#хёнликанонинеебёт

***

      — Блять, ты ёбнулся? Нахера ты это выложил, а?       Вопрос тонет в звуке рокота из-под капота. Хёнджин на пассажирском паскудно лыбится. Смешно ему, дебилу, ага. Чанбину вот вообще ни разу не до смеха. Пусть потом сам со своим бешеным разбирается, заебали втягивать его в свои пидорские тёрки.       То Феликс показательное выступление в гримёрке устроит, в роли массовки периодически каждый, кому не посчастливилось оказаться в одном помещении с этими двумя. Теперь Хёнджин. С внепланового засвета в чужом эфире можно соскочить — камон, они живут в одной общаге, Чанбин же не виноват, что тоже туда спать возвращается. Его б воля, он бы махнулся не глядя и спокойненько жил бы себе с Сынмином, а не слушал еженедельные стоны из-за стенки и не наблюдал бы потом довольное хлебало Феликса в их кухне.       Хочешь соку, Бинни?       Бинни хочет, чтоб блонда съебал с его территории и больше не устраивал голубятню в их общаге! Как Сынмину удалось выдрессировать эту сладкую парочку твикс?       Риторический вопрос брякается вместе с пластиком карты в щель ридера, а Чанбин выруливает из подземного паркинга. Хван разваливается на соседнем пассажирском и тянет гаденько:       — Если не хотел, чтобы он злился, не надо было меня приглашать.       Не надо подписывать фотку из кинозала свиданием! Не надо вообще выставлять совместные фотки в инсту! Чанбин выложил постер фильма, что помешало Хёнджину поступить также — вопрос не больше, чем на штуку вон. Отсутствие мозгов или жажда приключений на свою щуплую задницу. Хван в целом не глупый, так что Бинни делает ставку на второе и втайне молится, чтоб его по пути не задело.       Потому что приступы ревности Феликса — аттракцион не для слабонервных. Параплан и прыжки на дно ущелья с резинкой от трусов вместо троса покажутся на этом фоне детским утренником.       Может, высадить его у дома и махнуть к Чану в студию?

***

      Блять, почему он не послушал свою интуицию?       Дверь за спиной с тихим хлопком закрывается, а общая гостиная уже выступает в качестве сценических декораций для низкобюджетной театральной постановы Зай, это не то, что ты подумал. Феликс сидит немым изваянием — в башке всплывает аналогия с надгробием, но это уже совсем перебор — на их диване и сверлит взглядом разувающегося Хёнджина. Чанбин всё ещё в кроссовках, не поздно свалить под хилым предлогом Забыл в машине запасную нервную систему.       — Как фильм?       Сироп слов. Гласные растянуты настолько, что в целом сигать на дно ущелья можно и без резинки на одних его вопросительных. Кроссовки отправляются на полку, Чанбин, не снимая куртки, протискивается вдоль стеночки к спальне. Ну их нахуй, пусть без него разбираются. Могут тут даже всё переебашить в щепки, этот ссаный торшер ему всё равно никогда не нравился.       Щелчок выключателя, мягкий жёлтый по пространству прихожей. Хван невинно хлопает ресницами, растягивает свою фирменную я-не-при-делах лыбу и цепляет чанбиновский локоть длинными пальцами.       — О! Потрясающий! Бинни, спасибо, что пригласил.       Ага, всегда пожалуйста.       Вот же мразь! Он не готов быть настолько погружён в лор личной жизни — в частности разборок на почве ревности — своих коллег, но шансы свалить по-тихому сходят на нет.       Феликс делает несколько широких шагов. Ковролин гостиной скрадывает звук, поперечные плашки паркета в коридоре тихо поскрипывают под лёгкостью поступи. Феликс — плавность движений и нечитаемый взгляд, что буравчиком ввинчивается между бровей Чанбина. Хватка пальцев на локте крепнет с каждым шагом.       Чё за…       — Нравится выгуливать чужого парня?       Лезвие вопроса под рёбра. Сердце подпрыгивает к горлу, едва ли о подбородок не стукается. У Феликса в глазах вменяемости полный ноль по Фаренгейту, челюсть ходуном ходит, и веснушки на всей морде взволнованно подёргиваются. Чанбин вжимается в стену за спиной — он не ссыт, просто эта хуйня какая-то нездоровая.       Бинни не привык делать несколько дел одновременно — обдумать ответ не получается, получается только паниковать и потеть ладошками, пока Хёнджин уже двумя руками впивается в его бицуху.       — Феликс, не злись. Просто Бинни любит проводить со мной время. Да, Бинни?       Нет!       На самом деле да, но нет. Во рту пересыхает и слова застревают в горле, посыл нахуй булькает где-то между ударами пульса под кадыком. Чанбин отрицательно мотает головой. Чё, блять, за спектакль?       Феликс прихватывает за ворот куртки.       — Ты считаешь меня идиотом? Или слепым?       Ни то, ни другое. Просто ёбнутым. Но Чанбин этого не скажет, не когда Феликс хрустит шеей, дышит как китайский дракон — вот-вот дым из раздувающихся ноздрей повалит — и взглядом выжигает дыры в его лобешнике. В пизду такие приколы! Можно, он просто пойдёт к себе в комнату?       — Ты думаешь, я не в курсе, кому сказать спасибо за такое расселение? Думаешь, я не знаю, что ты подкатывал к моему парню, пока мы были в ссоре? Думаешь, я, блять, не слышу, как ты сипишь за стенкой и надрачиваешь, пока мой парень стонет подо мной?!       Это дно. Финиш. Предел!       Чанбин жадно хапает ртом воздух — попытка сглотнуть слюну и собственное унижение, пока ладонь Феликса смыкается вокруг горла. Он не давит, но держит плотно. А эта блядина только виснет на руке и пошло лижет большие губы.       — Так сильно нравлюсь тебе?       Лыбится. Гандон.       Любит играться. Сталкивать лбами и наблюдать за последствиями. Любит, когда его любят. Нихуя с годами не меняется — ни дрянной характер Хвана, ни слепое упоротое обожание Феликса, ни…       — Он просто хочет оказаться на моём месте. Так ведь, Чанбин, я прав?       Губы дрожат, испарина на спине склеивает кожу с тканью футболки. Между лопаток зудит, а руки сжимаются в кулаки, натягивая калькой кожу на костяшках. Но так и висят вдоль корпуса. Ответ царапает глотку, но ложь оседает горечью бензиновой плёнки на корне языка.       Чанбин уводит зрачки к полу, вдоль феликсовых джинсов — он стоит так близко, что смотреть вовсе не обязательно. Каждое его движение создаёт вибрацию в воздухе, и Чанбин не видит, но чувствует всем собой, как Феликс тянется к этому выблядку. В тишине коридора звук разлепляемых губ настолько отчётливый, рикошетит от стен. Хёнджин медленно сглатывает и встречает чужой поцелуй…       Тягучее причмокивание, обмен слюной по левому флангу. Его уже никто не держит, но ноги будто вросли в паркет, припаялись так, что ступни не отодрать. Бинни не хочет этого слышать, не хочет этого знать, но правда вяжет язык и сводит мелкой судорогой всё тело, не позволяя даже мизинцем пошевелить, потому что…       Ёбанный Феликс Ли прав.       Чанбин горит внутри себя — не пламя даже, так, тлеющие угли рассудка и гордости — пока тот, о ком он мечтает чёртовых восемь лет, лезет языком в чужой рот и стонет как портовая блядь, прижимаясь всем телом не к нему. И Чанбин хочет выйти — желательно в окно — но он продолжает подпирать лопатками стену и медленно истлевать до основания.       — Хочешь посмотреть.       Нет?       Феликс не спрашивает. Феликс утверждает, утягивая Хёнджина в полумрак гостиной.       Можно уйти. Его давно не держат. Его не заставляют. Чанбин сползает по стенке придавливаемый грузом собственных извращённых фантазий. Он не смотрит, прячет лицо в ладонях. Он не хочет их слышать, он не слушает — слышит.       Слышит, как скрипят пружины дивана. Шелест одежды — Хёнджин сегодня в своих любимых джинсах. Череда поцелуев — пулемётная очередь по самооценке. Шорох, касания ладоней по коже. Редкие слова, каждое — похвала.       Ты такой красивый, Джинни.       Ты так вкусно пахнешь, Джинни.       Ты готовился, Джинни?       Чавкающий звук, и ковровое покрытие проглатывает тихий стук, с которым о пол ударяется анальная пробка. А Чанбин проглатывает рвущийся наружу рёв. Хочется выть и скрести когтями дерево паркетных плашек. Но он молчит. Молчит, пока Феликс звонко целует в задницу мечту миллионов — его мечту — и шепчет своим низким голосом.       — Мой. Ты весь мой.       И Хёнджин стонет. Подставляется под ласку, позволяет ублажать себя пальцами — растягивать. Ему это нравится. Обычно он кончает ещё до секса, Чанбин уже почти наизусть выучил их программу. Сейчас Феликс его как следует подготовит, а трахать будет как последнюю суку. И Хвану это нравится. Нравится такая любовь.       Скрип пружин, хлёсткие шлепки. Один. Два. Три… Порку он тоже любит, потому и нарывается. Высокий всхлип.       — Феликс… пожалуйста…       Чанбин закрывает ладонями уши и лбом бодает колени. Феликс — послушный. Ни с кем-то, только с Хёнджином. Он входит медленно и причитает над этой блядью, как над дитём малым.       — Потерпи, мой хороший. Тш-ш-ш…       Тяжёлое дыхание, скулёж заглушается велюром диванной подушки. Хван шмыгает носом и рассыпается шёпотом благодарности по ковролину. И протяжно стонет от первых неспешных толчков, пока Феликс пыхтит, сдерживая свои животные порывы, и отчётливо громко произносит:       — Люблю тебя, мой мальчик…       На ответном Я тебя тоже Чанбин поднимается.       Ватные ноги, тремор в руках. Дверь ванной с грохотом ебашит металлом замка о косяк. За ней остаются музыкальные стоны Хёнджина и руины проёбанной чанбиновской личности.       Надо спросить Чана о переезде. Утром.       Кафельная плитка молчит отчаянием. Правая крепко обхватывает член, а под веками расцветает чужая улыбка.