You're my pudding🍮

Ночной воздух над рекой был пропитан сыростью и запахом тины, он тяжелыми холодными волнами накатывал на берег, пробираясь под воротник олимпийки Хёнджина. Хван стоял на самом краю пустующего моста, вцепившись побелевшими пальцами в прохладные металлические перила, и смотрел на черную, почти неподвижную гладь воды, в которой дрожали отражения далеких городских огней. В зубах у него тлела сигарета, тонкая струйка едкого дыма уходила вверх, растворяясь в безразличном ночном небе, и Хёнджин чувствовал, как внутри него что-то надрывно скребет, не давая покоя. Мысли, словно стая напуганных птиц, бились в голове: почему Минхо так отреагировал? Неужели он действительно настолько презирает любую помощь, или же за этой внезапной вспышкой гнева скрывался глубокий, прожженный до костей стыд за свою жизнь, за свое прошлое, за всё то, что другие люди смели называть грязью? «Мы едва ли друзья, Хван Хёнджин» — эта фраза крутилась в голове как заевшая пластинка, отбивая такт по его собственному эго, которое еще час назад казалось незыблемым, а теперь было растоптано одним лишь холодным взглядом Ли. Внезапно кто-то быстрым, властным движением выдернул сигарету из его губ, а спустя долю секунды Хёнджин получил ощутимый, но не болезненный подзатыльник, от которого голова дернулась вперед. Он уже собирался развернуться, чтобы в привычной для него агрессивной манере «быкануть» на наглеца, решившего нарушить его одиночество, но, заметив знакомый силуэт в черной спортивной экипировке, резко осекся. Бан Чан, двадцатичетырëхлетний мужчина, с которым их связывало что-то гораздо более крепкое, чем просто кровное родство — негласная ответственность, взваленная на плечи старшего еще много лет назад, — смотрел на него с нескрываемым осуждением. Чан выглядел как воплощение дисциплины в своем полностью черном спортивном костюме, который подчеркивал его широкие плечи и собранную, почти военную осанку. — Я, кажется, по-человечески говорил про курение, а? Или у тебя память отшибло после той истории с завучем? — голос Чана звучал низко, с той самой стальной ноткой, которая всегда заставляла Хёнджина чувствовать себя провинившимся маленьким ребёнком. Хёнджин глухо вздохнул, вспоминая недавние изнурительные тренировки в спортзале, когда Чан гонял его до седьмого пота после того, как узнал о его пагубной привычке. — Это был последний раз, честное слово, — пробормотал Хёнджин, даже не пытаясь звучать убедительно. Чан лишь устало помотал головой, глядя на него с тем выражением, которое бывает у родителей, окончательно разочаровавшихся в детских оправданиях: — Сколько раз я уже слышал эту сказку, Хван? И каждый раз она оказывается лишь прологом к следующей пачке. Хёнджин промолчал, не найдя сил на очередную перепалку, ведь в голове у него стояли совсем другие проблемы, гораздо более острые и болезненные, чем нотация Чана. Чан, обладавший какой-то почти сверхъестественной способностью читать младшего как открытую книгу, мгновенно сменил гнев на милость, внимательно приглядываясь к его помятому, осунувшемуся лицу. — Ну, выкладывай, что с тобой? Ты же утром летал от счастья, а сейчас выглядишь так, будто тебя пропустили через мясорубку, — Чан сделал паузу, пронзительно глядя Хёнджину в глаза. — Это из-за Ли Минхо, верно? При упоминании этого имени Хёнджин мгновенно залился краской, чувствуя, как жаром обдает скулы — он до сих пор не мог забыть тот конфуз, когда Чан случайно увидел его «коллекцию» фотографий Минхо и понял, что этот парень — не просто забава, а его первая, почти болезненная любовь. — Да, — тихо признался Хёнджин, опуская взгляд на свои разбитые костяшки, которые теперь были аккуратно забинтованы. — Мы только начали сближаться, всё шло так хорошо, но вчера... Вчера я всё разрушил. Между нами снова выросла пропасть, которую, кажется, уже не перепрыгнуть. Чан усмехнулся, но в его глазах светилась искренняя забота, а не насмешка. — Ну так перепрыгни её, пока не упал вниз, или же начни строить мост, — ответил он загадочно, скрестив руки на груди. Хёнджин недоуменно нахмурился, чувствуя, что смысл этих слов ускользает от него, как вода сквозь пальцы; он никогда не был мастером красноречия, в отличие от Чана, чьи советы всегда звучали как философские притчи. — Ты о чем вообще? Какой мост? Я не понимаю, хён, объясни нормально, — пробормотал он, чувствуя, как внутри нарастает отчаяние от собственного непонимания. Чан тяжело вздохнул, явно понимая, что его метафоры требуют расшифровки для младшего, чья голова сейчас была занята лишь эмоциями. — Слушай внимательно, — начал Чан, выделяя каждое слово. — У тебя есть два пути. Первый: перепрыгнуть проблему, то есть проигнорировать этот барьер, вломиться в его жизнь с силой, взять всё под контроль, если ты уверен, что это сработает. Но это риск, Хван. Если не допрыгнешь — разобьешься вдребезги. Чан сделал короткую паузу, глядя на бурный поток воды под мостом. — Или второй вариант — строить мост доверия. Это значит делать маленькие, уверенные шаги. Не дави на него, не пытайся загнать в рамки своих представлений о дружбе. Дай Минхо руль, пусть он сам решает, когда и насколько близко он хочет тебя подпустить. Это дольше, но это надежнее. Хёнджин замер, переваривая эти слова, и вдруг отчетливо понял, что он до этого момента делал всё ровно наоборот: он пытался «перепрыгнуть», не имея достаточной дистанции для разбега, и поэтому раз за разом врезался в глухую стену отчуждения. Это осознание было таким горьким, что ему нестерпимо захотелось закурить еще одну, чтобы заглушить этот неприятный привкус в горле, но, едва он потянулся к карману, Чан тут же пресек его движение, легонько хлопнув по затылку. — Эй! Я же сказал, хватит, — Чан усмехнулся, видя, как Хёнджин обиженно надулся. — Лучше иди домой, выспись и подумай о мостах, а не о сигаретах. Завтра будет новый день, и ты сможешь начать заново, если, конечно, у тебя хватит терпения. Хёнджин кивнул, чувствуя, как этот разговор немного вывел его из оцепенения, и, развернувшись, медленно побрел прочь с моста, понимая, что впереди у него не просто драка или ссора, а длинный путь к сердцу Минхо, который нужно будет проложить по кирпичику, стараясь не разрушить то немногое, что у них было. Бан Чан неспешно шагал вслед за Хёнджином, с каждой минутой всё отчетливее осознавая, как сильно этот парень запутался в собственных чувствах. В его голове Хёнджин всегда оставался сложным пазлом: снаружи — дерзкий, вечно ищущий приключений подросток, который курит украдкой за гаражами и постоянно ввязывается в драки, а внутри — испуганный, до боли уязвимый ребенок, так и не оправившийся от тяжелого удара судьбы. Чан наблюдал за тем, как Хван пытается выглядеть взрослым, как отрицает очевидное, но на самом деле был обычным ребëнком, который отчаянно старается опровергнуть старую как мир теорию о том, что первая любовь неизбежно ведет к краху. Тяжело вздохнув, Чан поравнялся с младшим и по-братски приобнял его за плечи, ощущая под своей ладонью напряжение, которое, казалось, никогда не покидало тело Хёнджина. — Ну что, теперь, когда ты выслушал мою «чушь», у тебя хоть какой-то план нарисовался в этой светлой голове? — спросил он с легкой усмешкой, чувствуя, как Хёнджин на секунду расслабился под его рукой. Хёнджин фыркнул, картинно закатив глаза и проворчав: — Да советы твои — полная ерунда, хён, я вообще не понимаю, почему продолжаю их слушать. Однако Чан прекрасно знал, что за этой бравадой скрывается искренняя благодарность, ведь именно к нему Хёнджин приходил каждый раз, когда мир вокруг него начинал рушиться. — Я хочу извиниться, — вдруг признался Хёнджин, и в его голосе прозвучало нечто настолько непривычное и тихое, что Чан едва не споткнулся. — Но я понятия не имею, как подойти первым, с чего начать разговор и как вообще люди делают это, когда всё испорчено. Чан замер, удивленно глядя на парня; за все те годы, что он взял на себя опеку над Хваном после того страшного случая, когда двенадцатилетний ребенок потерял отца в самой ужасной из возможных форм, Хёнджин ни разу не просил прощения. Для него это было сродни поражению, признанию собственной слабости, но сейчас в его глазах читалась такая искренняя мука, что Чан понял: дело зашло дальше, чем он предполагал. — Смотря за что именно ты собираешься извиняться, Хван, — мягко ответил Чан, подталкивая его вперед, по направлению к дому. — Рассказывай всё как есть, иначе мы будем ходить вокруг да около до самого утра. Хёнджин не стал долго раздумывать, ведь Чан был единственным человеком на этой планете, перед которым он мог вывернуть свою душу наизнанку, не боясь осуждения. Он начал рассказ, сбиваясь и жестикулируя, пересказывая вчерашний вечер: как кто-то из их района бросил в адрес Минхо жуткую, грязную ложь, как внутри него всё закипело от ярости, и как он, не задумываясь о последствиях, буквально вбил эти слова в глотку тому ублюдку. Он рассказал, как Минхо обрабатывал его раны, как в глазах у него стояли слезы, и как они оба, поддавшись гордости и обиде, наговорили друг другу вещей, которые теперь жгли их обоих изнутри. — Я кричал, что делал это ради него, а он... он просто выглядел таким разбитым, хён, мне до сих пор тошно, когда я вспоминаю эту ссору, — голос Хёнджина дрогнул, и он замолчал, глядя под ноги. Чан внимательно слушал, кивая своим мыслям, и ситуация виделась ему довольно четко: гордость Минхо была уязвлена до основания. — Видишь ли, всё гораздо сложнее, чем ты думаешь, — начал Чан, когда Хёнджин замолк. — Ты не просто защитил его, ты вторгся на территорию, которую он оберегал от всех. Он хотел выглядеть всесильной стеной, для которой чужие слова — просто шум, а ты показал ему, что знаешь о его слабостях, что видишь всю ту боль, которую он скрывает. Он окозался не стеной, а обычным льдом. Ты дотронулся до льда, Хёнджин, и он оттаял, но для него это было не спасением, а разоблачением. Хёнджин удивленно посмотрел на Чана, поражаясь точности его анализа, и подумал, что выбор профессии психолога был для старшего самым правильным решением в жизни. — Ты прав, он именно такой, — прошептал Хван, чувствуя, как пазл в голове наконец-то складывается в единую картину. Чан одобрительно кивнул и предложил свой алгоритм действий, который был далек от импульсивных драк и криков. — Начни с простого сообщения, напиши ему, что хочешь поговорить — не оправдывайся, просто признай, что был неправ, когда наорал. Если это не сработает, попробуй встретиться вживую, попроси его побыть с тобой немного, будь осторожным, не дави, дай ему время. Можно купить что-то, что ему нравится, какую-то мелочь, которая даст ему ощущение безопасности и комфорта. Хёнджин тут же вспомнил про пудинг — единственную вещь, которая заставляла Минхо хоть немного стать спокойным. — Главное, — продолжил Чан, глядя ему прямо в глаза, — сделай так, чтобы он не чувствовал спешки. Говори четко, по делу, дай ему понять, что ты — это тот, кому можно доверять. Ты должен стать для него не тем, кто вызывает проблемы, а тем, кто помогает их решать. Хёнджин молчал, обдумывая каждый совет, чувствуя, как внутри него оседает что-то твердое и важное. Он понимал, что путь к доверию Минхо будет долог и труден, но после разговора с Чаном всё перестало казаться неразрешимым хаосом. Они дошли до дома, где в окнах уже давно не горел свет, и каждый из них погрузился в свои мысли: один думал о том, как исправить ошибки, другой — о том, как сложно порой бывает вырастить человека, у которого сердце всё еще кровоточит от старых ран. Хёнджин поблагодарил Чана коротким кивком, понимая, что завтра ему предстоит самый важный разговор в его жизни, и что теперь, вместо того чтобы ломать стены силой, он будет пробовать искать к ним ключи, пусть даже на это уйдет целая вечность. Ночь стала тише, страхи — менее масштабными, и Хёнджин, глядя на темные окна, впервые за долгое время почувствовал не тревогу, а робкую, почти незаметную надежду на то, что «первая любовь» не обязательно должна заканчиваться грустно, если приложить усилия, чтобы построить мост, а не прыгать через бездну.

***

В школьном коридоре стояла тишина, густая и почти осязаемая, разбавляемая лишь далеким, едва уловимым скрипом половиц в пустых классах. Хёнджин прислонился плечом к холодной стене, чувствуя, как под кожей пульсирует нервное напряжение, которое, казалось, превратило его сердце в сжатый комок, готовый взорваться от любого лишнего шума. Сегодня он был другим — никакой небрежной олимпийки, никакого вызывающего поведения, только простая, аккуратно застегнутая рубашка пол сырым пиджаком и брюки, из-за чего он чувствовал себя неуютно, словно в чужой шкуре, но всё это было мелочью по сравнению с тем, зачем он здесь остался. Он выжидал уже больше часа, наблюдая через приоткрытую дверь, как в кабинете параллельного класса на самой последней парте сидит Минхо, что-то старательно выводя в тетради, хотя уроки давно закончились и все нормальные ученики уже разошлись по домам. Взгляд Хёнджина, прикованный к склоненной над столом голове Минхо, был полон такой болезненной концентрации, что стены коридора словно сужались вокруг него, оставляя место только для этого одного образа. Когда учительница, наконец, вышла из класса, недовольно буркнув что-то о том, что пора бы всем покинуть школу, Минхо начал собираться, и Хёнджин почувствовал, как воздух в легких внезапно закончился. Минхо вышел в коридор, выглядя уставшим и немного потерянным в своем сером школьном пиджаке, и Хёнджин, не давая себе времени на сомнения, решительно шагнул ему навстречу, преграждая путь. Минхо на секунду застыл, в его глазах промелькнула тень раздражения, и он уже было развернулся, чтобы уйти, но Хёнджин осторожно, почти невесомо, коснулся его руки, чувствуя, как под пальцами дрожит рукав чужого пиджака. — Минхо, подожди, пожалуйста, просто выслушай меня, я не прошу о многом, — голос Хёнджина прозвучал надтреснуто, лишенно всякой привычной самоуверенности, и в нем сквозила такая отчаянная просьба, что Минхо замер, не в силах просто оттолкнуть его. — Ты не отвечал на сообщения, хотя я знаю, что ты их читал. Я пришел извиниться, правда, я не хочу давить. Минхо посмотрел на него, и в его взгляде читалась такая буря из застарелых обид и недавней боли, что Хёнджину на мгновение захотелось стереть себя с лица земли. Он держал его за руку, стараясь быть максимально бережным, чувствуя, как холодные пальцы Минхо медленно расслабляются под его ладонью, и именно в этот момент его сознание вдруг резко дернулось, словно сработал какой-то древний, болезненный триггер. Вспышка памяти ударила в виски, как электрический разряд, и стены школы внезапно поплыли, превращаясь в обшарпанные обои их старой, пропитанной запахом дешевого алкоголя квартиры, где воздух был таким тяжелым, что в нем можно было задохнуться. Ему было всего десять. Он стоял в центре комнаты, вцепившись в свои детские колени, и рыдал так сильно, что каждое его дыхание превращалось в болезненный всхлип, потому что отец, пьяный, с безумными, налитыми кровью глазами, метался по дому в поисках того, что могло бы утолить его жажду. — Где деньги, щенок?! Ты потерял их, ты просто выкинул их в мусорку! — отец орал так, что окна дребезжали в рамах, и его голос срывался на визгливый крик, от которого у Хёнджина внутри всё сжималось в ледяной комок. — Папа, пожалуйста, я ничего не терял, я не знаю, где они, я клянусь! — Хёнджин ползал по полу, хватаясь за грязные штанины отца, и его слезы оставляли на них темные пятна, но тот был слеп и глух к мольбам своего сына. Отец схватил его за волосы, с силой дернув вверх, так что Хёнджин вскрикнул, и его лицо оказалось в опасной близости к лицу отца, от которого разило перегаром и невыносимым, животным отчаянием. — Ты думаешь, я хочу жить так? Думаешь, я хочу видеть тебя, этого неудачника, каждый божий день? — отец с силой отшвырнул его в сторону, и Хёнджин ударился плечом о тяжелый комод, но даже не почувствовал боли, потому что всё его существо было парализовано ужасом. — Ты забрал всё, что у меня было, и теперь я умру из-за тебя, я покажу тебе, как жить с этим грузом на душе! Отец заметался по комнате, его руки тряслись, когда он судорожно искал что-то в шкафах, пока его взгляд не упал на кусок толстой, грубой веревки, валявшейся на полу возле двери. Хёнджин видел, как меняется выражение его лица, как в глазах загорается пугающая, окончательная пустота, и он понял, что сейчас произойдет нечто непоправимое. Он вскочил, бросился к ногам отца, цепляясь за его руки, за веревку, за всё, что могло остановить эту безумную катастрофу, и его крик перерос в сдавленный вой. — Нет, папа, пожалуйста, не надо! Я всё сделаю, я принесу всё, что ты захочешь, только не делай этого, прошу тебя! Прости, пожалуйста,прости меня, извини! Извини!— Хёнджин бился в истерике, его маленькое тело дрожало от каждого рыдания, а мольбы эхом отдавались в пустых, грязных стенах квартиры. Отец отстранился, его движения стали неестественно плавными, почти механическими, когда он перекинул веревку через балку под потолком, и на его губах появилась кривая, жуткая усмешка. Он посмотрел на Хёнджина, который, обессилев, упал на колени, глядя на него снизу вверх с глазами, полными чистого, незамутненного ужаса. Отец повесился прямо перед ним... С тех пор слово «извини» стало для Хёнджина чем-то вроде запретного заклинания, которое он поклялся больше никогда не произносить. Каждый раз, когда ситуация требовала примирения, он предпочитал отшутиться, отмолчаться или совершить какой-то безумный поступок, лишь бы не опускаться до признания своей вины. Но сейчас, глядя в спокойные, слегка настороженные глаза Минхо, он почувствовал, как этот невидимый барьер внутри него начинает стремительно трескаться. Хёнджин резко побледнел, его лицо приобрело оттенок слоновой кости, а в голове эхом отдавался голос отца: «из-за твоей вины». Страх, что даже сотня извинений не спасет их хрупкую связь, сковал его движения, заставляя дышать тяжело, прерывисто, словно воздух в школьном коридоре внезапно стал разреженным. Он вцепился в запястье Минхо так крепко, что тот невольно поморщился и с силой высвободил руку, отодвигаясь на шаг назад. — Хван, ты чего? Ты меня пугаешь, — Минхо нахмурился, в его голосе проскользнула тревога, смешанная с недоумением. Хёнджин часто-часто заморгал, пытаясь сбросить с себя оцепенение, пришедшее из того страшного воспоминания. Чёрт, он снова позволил теням прошлого захватить контроль. Он прикусил губу до боли, надеясь, что металлический привкус крови вернет его в реальность, и, плотно зажмурившись, выдохнул: — Извини. Я не должен был давить. Я не должен был совать свой нос туда, куда меня не просили, и вести себя так, будто я имею на это право. Прости... Минхо молчал. Секунды тянулись так медленно, словно капли густого сиропа, стекающие по стеклу, и Хёнджин уже приготовился к худшему — к холодному уходу, к тишине, к окончательному разрыву. Он чувствовал, как внутри закипают слезы, но гордость, эта проклятая броня, не давала им пролиться, заставляя его стоять неподвижно, как изваяние. Наконец, когда он был готов уже развернуться и уйти в никуда, он услышал тихий, почти неразличимый ответ: — Я... я подумаю. Хёнджин распахнул глаза, не веря своим ушам. — Что? Ты правда дашь мне шанс? Минхо слабо кивнул, его взгляд смягчился, и он отвел глаза в сторону, чувствуя, как внутри него тоже что-то отпускает. — Знаешь, я много думал последние дни. Мне самому жаль, что я накричал на тебя тогда. Я не должен был так срываться, ведь ты... ты просто хотел как лучше, — Минхо вздохнул, и в этом звуке было столько искреннего раскаяния, что Хёнджин почувствовал, как его мир начинает собираться из осколков заново. Однако их примирение было грубо прервано низким, раскатистым голосом школьного охранника, который уже спешил к ним, размахивая связкой ключей и угрожая звонками родителям. — Эй вы двое! Что вы тут устроили? Опять хулиганство? Сейчас же разошлись, или я вызываю администрацию! Не сговариваясь, Хёнджин вцепился в ладонь Минхо, который застыл от неожиданности, и с криком: «Бежим!» потащил его за собой по гулким школьным коридорам. Они неслись мимо пустых классов, мимо запертых кабинетов, слыша позади себя топот тяжелых ботинок охранника, и этот бег казался самым безумным и веселым приключением за всю эту неделю. Вылетев за школьные ворота, они остановились только тогда, когда легкие начали гореть от нехватки воздуха, и оба согнулись пополам, заходясь в искреннем, почти истерическом смехе. — Чёрт... а ведь это было даже весело, — выдохнул Минхо, вытирая выступившие от смеха слезы и с удивлением глядя на свои руки, которые Хёнджин до сих пор не выпустил. Хван улыбнулся той самой своей обезоруживающей, мальчишеской улыбкой, от которой у Минхо внутри всё перевернулось. — Вот почему я и сбегаю с уроков, — ответил он, подмигнув. — Скука — это главный враг, ты же знаешь. Минхо закатил глаза, чувствуя, как напряжение, которое терзало их последние дни, окончательно испарилось, оставив после себя лишь легкое послевкусие адреналина. — Не надейся, что ты уговоришь меня пропускать занятия, даже не пытайся, — он усмехнулся, хотя в его голосе не было ни капли настоящей строгости. Между ними повисла тишина, но она уже не была враждебной или давящей — напротив, она стала какой-то теплой и живой, наполненной осознанием того, что они сделали огромный шаг навстречу друг другу. Хёнджин полез в карман своей рубашки и достал аккуратно завернутый стаканчик пудинга, протягивая его Минхо с такой робкой надеждой, что тот не мог не принять этот дар. — Я хочу поесть его вместе с тобой. Как в самый первый раз, — сказал Хёнджин, и его рука слегка дрожала. Минхо посмотрел на вытянутую руку, на этот маленький символ их странного, запутанного начала, и, едва заметно кивнув, взял пудинг. Теперь, стоя в тени школьных ворот, он понял: они всё ещё находятся в самом начале пути, но теперь они, по крайней мере, не одиноки в этом сложном мире, где даже самый простой десерт может стать началом чего-то большего, чем просто дружба.