Королева Пик

🎵 Stacey Kent — «Les Eaux de Mars» или Ruelle — «Game of Survival»

Самолёт был частным. Впрочем, это было очевидно. Андреа же поняла это не сразу — только когда они миновали общий терминал, и автомобиль с тонированными стёклами вывез их прямо на лётное поле, к белоснежному борту без опознавательных знаков авиакомпаний. Выдал лишь только маленький логотип Элиас-Кларк у трапа — он был почти незаметным, как и всё, что имело отношение к Миранде Пристли. Никакой кричащей роскоши и чрезмерного пафоса. Однако это все простое проявление власти, которая не нуждается в подтверждении. — Ты думала, я лечу коммерческим рейсом? — спросила Миранда, не оборачиваясь и поднимаясь по ступеням. Ветер трепал её фирменный шёлковый платок, повязанный привычно на шее, и в этом кадре было что-то до ужаса кинематографичное… Прямо как в старых чёрно-белых фильмах, которые Андреа смотрела в детстве, потому что это было чуть ли не единственным досугом из небольшого разнообразия (однако жаловаться было не на что) и во время учебы в университете, когда того требовала изучаемая дисциплина. Тогда ей казалось, что такую жизнь, где частные самолёты, натуральные дорогие ткани, из которых шьется кутюрное, и сам Париж — выдумали сценаристы. Эти выдумщики-романтики! Но вот она стояла на лётном поле, без двух шагов в салоне частного самолёта Миранды Пристли и понимала: о нет, ничего не выдумали. Просто эта жизнь была не для неё. А сейчас настал момент, когда вкусить её было возможным. — Я вообще не думала о самолёте, — честно ответила она, чуть запыхавшись — ступени были крутыми. — Я думала о Париже… Миранда остановилась на верхней ступени и бросила взгляд через плечо. Солнцезащитные очки она держала в руке, не надела, хотя ветер и свет били прямо в лицо. Она предпочитала видеть собеседницу без преград. — Париж — это результат. А он не имеет значения, если не имеешь понимания процесса. Запомни это, Андреа. Андреа. Она произнесла это имя, кажется, впервые — не «вы», не безличное «журналистка» даже в своих мыслях, а имя Сакс. Просто имя… И эти звуки, из которых состоялось слово, в устах Миранды были странными, будто она пробовала имя девушки на вкус и ещё не решила, нравится ли он ей. Или, напротив, решила, но не хотела показывать. С Мирандой никогда нельзя было сказать наверняка — в этом и заключалась её опасная, хищная магия. Салон самолёта был обит бежевой кожей — мягкой, натуральной, пахнущей чем-то неуловимо дорогим. Кресла — широкие, с выдвижными подставками для ног, — стояли друг напротив друга. Стюардесса в тёмно-синей форме, совсем бесшумная как тень, приняла их пальто и предложила шампанское. Андреа хотела, конечно, отказаться — она не пила днём, да и шампанское казалось слишком… праздничным для её внутреннего состояния, — но Миранда уже взяла бокал, и отказ показался бы невежливым. Да и кто отказывается от шампанского в частном самолёте по пути в Париж? Только полная идиотка. Андреа не хотела быть полной идиоткой. Нет, разумеется, она та еще идиотка, но абсолютно не хотелось, чтобы ее с не лучшей стороны рассмотрела сама Миранда Пристли. — Ты нервничаешь, — произнесла тихо Миранда, когда они остались вдвоём в салоне. Самолёт ещё не взлетел, но двигатели уже гудели, — Ухо горит. Андреа машинально прижала ладонь к левому уху. Действительно горело. Чёртово ухо! Чёртова особенность, которую она не могла контролировать с подросткового возраста! Ну за что такое ей наказание?! — Вы всегда будете сообщать мне об этом? — с ноткой раздражения и неловкости выпалила быстро Сакс, сведя брови к переносице. — Да. До тех пор, пока ты не научишься контролировать свои реакции. — А если я не хочу их контролировать? Миранда отпила шампанского. Свет из иллюминатора падал на её лицо, рисуя тени под скулами — острыми, точеными, как у величавой статуи. — Тогда ты проиграешь, дорогая, — сказала она просто, без осуждения. — И в покере, и в жизни. Контроль — это не про давление, а про выбор. Ты можешь выбрать показывать эмоции или скрывать их. Но если ты показываешь их бессознательно — это уже не выбор, это проявление слабости. — А вы всегда выбираете? — О да. Самолёт начал набирать скорость. Андреа почувствовала, как её вжимает в это кресло, и на мгновение попыталась закрыть глаза — всему виной странное, почти детское удовольствие, как взлеты и падения на качелях. Когда она открыла их, Миранда всё ещё и отчего-то смотрела на неё. Не в иллюминатор, не в бокал, а прямо на неё. И под этими пронзительными голубыми глазами хотелось одновременно спрятаться и никогда не отводить встречного взгляда. — Ну и… почему вы взяли меня с собой? — спросила она. — На самом деле. Только не говорите про навыки журналиста. Для этого можно нанять намного человека профессиональнее с большим опытом, с достоверным резюме и рекомендациями. — Хочешь услышать правду? — Мне было бы… спокойнее. Миранда поставила бокал на столик между ними. Он стал границей, барьером и одновременно эти никак не являлся. Пальцы женщины — совершенно изысканные, унизанные кольцами, которые Андреа не видела раньше, серебро и тёмные камни — замерли на секунду, прежде чем отстраниться. Она будто решала, стоит ли вообще говорить. Будто прикидывала ставки. — Потому что за тридцать лет в этом бизнесе, — произнесла она медленно, и голос её стал ниже, тише, почти интимным, — я не встречала никого, кто посмотрел бы на меня и увидел не власть, а обыкновенную человеческую усталость. Ты увидела в первый же вечер. Вдобавок записала в своём блокноте «дракон» — и это было… точнее, чем всё, что писали обо мне журналы за эти годы. О, не подумай, я вовсе не обижена. Дракон — он сильный, опасный, одинокий. Мы говорили с тобой, помнишь? И ты ко всему прочему не пыталась меня приручить, Андреа, как, например, предпринял в свое время попытку один из моих мужей. Ты… просто увидела меня. Знаешь, как редко это бывает с людьми, меня окружающими? Андреа смотрела на неё, и слова, которые она хотела сказать — что-то в роде «мне жаль», «я понимаю», «я тоже» — казались слишком маленькими для этого момента. Слишком простыми. Слишком человеческими для женщины, которая только что призналась в одиночестве, не произнеся самого этого громкого и грустного слова — «одиночество». — Я боялась вас, — сказала она наконец. — В первый раз. До ужаса. — Не удивлена. Что насчет… теперь? — Сейчас… — Андреа помедлила, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а левое ухо пылает так, что, наверное, светится в полумраке салона ярко-красным цветом. — Сейчас я боюсь не вас. Я боюсь того, что чувствую, находясь с вами. Но… я знаю, что в полной безопасности. И потому я спокойна. Миранда не ответила. Она отвернулась к иллюминатору, за которым облака были розовыми от заката, неестественно красивыми, как какая-то детская экспрессивная декорация, и долго молчала. Андреа уже решила, что разговор окончен, что она сказала слишком много, что всё испортила, но услышала тихий голос: — Повторю то же, что и ранее: я солгу, если скажу, что не чувствую того же. Больше они не говорили до самого Парижа. Отель назывался «Le Meurice». Андреа знала его по статьям — здесь останавливались королевские особы, голливудские звёзды и люди, чьи имена никогда не попадали в газеты. Те, кто не нуждался в публичности, потому что публичность нуждалась в них. Ей достался отдельный номер — угловой, с видом на сад Тюильри, с ванной из белого мрамора и кроватью, в которой могло бы поместиться четыре таких же Андреа, не меньше. Платье, которое прислала ассистентка Миранды, уже висело в шкафу — тёмно-синее, шёлковое, с глубоким вырезом на спине. Рядом стояли туфли. Неизвестного ей бренда, но явно ручной работы. Андреа потрогала подошву — кожа, мягкая как масло. Она села на край кровати и попыталась осознать, что происходит. А происходит вот что: она, Андреа Сакс, журналистка из Цинциннати, которая четыре года назад ютилась в холодной серой квартирке одна, может, с парой паучков, сидит в одном из лучших парижском отеле и ждёт, когда Миранда Пристли возьмёт её на закрытую покерную игру. Это было абсурдно, звучало слишком нереально. И это было похоже на сон — один из тех снов, где ты вдруг понимаешь, что летишь, и боишься проснуться, разбившись в конце об землю. Но кровать под ней была настоящей. Мягкой. В постели которой хотелось утонуть прямо сейчас. И платье было настоящим. И страх, что отзывался в колотящемся сердце под ребрами, был настоящим. В дверь постучали ровно в семь. Не в с опозданием на одну минуту, не запасом в одну. Ровно в семь. Это удивляло. Восхищало. — Войдите, — сказала Андреа, ожидая увидеть горничную или посыльного с очередной коробкой, однако… Это была Миранда собственной персоной. Она стояла в дверях в длинном платье цвета тёмного вина — том самом цвете, который в «Подиуме» называли «бордо», но который сейчас, в мягком свете коридорных бра, казался почти чёрным. Волосы были привычно уложены в аккуратный бикси с объемной челкой на часть лица. На шее красовался белый жемчуг. Никакого платка. Только жемчуг, только открытые ключицы, только она. Андреа встала с кровати. Она ещё не переоделась — была в джинсах и простой белой рубашке. Рядом с Мирандой она чувствовала себя неловко, как будто на ее фоне выглядела незаконченной, как набросок карандашом рядом с завершённым портретом маслом. Но где-то внутри, под слоем смущения, теплилась странная гордость: эта женщина — эта невероятная, пугающая, прекрасная женщина — пришла к ней. Постучала в её дверь. И стояла в ее номере. — Ты не оделась, — констатировала Миранда, входя в номер. Ни злости, ни раздражения. Просто наблюдение. И сосредоточенное выражение лица. — Ну, ещё рано. До игры только три часа, равзе нет? — Три часа — это ничто. Привыкай. — она обошла Андреа по кругу, медленно, как скульптор обходит глыбу безфоренной массы перед тем, как начать работу. Оценивающе. Внимательно. — О, Андреа, дай угадаю. Ты думаешь, что не заслуживаешь быть здесь подле меня. Левое ухо Андреа немедленно загорелось. Проклятье. Снова. — Это не… — Не стоит лгать мне. Я поняла, что ты ужасно лжёшь, — Миранда остановилась перед ней, и в её голосе не было ни капли насмешки. — Я выбрала тебя, потому что ты не умеешь лгать. Твоё лицо как открытая книга. Это слабость для игрока, но… — она помедлила, и в паузе повисло что-то важное, — для меня это единственная валюта, которая имеет значение. — Честность? — Подлинность. В мире, где каждый пытается казаться кем-то другим, ты — это просто ты. Без притворства, без стратегии и без расчёта. Сейчас это редкость. Дорого. Это я не заслуживаю тебя, но, как мы видим, ты здесь. Андреа опустила глаза. От близости Миранды кружилась голова — или это был запах её духов, горький и тёплый одновременно, древесный, с какой-то почти неуловимой дымной нотой. — Я не знаю, что мне делать, — призналась Энди. — На игре. В этом платье и с вами. Я журналист, привыкший выполнять напрямую свою работу, а не участвовать в азартных играх. Миранда, что мне делать? — Ваши глаза, что будут наблюдать за присутствующими в зале, а более пристально за игроками, что будут делить с нами стол — это тоже участие. Ты думаешь, я не знаю, что все смотрят на меня? — Миранда чуть склонила голову, и свет люстры отеля скользнул по её седым коротким волосам. — Каждую секунду. В лифте, в ресторане, на собрании совета директоров. Они смотрят, и их взгляды полны различных ставок. Они ставят на то, что я упаду, ошибусь и, быть может, наконец покажу слабость. — она чуть улыбнулась далеко не тёпло, но странно по-настоящему. — А ты смотрела на меня и видела дракона. Ты даже не представляешь, какая это роскошь. Андреа глубоко вздохнула. Воздух в номере был плотным, наполненным — духами, электричеством, недосказанностью. — И… что я должна делать? Только наблюдать? — Сиди рядом со мной. Разумеется, ты не будешь играть, но будешь смотреть. На остальных. На их руки и на их лица. Ты умеешь читать людей — я видела это в «Элизиуме». Ты заметила жесты, которые не заметила бы я. Сейчас мне это нужно как никогда. — Почему? Я уверена, что вы не хуже меня видите детали. — Я вижу всё, когда спокойна, — призналась Миранда, и впервые послышалось что-то похожее на усталость. — Но эта игра… она будет совершено другой по обстановке. Это не Нью-Йорк. Здесь будут люди, с которыми у меня история. Деловые партнёры. Враги. Бывшие друзья. С ними я не могу быть спокойной. Мне нужен кто-то, кто будет видеть то, что я могу в любой момент пропустить. — Вы говорите «враги»? Кто? — Жаклин Фолле. Она несомненно будет там. Андреа моргнула. Жаклин — новый глава цифрового «Подиума», та самая женщина, которую Ирв Равитц поставил вместо Миранды. Или, во всяком случае, в параллель ей. Это была не просто игра за карточным столом. Настоящая дуэль, к тому же на чужой теорритории, — Вы хотите, чтобы я шпионила для вас? — Я хочу, чтобы ты смотрела, Андреа, — поправила Миранда. — Смотреть и шпионить — близки, разумеется, но это разные вещи в данной ситуации. Ты не обязана ничего мне говорить. Просто будь там. Будь моими вторыми глазами. Она протянула руку и коснулась воротника рубашки Энди — поправила его, чуть-чуть, почти незаметно. Но от этого жеста у Андреа перехватило дыхание. Кончики пальцев Миранды едва коснулись её ключицы — и всё, мир сузился до этой единственной и навряд ли повторимой точки касания. — И надень платье, — добавила она. — Оно подойдёт к твоим глубоким глазам. И вышла, оставив Андреа стоять посреди номера с колотящимся сердцем и абсолютной, кристальной уверенностью в том, что она только что согласилась на что-то, масштаба чего пока не понимает. Или понимает. И именно это пугало больше всего.

***

Покерная игра проходила в частном особняке на острове Сен-Луи. Снаружи здание выглядело как типичный парижский отель — серый камень, высокие окна, кованые решётки балконов. Никакой вывески, никаких огней. Только номер дома, но и тот пришлось искать. Внутри всё было иначе. Интерьеры оказались модернистскими — холодный бетон, стекло, встроенный свет, абстрактные картины на стенах. Как будто кто-то выпотрошил особняк восемнадцатого века и вставил внутрь галерею современного искусства. Андреа поёжилась от ощущения, что эти стены видели слишком многое. И которые не расскажут ничего и никогда. Гостей было двенадцать. Шестеро игроков и шесть спутников. Андреа узнала нескольких — российский олигарх, имя которого она не могла вспомнить, но лицо видела в Forbes; французский модельер-авангардист с лицом уставшего гения; женщина-инвестор из Сингапура, чьи украшения стоили, вероятно, больше, чем вся квартирка Андреа в Нью-Йорке. И Жаклин Фолле — высокая брюнетка с белой прядью, с холодными глазами и фальшивой улыбкой, которая не затрагивала ничего выше уголков губ. Улыбка-маска. — Миранда, chérie! — проворковала Жаклин по-французски, подходя к ним. От её голоса у Андреа почему-то свело челюсть. Андреа напряглась, но Миранда осталась совершенно невозмутимой за своей особой броней. Ни один мускул не дрогнул. — Я не знала, что ты придёшь. После… всего. — Разве я когда-нибудь пропускала парижскую игру? — ответила Миранда по-английски, и это было намеренно — она не собиралась играть по чужим правилам даже в языке. — Позволь представить: Андреа Сакс, моя гостья и спутница этого вечера. Жаклин перевела взгляд на Андреа — быстрое, острое сканирование, от платья до туфель и обратно. Задержалась на кольце — материнском, с тёмно-синим маленьким камнем. — Очаровательно, — сказала она тоном, означавшим далеко не очаровательно. — Я не знала, что ты приводишь… гостей. — Как квиты: и я многого о тебе не знаю, Жаклин. Например, как ты спишь по ночам. Улыбка Жаклин застыла. Буквально заледенела. Миранда уже прошла мимо, увлекая Андреа за собой к бару. Локоть Андреа был крепко, почти собственнически зажат в её ладони. — Это было… — начала Андреа, как только они отошли на безопасное расстояние. — Не сейчас. — Миранда взяла бокал воды, предпочитая перед игрой оставаться трезвой, — За столом. Всё, что ты увидишь — запоминай. Говорить же будем после. И игра началась в десять. Они сели за овальный, зеленый стол, обитый тканью. Свет в зале приглушённый, направленный только на карты, так что лица оставались в полутени. Андреа сидела чуть позади и слева от Миранды — достаточно близко, чтобы видеть её аристократичный профиль, но достаточно далеко, чтобы не мешать игре. Другие спутники расположились так же — безмолвные стражи при своих игроках. Кто-то скучал, что было видно по вежливо отвернувшихся зевавших, кто-то нервничал, ломая пальцы и переводя взгляд от карт одного игрока к другому и следом возвращая к своему знакомому, а кто-то пил, медленно и с удовольствием потягивая алкоголь. Андреа же наблюдала. Первые полчаса прошли спокойно. Ставки умеренные, разговоры — максимально светские. Модельер жаловался на новое поколение дизайнеров, которые «не понимают архитектуры ткани». Олигарх шутил о санкциях — тяжело, с акцентом, но обаятельно, ведь все эти ограничения повлияли на ожирение его кошелька. Жаклин только сохраняла молчание, внимательно глядя на Миранду. Не на карты, вернее смотрящие на нее рубашки — на Миранду. Андреа только наблюдала. Она заметила, что у Жаклин есть тик — та касалась большим пальцем безымянного, когда блефовала, будто проверяя, на месте ли ее драгоценное кольцо. Кольцо-то было на месте, достаточно массивное и с выделяющимся бриллиантом. Но жест оставался — привычка, от которой было не избавиться на время игры. Она заметила, что сингапурская инвесторша всегда пила воду перед тем, как сделать крупную ставку — ритуал, суеверие, попытка задобрить удачу каким-то глотком воды. Она заметила, что российский олигарх сутулился, когда у него были плохие карты, и распрямлял плечи, когда хорошие. Это банально. Но ошибки. Бессознательные утечки информации. Всё, о чём говорила Миранда в «Элизиуме», работало и здесь. Люди везде одинаковы — даже в Париже, даже в частном особняке, даже с миллионами на кону. И она заметила, что Миранда не делала ни одной ошибки. Её лицо оставалось идеально спокойным, её жесты точными, её дыхание — ровным. Она играла, как дышала. Это было пугающе красиво. Это было искусство. Это было то, чему нельзя научиться — с этим можно только родиться. Бесспорно. Но к полуночи что-то изменилось… Жаклин начала агрессивно повышать ставки. Не против всех, нет. Это было бы смешно. Но еще смешнее оттого, что она начала это делать только назло Миранды, идя против нее. Каждый раз, когда они оставались вдвоём в раздаче, Жаклин поднимала. Ре-рейз. Ещё ре-рейз. Ставки продолжали расти, и остальные игроки начали выходить из раздач, предпочитая наблюдать за горячей дуэлью со стороны. Воздух в комнате стал значительно плотнее, как перед грозой. Даже олигарх перестал шутить. Андреа посмотрела на Миранду. Та сидела неподвижно, глядя на свои карты. Потом подняла глаза — на секунду встретилась взглядом с Андреа. И Андреа увидела это. Едва заметное расширение зрачков. Микродвижение — такое маленькое, что кто угодно пропустил бы. Но она уже знала, что это значит. Она научилась читать этот язык моментально. Страх. Миранда боялась. Не Жаклин как таковой — нет. Она боялась проиграть ей. Женщине, которая забрала у неё часть журнала. Женщине, которая сидела напротив с ледяной улыбкой и поднимала ставки раз за разом. Это был не просто покер. Это была настоящая война. За свое детище. За многолетние кропотливые труды. Андреа не знала, что ей делать. Она не могла говорить, не могла вмешиваться — это нарушило бы все правила, все приличия, абсолютно всё. Ей нельзя — она гостья, соучастница. Но она могла смотреть. И она смотрела — прямо на Миранду, стараясь передать взглядом то, что не могла сказать словами. Я здесь. Я вижу тебя. Ты справишься. Миранда моргнула. Медленно. Осознанно. Будто услышала ее слова. И сделала ход. — Ва-банк, — сказала она. Голос прозвучал спокойно и даже почти лениво. Тишина за столом стала абсолютной. Такой тишины Андреа не слышала никогда в жизни — даже в библиотеках, даже в пустых церквях. Тишина, в которой было слышно, как бьётся твоё собственное сердце. Это пугало. Жаклин замерла. Её большой палец дёрнулся к безымянному и застыл — прямо как Андреа и предполагала. Тик. Предательский тик. — Все фишки, — уточнила Миранда всё тем же спокойным, почти скучающим тоном. — Выигрыш — забираешь всё. Проигрыш — уходишь. Ты хотела играть по-крупному, дорогая Жаклин. Давай. Андреа задержала дыхание. Она видела, как на лице Жаклин промелькнула нотка сомнения — быстрая, как вспышка молнии, но такая яркая, что осветило всё. Видела, как её рука дрогнула над фишками. Видела, как она посмотрела на свои карты, потом на Миранду, потом снова на карты. И видела, как она сдалась. — Пас, — сказала Жаклин, бросая карты на стол с таким звуком, будто это был ненавистный белый флаг. Хотя, скорее всего так все и было. Миранда даже не улыбнулась. Она просто собрала огромную гору фишек, настоящий пластиковый Эверест, и подвинула их к себе. Ни торжества на лице. Ни какого-либо злорадства. Только ледяное спокойствие. — Спасибо за игру, — сказала она и встала. Андреа не могла отвести от нее восхищенного взгляда. В машине, по дороге в отель, они молчали. Париж за окном мокрый от дождя — огни расплывались в лужах, как яркая акварель, как импрессионистская картина, которую Андреа когда-то видела в музее и не могла забыть. Андреа сидела и, прижавшись к дверце, смотрела на Миранду. Та задумчиво глядела в окно, и впервые за весь вечер её лицо не было какой-то натянутой безэмоциональной маской. Оно было просто лицом уставшей женщины — прекрасной, смертельно уставшей женщины, которая только что выиграла битву, но всё ещё чувствовала её тяжесть. — Ты видела, — произнесла она наконец. — Ты видела, что я боялась. — Я… да… — только и смогла ответить она, не глядя на собеседницу. — И что ты сделала? — Ничего. Просто… посмотрела на вас. Наверное, хотела поддержать, но растерялась и… Миранда повернулась к ней. В полутьме салона её глаза казались почти чёрными — бездонными, глубокими, как ночное небо над Сеной. Но такими были всегда глаза Андреа — в них хотелось тонуть при первой же их встрече. — Но именно это мне и было нужно, — тихо призналась она. — Твой взгляд. Твоё присутствие. Ты даже не представляешь, что ты сделала для меня сегодня. — Я ничего не сделала… — Андреа действительно не понимала. Она просто сидела. Просто смотрела. Просто верила. — Ты была настоящей. — Миранда протянула руку и накрыла ладонь Андреа своей. Кольца холодили кожу. — Когда я увидела твой взгляд, я поняла: есть хотя бы один человек за этим столом, который не хочет моего поражения. Этого было вполне достаточно для уверенности. Андреа смотрела на их руки — на тонкие пальцы Миранды, все еще унизанные кольцами, на свою ладонь под ними — и чувствовала, все переставало существовать. Всё остальное: Париж, дождь, игра, Жаклин, отель — это стало неважным. Важным было только то, что их руки касались чужих, их дыхание было единым и их тишина была благодарственно комфортной. — Я никогда не хотела вашего поражения, — сказала она. — И я… — Не говори, — перебила Миранда. Голос её был мягким, но в нём слышалась сталь. — Не сейчас. Не здесь. В Париже нужно говорить о важном только в правильных местах. — она убрала руку — медленно, нехотя, будто отрывала себя от чего-то необходимого. — Завтра. Я покажу тебе мой Париж. Ты не против провести предстоящие часы со мной? Андреа быстро согласно кивнула. Сердце всё ещё колотилось. Левое ухо всё ещё горело. Но теперь это было не от страха. От предвкушения.

***

Утром Андреа проснулась от стука в дверь. Она накинула быстро (насколько было возможным) халат и открыла. На пороге стоял посыльный с коробкой в руках — такой плоской, перевязанной лентой, бежевой с коричневым, фирменные цвета Hermès. — С наилучшими пожеланиями от мисс Пристли, — сказал он на безупречном английском и исчез, растворился в коридоре, как и полагается хорошему посыльному… Андреа открыла коробку. Внутри лежал шарф — шёлковый, Hermès, с рисунком в виде драконов. Драконы были вытканы серебряной нитью по тёмно-синему полю — изысканные, опасные и совершенно прекрасные. И на дне коробки была записка — кремовый картон, твёрдый почерк, синие чернила. «Надень это. Мы идём гулять. М. П.» Она прижала шарф к лицу. Он пах… оу, ничем. Просто шёлком и новизной. Но где-то на грани восприятия — или, может, это ей просто казалось, — она чувствовала запах духов Миранды. Тот самый, древесный, горьковатый, тёплый. Но Париж ждал. И что-то подсказывало Энди, что сегодняшний день изменит если не все, то многое.