, — повторила Андреа, глядя на неё снизу вверх, — это тот, кто охраняет сокровища. И сжигает тех, кто пришёл их украсть. Это тот, кто летает выше всех. И тот, кого нельзя приручить. Миранда закрыла блокнот и положила его обратно. Усмехнулась, улыбка украсила ее прелестное лицо. — Приручить, — еще произнесла она. — Вы думаете, меня можно приручить? — Нет, конечно, нет, — сказала Андреа твёрдо. — Я думаю, вас можно… понять. Может быть. Если очень постараться. Миранда протянула руку. Кончиками пальцев коснулась красного уха Андреа — едва ощутимо, как дуновение морского бриза. — Горит, — сказала она. — Значит, вы сейчас чувствуете что-то важное… — Да, похоже на то, — выдохнула Андреа. — Что ж, — Миранда убрала руку. — Я нагло солгу, если скажу, что не испытываю того же. Она вернулась в своё кресло — снова главный редактор, снова ледяная королева, снова дракон. Но что-то изменилось в воздухе между ними. Что-то стало, кажется, возможным. — Итак, Париж, — продолжил она деловым тоном. — Вам понадобится платье. Не чёрное. Чёрное носят все. Синее. Тёмно-синее, как ночное небо. Я пришлю к вам приемлемые варианты. — Я не могу себе позволить… — Я не спрашивала, можете ли вы себе позволить. — Миранда вновь взяла свой стакан. — Кстати, вы знаете, что в покере есть понятие «all-in»? — Это когда ставишь всё, — сказала Андреа. — Все фишки. — Да. — Миранда посмотрела на неё поверх граненного стакана. — Я не делала этого очень давно. С тех пор, как стала главным редактором. Всегда нужно оставлять что-то в резерве. На случай, если проиграешь. — Что вы задумали...? — Сейчас, — произнесла Миранда медленно, — я думаю, что, возможно, пришло время. И в наступившей тишине, под звон фишек и шорох карт за стеклом, Андреа поняла, что они больше не говорят о покере. Она открыла свои записи. Перелистнула страницу блокнота, где было написано «Дракон». Перевернула. И на чистом листе написала только одно слово. Париж.