#хёнликанонинеебёт

      Феликс любит всё сладкое. Парфюм, что вбивается в ноздри и дурманит рассудок. Фруктовую шипучку вместо вина. Десерт до основного блюда — сливочный крем оставляет белёсые следы в уголках рта, и от одного этого вида Хёнджин чувствует себя особенно голодным, но даже не притрагивается к еде. Подушечкой большого собирает маслянистую сладость, слизывает с пальца, ощущая, как тесно и жарко становится в собственных брюках.       Терпит до дома.       Феликс молча наблюдает, представляя совсем другую картинку. Ростовое зеркало напротив кровати было лучшим дизайнерским решением их спальни.       Ужин в ресторане — худшим для годовщины.       В такси Хёнджин закуривает вишнёвый чапман, Феликс — красит свои нереальные губы вишнёвой гигиеничкой. Феликс любит всё сладкое. Хёнджин — любит Феликса.       Мазки поцелуев в лифте. Ключ с третьей попытки попадает в замочную скважину. Темнота коридора, одежда остаётся валяться на полу дурным воспоминанием о том, как не надо ходить в ресторан с полным желудком полными яйцами. Руки шарят по мягкости кожи, под языком сладость общего геля для душа и фантомный флёр вишнёвой гигиенички.       Спальня, три шага от двери — матрас проминается под весом двух тел. Поцелуи глубже, попытка утолить голод — проблема в том, что бездну нельзя заполнить. Жадный рот следит засосами по золоту кожи, будто территорию метит. Хёнджин не пьяный, просто дурной — слизывает веснушки с плеч, кусает ключицы. Сумбурные выдохи, чужие мурашки почти царапают. Феликс выгибается красиво и также красиво стонет. Хёнджин — щёлкает колпачком смазки.       Вишнёвой.       Торопливая растяжка, пальцы обволакивает липким гелем с ароматной отдушкой и тугим жаром чужого нутра. Кинестетика зашкаливает, вырубает наглухо пробки в башке, когда в Феликса входит уже третий. Когда в ушах порнушное хлюпание и жалостливая мольба на тонкой грани между вот-вот и я уже всё. Остаётся только одно желание: телом к телу, ближе — до самой души через рёбра.       Феликс хнычет, опустошённый и нетерпеливый. Ждёт. Позволяет себя перевернуть, навалиться сверху, вжимая в шёлк покрывала. Разводами предсемени дополняет узор. Первый толчок — как прыжок с обрыва: сколько не примеряйся, всё равно от адреналина башню сносит. Дальше — проще. Дальше Феликс помогает: сам подмахивает бёдрами, отклячивая по-блядски свою аппетитную задницу и зарываясь носом в ворох подушек.       Пальцы вонзаются под тазобедренными. Шлепки оглушают, миксуются чавкающими звуками смазки и феликсовыми стонами. Сладкими до углеводной комы и желания довести его до состояния карамельно-вишнёвой лужи. Хёнджин своим желаниям привык потакать: ебёт как в последний раз, ощущается — как в первый. С Феликсом так всегда — узкий, горячий и скулит от экстаза, сжимая член шёлком горячих стенок.       Толчки глубже, резче. Сердце подскакивает к горлу, а хриплое Блять, быстрее подстёгивает. Несколько коротких поступательных. Тело натягивается как тетива. От напряжения звенит в ушах. Феликс под ним замирает и всхлипывает звонко, надрывно. Расслабление — внезапное, неожиданное и мощное — прокатывается разрушительной волной от макушки до пяток. Хёнджин валится сверху, накрывая собой как одеялом.       Реальность пытается законнектиться тихим бурчанием между подушек:       — Ты опять в меня кончил?       Хёнджин лениво угукает, уже предугадывая продолжение.       — Приберись за собой.       Деловито. Жопу ещё так забавно приподнимает, будто подталкивая вверх и заставляя отлепиться. Хёнджин выходит, придерживая член рукой. Поднимает за бёдра — Феликсу коленно-локтевая идёт: под булками блестит от испарины, по ляжкам катятся градины пота. Красиво.       Собственные пальцы цепляют ягодицы, разводят чуть шире. Припухшие розовые края, белёсые капли спермы вытекают наружу и ползут по промежности. Хёнджин сглатывает. Широкие мазки языка, под ладонями напряжённые мышцы. Благодарность стелется тихими всхлипами по покрывалу.       Феликс любит, когда его вылизывают после секса. Хёнджин — любит Феликса. И немого — вишню.