И эти буквы были именем твоим
13 июня 2026 г., 00:14
В комнате на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим, мерным гудением электрического камина. Осознание глобальной, чудовищной лжи, в которую их заперли, тяжёлым куполом придавило плечи. Всё вокруг – стены этой уютной мансарды, пахнущие корицей булочки на кухонном столе, даже далёкий гул ночного Лондона за окном – внезапно превратилось в плоские, картонные декорации фальшивого театра.
Аса сидел неподвижно, всё ещё глядя на свои пальцы, которые Кроули только что мягко убрал от побелевшей глиняной кружки. Дрожь, бившая его изнутри, больше не была следствием промозглого тумана Сохо. Не была следствием ослепляющих флешбэков пожара в магазине, оглушительного крика существа, который вот-вот всё потеряет в этом адском пламени, или змеиной чёрной чешуи в Эдемском саду с яблочным запахом. Это был первобытный, леденящий экзистенциальный страх существа, у которого отняли прошлое, оставив вместо фундамента зыбучий песок. Земные приличия, чопорные рамки и правила хорошего тона, которые его человеческий разум так старательно соблюдал, в одну секунду показались глупыми и ничтожными перед лицом этой бесконечной космической пустоты.
Кроули устало вздохнул и, шурша складками огромного серо-голубого джемпера, перебрался на другой край дивана, где собирался спать. Он вытянул свои длинные ноги, устроив голову на подушке, и невидящим взглядом уставился в потолок, пытаясь вернуть на лицо привычную, циничную маску. Но пальцы внутри чересчур длинных рукавов предательски подрагивали. Время было позднее, человеческому разуму требовалось перезагрузиться, чтобы переварить эту страшную статистику, но оставаться наедине с мыслями о том, что вся его жизнь – лишь загруженный кем-то файл, казалось невыносимой пыткой.
Аса медленно поднялся со своего кресла. Металлическая связка ключей в его кармане тихо звякнула, нарушив тишину комнаты. Преодолевая разделявшие их несколько шагов, он подошёл к дивану и мягко опустился прямо на ковёр, садясь около Кроули, у самых его ног.
Букинист выглядел непривычно хрупким в тусклом отсвете камина. Он поднял голову, и его светлые глаза, блестящие от подступивших слёз, посмотрели на Кроули снизу вверх с такой неприкрытой, обнажённой мольбой, что у астрофизика перехватило дыхание. Аса протянул руку и отчаянно, судорожно вцепился пальцами в мягкую шерсть на рукаве джемпера Кроули, словно тот был его единственным спасательным кругом посреди шторма.
— Пожалуйста, — едва слышно, одними губами прошептал Аса. Его голос дрожал так сильно, что ему стоило огромных усилий выговорить следующие слова: — Не оставайся здесь один, в гостиной, Кроули. Не оставляй меня. Пойдем… в спальню. Не в эту ночь.
Кроули замер, глядя сверху вниз на его побелевшие пальцы, сжимающие край манжета, на эти светлые кудри и беззащитно поднятое лицо. Внутри него самого в этот миг выла точно такая же паника. Идея спать на этом диване в одиночестве, зная, что за стенами квартиры расстилается фальшивый, чужой мир, пугала его до усрачки.
— Ладно, — хрипло отозвался Кроули, медленно поднимаясь и спуская ноги с дивана, бережно высвобождая руку из хватки Асы, чтобы помочь ему подняться с пола. — Ладно, ангел. Я здесь.
Они прошли в небольшую, уединенную спальню Фелла, где царил полумрак, разбавляемый лишь слабым отсветом уличного фонаря сквозь шторы. Здесь было прохладнее. Никто из них не стал переодеваться – человеческая уязвимость сейчас требовала сохранения хотя бы этой тканевой брони. Кроули, послушно шурша огромным джемпером, лёг поверх тяжёлого покрывала у самого края кровати. Аса устроился рядом, забравшись под одеяло прямо в уличной рубашке, но не задвигаясь вглубь, а оставаясь на безопасной, но осязаемой границе.
Первые полчаса они лежали в абсолютной темноте, уставившись в потолок и слушая рваное, неровное дыхание друг друга. Затем Аса медленно повернулся на бок. Переступая через остатки вековой (или навязанной) скромности, он протянул руку над покрывалом и осторожно коснулся предплечья Кроули. Шерсть джемпера была тёплой.
Кроули не отстранился. Напротив, он шумно выдохнул, разворачиваясь лицом к Феллу. Его длинные пальцы скользнули навстречу, уверенно и крепко переплетаясь с пальцами букиниста. Это не был жест страсти – это было чистое, инстинктивное объятие утопающих, которые нашли друг друга в темноте. Тела, которые «паршивый архитектор» пытался заставить забыть друг друга, теперь лежали на одной постели, соединённые этим крепким замком из ладоней. И только чувствуя это живое, пульсирующее человеческое тепло, они оба наконец-то смогли расслабиться, но погружаться в сон они пока ещё не торопились.
Темнота спальни больше не казалась враждебной или пустой. Кроули чувствовал под подушечками пальцев мягкую кожу Асы, мерный, едва уловимый стук его человеческого пульса, и этот ритм казался ему самым правильным законом физики, который он когда-либо изучал. Аса вглядывался в смутный силуэт лица Кроули, угадывая в полумраке резкую линию его челюсти и взъерошенные рыжие волосы, и ловил себя на странной, безумной мысли: ему хотелось, чтобы эта ночь длилась вечно. Пусть весь их мир окажется иллюзией, пусть их память сейчас упрямо молчала, не выдавая новых воспоминаний, но души уже всё знали.
Они говорили очень тихо, почти невесомо, делясь тем, о чём никогда не осмелились бы заговорить при свете дня. Шёпот Кроули, хриплый, бархатный и такой непривычно мягкий в этой темноте, бережно обволакивал спальню. Он вибрировал на самой грани слышимости, проникая под кожу.
— Это безумие, ангел… — Кроули чуть заметно перебрал пальцы Асы в своей ладони, и его дыхание, тёплое и мерное, коснулось лица букиниста. — Сухая статистика учёного просто летит к чертям. Меня тянет к тебе с такой пугающей, неистовой скоростью, будто во Вселенной включили какой-то чёртов гравитационный коллапс. Я не могу это контролировать.
Аса судорожно, едва слышно вздохнул. Он придвинулся на пару сантиметров ближе, чувствуя, как от каждого слова Кроули, от звука этого хриплого бархатного голоса внутри пробуждается что-то колоссальное.
— Я… я тоже это чувствую, Кроули, — шёпотом признался Аса, и его пальцы сильнее сжали чужую ладонь. — Послушай меня. Никакой подобной тяги ни к одному человеку у меня не было за всю мою сознательную жизнь. Ни к кому и никогда. Это… это не поддается никакой земной логике.
И именно в этот момент Асу вдруг начало пробивать мелкая, сладкая, щемящая дрожь, которую он прежде никогда не ощущал. Это не был страх перед стёртым прошлым или будущей неизвестностью; это было невероятно трепетное, чистое чувство от предвкушения чего-то огромного и прекрасного. Близость этого человека ощущалась каждой клеточкой его нового, хрупкого тела. Кроули лежал так близко, что его дыхание буквально грело обнажённую кожу на шее и щеках Асы, заставляя сердце букиниста испуганно и сладко замирать.
Кроули мгновенно уловил эту перемену. Он почувствовал, как затрепетали пальцы Асы в его руке, как участилось его дыхание. Астрофизик шумно выдохнул, позволяя себе податься ещё немного вперёд, пока их лбы почти не соприкоснулись.
— Тебя трясёт, ангел, — едва слышно выдохнул Кроули прямо ему в губы, и его свободная рука медленно, робко поднялась, невесомо очерчивая контур плеча Асы сквозь мягкую шерсть серо-голубого джемпера. — Скажи мне, что это не от страха.
— Не от страха, — выдохнул Аса, зажмуривая глаза и полностью отдаваясь этой сладкой дрожи, которая окончательно выжигала из его головы любые сомнения.
— Мы знакомы третий день, — вдруг совсем тихо, с каким-то глухим ошеломлением произнёс Кроули.
В темноте спальни эти слова прозвучали как вызов всему человеческому здравому смыслу и банальной логике. Одинокий астрофизик внутри него лихорадочно цеплялся за числа, осознавая, насколько это ничтожная, абсурдно маленькая цифра для того, чтобы лежать так откровенно с другим человеком в одной постели. Он годами бережно выстраивал стены вокруг себя, не подпускал людей к себе на расстояние ближе, чем капот его машины, а теперь он сам сладко, крупно трясётся от чужой близости точно так же, как Аса, отчаянно требуя его прикосновений. Внизу живота заныло сладкой, тягучей болью. Чувство физического возбуждения, доселе невиданное его земному телу, вдруг охватило его с головой. Настолько, что его собственная дрожь показалась ему совершенно сумасшедшей.
Кроули чуть сильнее сжал пальцы Асы, заставляя его открыть глаза в полумраке, словно пытаясь найти в чужом взгляде спасение от этого нахлынувшего чувственного шторма.
— Три чёртовых дня, ангел, — его хриплый бархатный голос слегка сорвался, выдавая то самое лихорадочное напряжение. — У тебя… у тебя тоже есть это сумасшедшее ощущение, что мы знаем друг друга всю жизнь?
Аса замер. Откровение Кроули, его добровольное признание в собственной уязвимости и эта сумасшедшая, разделённая на двоих дрожь от предвкушения их первой близости, отозвались внутри букиниста новой волной запредельной нежности. Мелкий трепет, бивший их обоих, теперь ощущался как единый, общий резонанс – будто две струны наконец-то настроили в один тон, взламывая любые блоки стёртой памяти.
— Не просто всю жизнь, Кроули, — шёпотом, едва дыша, ответил Аса, сквозь пелену подступающего головокружения от настоящего вожделения. — Гораздо дольше. У меня такое чувство, будто я знал тебя ещё до того, как в этом мире появились первые книги. И до того, как ты дал название первой звезде.
Кроули шумно, рвано выдохнул от этих слов, утыкаясь носом в светлые, взъерошенные кудри Асы. Фантомное влечение и сугубо земная страсть сплелись воедино, выжигая из головы чертежи паршивого архитектора. Три дня или шесть тысяч лет – какая разница, если их тела упрямо отказывались подчиняться чужой лжи, требуя этого тепла, этих пальцев, переплетённых до боли, и этого сводящего с ума дыхания на двоих.
— Знаешь что, ангел? — Кроули на секунду отстранился, неохотно размыкая их общее тепло, чтобы заглянуть в светлые глаза Фелла сквозь густой полумрак. На его лице больше не было никаких масок; осталась лишь оголённая, пугающая искренность. — По-моему, мы ещё не лежали с тобой в одной постели таким образом прежде... Но я точно могу сказать. Почему-то я отчётливо, до мельчайших деталей помню твой вкус на моих губах.
— В каком смысле? — щёки Асы мгновенно залились густой, обжигающей краской, которую не мог скрыть даже ночной сумрак.
Сердце букиниста испуганно пропустило удар, а затем забилось где-то у самого горла. Это прозвучало слишком двусмысленно, чёрт возьми! Человеческий разум Асы, воспитанный на строгих приличиях и сухих книжных истинах, судорожно пытался переварить услышанное. Поцелуи, близость, откровенность в постели с малознакомым мужчиной на третий день знакомства – всё это выходило далеко за рамки его понимания нормальности. Но те неведомые силы, что тянули его к Кроули, в эту секунду торжествующе взвыли.
Аса взял свободную ладонь Кроули и крепко, почти судорожно прижал её к своей груди, прямо поверх тонкой ткани, чтобы открыто, без утайки показать ему, как бешено, пугающе сильно стучит его человеческое сердце.
Кроули не отвёл взгляд. Он смотрел на смущённого, тяжело дышащего Асу, чувствуя, как сладкая боль внизу живота скручивается в тугой, совершенно невыносимый узел от этой оглушительной близости. Медленно, бережно он расцепил их замок из ладоней, но вторую руку с его сердца так и не убрал – она продолжала ловить каждый безумный удар под рёбрами букиниста. Кроули поднёс свои длинные пальцы к собственному лицу и кончиками, едва касаясь, провёл по своим губам, целуя собственные пальцы. Этот интимный, гипнотический жест заставил Фелла судорожно вздохнуть.
— В самом прямом, ангел, — хриплый бархатный голос Кроули упал до едва различимого, вибрирующего шёпота.
С этими словами он медленно опустил руку и коснулся своими поцелованными пальцами дрожащих губ Асы. Ровно так же, как когда-то, в прошлой жизни, сам ангел на прощание коснулся губ демона, пытаясь удержать ускользающую вечность.
И это невесомое прикосновение пальцев к губам заставило Асу сладко, крупно содрогнуться всем телом. Новая вспышка воспоминания, пробившая ментальные блоки, на этот раз уже не прошибала позвоночник леденящим космическим током. Напротив, она мгновенно осела вниз, разгораясь глубоко в области паха горячим, тягучим, покалывающим ощущением, от которого у букиниста перехватило дыхание.
Он вспомнил. Вспомнил до мельчайших физических нюансов: этот же самый человек действительно однажды целовал его. Но в том, прошлом поцелуе не было этой звенящей нежности и трепета, которые окутывали их сейчас в полумраке спальни. В том отчаянном, яростном жесте, пахнущем виски и надвигающимся концом света, была лишь разрывающая лёгкие боль. Это была безумная, последняя попытка удержать его, Асу, от какой-то глупой, непоправимой и страшной ошибки. Невербальная, сокрушительная мольба остаться, которую его ангельский разум тогда не сумел – или испугался – принять.
И только теперь, став уязвимыми смертными людьми в этой тесной лондонской мансарде, они наконец-то получили шанс сделать всё правильно. Без приказов Небес и Ада, без груза ответственности за судьбу Вселенной. Внизу живота у Асы завязался точно такой же тугой, горячий узел, как и у Кроули. Глядя в потемневшие глаза астрофизика сквозь пелену подступивших слёз, Аса медленно приоткрыл губы, подаваясь навстречу его пальцам, словно умоляя Кроули убрать эту последнюю, ставшую невыносимой преграду.
— Аса... — едва слышно, растерянным выдохом прошептал Кроули.
Имя, выданное букинисту новой человеческой реальностью, застряло в горле сухим комом, потому что астрофизик внутри него наконец-то понял: тот действительно что-то вспомнил. Что-то грандиозное.
— Нет-нет. Зови меня ангелом. Пожалуйста, — просит его Аса, и в этом тихом умоляющем шёпоте звучит такая отчаянная, вековая жажда, что у Кроули сводит дыхание.
Букинист придвигается ещё ближе, окончательно стирая эти три жалких дня их земного знакомства. Его дрожащие руки медленно, доверчиво поднимаются и обвивают шею Кроули, притягивая его к себе, словно слепой ищет солнце.
— Конечно... Ангел, — Кроули послушно притянул его в ответные объятия, пряча лицо в изгибе чужого плеча.
Огромный серо-голубой джемпер шуршал, сбиваясь складками, а Кроули всё ещё замерзал изнутри, не до конца понимая, что делать дальше. Слушать собственное тело? Пойти на поводу у этого сумасшедшего притяжения? Он прекрасно видел – и чувствовал кожей – что Аса не мог этого скрывать, да и не хотел. Он отчаянно нуждался в этой близости. Конкретно в его, Кроули, близости.
Но как быть, если этот чёртов человеческий аватар выдали без инструкции? Спросить напрямую в такой момент звучало бы глупо и разрушило бы всю магию темноты. Полное, абсолютное отсутствие какого-либо сексуального опыта у сорокадвухлетнего замкнутого учёного заставляло Кроули краснеть. В полумраке спальни его щёки и уши опалило густой, жаркой краской стыда за собственную беспомощность. Его длинные пальцы, запутавшиеся в волосах на затылке Асы, едва заметно одеревенели от страха сделать что-то не так, причинить боль или показаться нелепым.
Аса почувствовал эту внезапную, сковавшую Кроули судорогу. Он чуть отстранился, заглядывая в тёмные глаза, и на его губах появилась мягкая, бесконечно понимающая улыбка – улыбка существа, которое знало Кроули с первого дня сотворения мира и любило каждую его дурацкую угловатость.
— У тебя была татуировка змеи, — вдруг совсем тихо, ломая тишину, произнёс Аса и коснулся подушечками пальцев его кожи под ухом. — Вот здесь.
И в эту секунду в мрачной, душной темноте спальни карие глаза Кроули на долю мгновения вспыхнули потусторонним, яростным янтарём – ровно так же, как вчера в «Ритце», в ослепительном блеске хрустальных люстр. Что-то неуловимо изменилось в этот миг, и Кроули, игнорируя собственное явное смущение и кричащую логику одинокого астрофизика, медленно, дрожащей рукой проник под тонкую ткань уличной рубашки Асы.
Когда его длинные, прохладные пальцы впервые коснулись обнажённой, пылающей кожи на животе букиниста, тот судорожно, рвано выдохнул, едва сдерживая рвущийся из горла стон. Назад дороги не было – этот барьер рухнул окончательно. Похоже, недвусмысленный намёк старика Дерека в эту ночь перестанет быть просто глупой шуткой.
Аса вдруг резко поднялся с кровати. Кроули остался лежать в полном замешательстве и вспыхнувшей панике, но букинист поспешил сразу обозначить: он не убегает, не отвергает и не пытается вернуть чопорную дистанцию. Он просто отчаянно пытается справиться со своими бушующими человеческими чувствами.
— Подожди, просто... Дай мне секунду. Время, — тихо, умоляюще попросил он.
Аса стоял в полумраке, снова демонстрируя лежащему на постели бывшему демону свои крупные, неудержимо потряхивающиеся пальцы.
— Я... Я никуда не тороплю тебя, ангел. Прости, прости меня, я не должен был... — вопреки всем стараниям Асы, Кроули начал лихорадочно паниковать.
Ему показалось, что он всё испортил. Поторопился. Своим грубым земным влечением разрушил что-то хрупкое, святое внутри этого испугавшегося человека.
— Ох, нет, ты не понимаешь... — Аса сделал несколько быстрых, неровных шагов по тесной комнате, словно пытаясь заземлиться, а затем вернулся и сел на самый краешек кровати. Он уверенно перехватил ладони Кроули, сжимая его пальцы в своих, возвращая тому прежнее, спасительное тепло. — Всё хорошо, Кроули. Всё правильно. Я чувствую, что это самое правильное, самое честное, что может сейчас произойти между нами.
— Тебе страшно? — хрипло, едва слышно спросил Кроули, вглядываясь в его лицо.
— Очень, — честно кивнул Аса.
Но вдруг, словно наперекор этому страху, его пальцы начали действовать сами, повинуясь какому-то древнему, заблокированному инстинкту. Он осторожно, путаясь в мелких пуговицах, расстегнул собственную тонкую рубашку, плавно разводя края ткани в стороны и оголяя бледную шею, ключицы и мягкую линию груди. Кроули не смог отвести взгляда. Не хотел. И просто физически не мог. Эта приятная, тягучая тряска с новой силой прошлась по его длинному телу, когда он смотрел, как этот невероятно скромный, закрытый букинист прямо сейчас, отбросив стыд, раздевается перед ним в уединенном полумраке спальни.
— Боже... — вдруг глубоко, сокрушённо выдохнул Кроули, не сводя взгляда с его открывающихся плеч.
Он сам совершенно не понял, почему из его горла вырвалось это странное, давно позабытое слово, но оно отозвалось внутри острой фантомной вспышкой. Аса на секунду замер и вопросительно посмотрел на него. Его светлые глаза расширились – казалось, у него на языке прямо сейчас вертелось точно такое же слово, готовое сорвать замки с памяти.
А затем Аса аккуратно, бережно, боясь неизведанного, но уже предвкушая что-то колоссальное, сладкое и абсолютно новое для их смертных тел, перекинул ногу и уселся сверху на Кроули, прямо на его бёдра. Огромный серо-голубой джемпер Кроули смялся под его тяжестью. Астрофизик замер, перестав дышать, чувствуя это осязаемое, плотное и такое желанное человеческое давление поверх себя.
— Можно..? — едва слышным, благоговейным шёпотом спросил Аса.
Он потянулся вперёд, слегка наклоняясь всем телом, и робко потянул за плотный край чужого воротника. Его пухлые, тёплые пальцы всё ещё крупно, заметно подрагивали, но теперь эта дрожь больше не имела ничего общего с недавним экзистенциальным страхом. Это было проявление неистового, голодного, векового нетерпения – древнего инстинкта, истинной природы которого букинист пока не понимал, но которому уже не мог и не хотел сопротивляться.
Кроули резко, послушно приподнялся на локтях навстречу этому движению, помогая ему и жадно вглядываясь в лицо Асы. В уединённом полумраке спальни они судорожно, но при этом парадоксально неторопливо, словно совершая священный ритуал, начали избавляться от этой огромной шерстяной клетки. Путаясь в чересчур длинных, мягких рукавах серо-голубого джемпера, задевая друг друга горячей кожей ладоней, они наконец стянули его через голову Кроули и с глухим шорохом отбросили на пол, в густую темноту.
В ту же секунду, когда джемпер полетел вниз, Кроули упал обратно на спину, увлекая Фелла за собой. Без этой плотной вязаной брони, разделённые теперь лишь одной тонкой тканью рубашки Асы, они ощутили чужое тепло во сто крат острее. Воздух между их телами словно раскалился, превращаясь в жидкое золото, а стук сердец бил единым, оглушительным ритмом, ломающим последние ментальные блоки.
Теперь уже Кроули, осторожно, почти не дыша от благоговейного страха, потянулся вверх. Его длинные пальцы бережно принялись стягивать вниз с плеч чужую тонкую рубашку, пока Аса тем временем лихорадочно, но верно расстёгивал оставшиеся пуговицы. Ткань с тихим шорохом скользнула по локтям букиниста и упала где-то позади. Наконец они остались полностью обнажёнными до пояса, сбросив последние барьеры цивилизованного мира.
В блёклом полумраке спальни, разбавляемом лишь мертвенным светом уличного фонаря сквозь шторы, контраст их тел казался почти осязаемым: более плотное, мягкое тело Асы и угловатая, худощавая фигура Кроули со шрамами от навязанной человеческой жизни. И когда Аса медленно опустился ниже, и они впервые соприкоснулись обнажённой, пылающей горячей кожей грудь к груди, по телу обоих прошёл мощный, сокрушительный электрический разряд.
Этот импульс заставил их одновременно, рвано выдохнуть друг другу в губы, выбивая весь воздух из лёгких. Каждая клеточка их смертной плоти сейчас пела, признавая чужое тепло как единственную незыблемую константу во Вселенной. Замки на их стёртой памяти со звоном затрещали, готовые вот-вот разлететься вдребезги под напором этой чистой, неостановимой энергии.
Кроули бережно положил свои длинные пальцы на мягкие, тёплые бока бывшего ангела и совсем легонько, но уверенно сжал, усаживая его к себе плотнее. Он сделал это целенаправленно, заставляя Асу физически, всем своим существом ощутить горячее, пульсирующее возбуждение между их бёдер. Аса судорожно прикрыл глаза, шумно выдыхая от настолько явного, плотного контакта. Больше всего на свете ему сейчас хотелось, чтобы эта последняя, глупая преграда в виде брюк и нижнего белья просто растворилась, исчезла сама по себе, как по волшебству. Он вскинул голову и снова уставился своим влажным взглядом прямо в янтарные, лихорадочно блестящие глаза напротив.
Его бёдра непроизвольно, сами подавались навстречу Кроули плотнее и ближе, открыто намекая его новому смертному разуму, что всё происходящее здесь, в темноте – правильно. Это не грешно, не грязно, как пытались внушить ему книжные догмы, а абсолютно естественно. Так, как и должно быть.
Руки Кроули тем временем продолжали своё собственное, инстинктивное исследование чужого тела. Ладони медленно оглаживали мягкие складки живота Асы, поднимались выше, к груди, заставляя его сердце биться ещё безумнее, а затем Кроули еле ощутимо, почти невесомо коснулся чувствительной кожи на чужой шее. Его пальцы добрались до подбородка, нежно очерчивая линию лица Фелла.
Кроули неотрывно, заворожённо смотрел на эти приоткрытые, подрагивающие губы. В эту секунду он отчётливо, до мельчайших физических деталей вспомнил, как целовал их когда-то в прошлой, стёртой жизни. Но почему-то он всё ещё не решался сделать финальное движение, упрямо и робко надеясь, что этот скромный, преодолевающий себя букинист подастся вперёд первым.
— Всё... Всё хорошо? — тихо, срываясь, спросил его Аса, хотя внутри точно знал ответ.
Ему просто жизненно необходимо было услышать, почувствовать это устное, осязаемое разрешение на то, что Кроули позволит ему перейти последнюю черту
Их лица находились слишком близко. Настолько пугающе и сладко близко, что Аса еле ощутимо, мимолётно коснулся своими губами чужих, когда произносил эти слова.
И от этого мимолётного прикосновения губы астрофизика задрожали. Сдерживаемая плотина внутри его сознания треснула, сами собой выталкивая из горла странные, чуждые человеческому языку звуки. Буквы, которые на вкус казались расплавленным воском, ладаном и старой церковной бумагой. Кроули ещё не успел до конца осознать, что именно они значат для его земного разума, но они вышли из него настолько естественно, легко и сокрушительно, что из глаз мгновенно, обжигая щёки, хлынули горячие слёзы:
— Азирафель…
Глаза Асы тут же округлились в темноте, а сердце в груди, казалось, вовсе замерло, на долю секунды споткнувшись о такое оглушительно знакомое, бесконечно родное ему слово. На одно короткое мгновение он полностью перестал дрожать под лаской чужих ладоней, испуганно застыв, а затем резко, рывком слез с бёдер Кроули.
Устраиваясь сбоку на матрасе и приподнимаясь на локтях, он уставился на плачущего, беззащитного астрофизика растерянным, почти диким взглядом. Между ними повисла звенящая, натянутая как струна тишина. Но уже через секунду эта растерянность без остатка, с треском сгорела, сменившись каким-то совершенно бешеным, яростным, неангельским порывом, который копился внутри него долгие годы навязанного забвения.
Аса вдруг резко, с невиданной для скромного, хрупкого букиниста силой выбросил руку вперёд и схватил Кроули за затылок, потянув его на себя с такой отчаянной неистовостью, словно от этого прямо сейчас зависело его выживание в рушащемся мире, он грубо, слепо прижался своими губами к губам Кроули.
Это было не просто человеческое объятие – это было отчаянное, голодное и яростное притяжение двух половин разорванного надвое мира, которые наконец-то преодолели бездну. Костяшки на пальцах ангела мгновенно побелели от страшного напряжения. Он намертво зарывался пальцами в огненные, жёсткие локоны Кроули, прижимая его к себе всё сильнее, выпивая его хриплые стоны и смешивая вкус его горячих слёз со своим собственным, обжигающим дыханием. В точке этого сокрушительного поцелуя их новые, смертные тела словно закоротило от колоссального напряжения: ментальные шлюзы сорвало с петель, и в их головы хлынула вечность, взрывая плоские картонные декорации лондонской спальни.
Кроули зажмурился до боли, до цветных кругов перед мысленным взором. Он снова почувствовал эти губы на своих – родные, знакомые до каждой микроскопической трещинки, до каждого неповторимого изгиба. Астрофизик буквально задержал дыхание, замирая всем своим длинным телом и боясь сделать даже мимолётный вдох, чтобы случайно не спугнуть это нахлынувшее, благословенное безумие. Перед его сознанием с оглушительным, яростным треском пронеслась ослепительная вспышка: конец всего. Разрушенный, трещащий по швам мир вокруг старого книжного магазина Сохо. Ангел крепко берёт его за ладонь. И целует точно так же, как это сделал астрофизик совсем недавно – по-ангельски, через пальцы, прямо перед тем, как они оба растворились в ледяном небытии абсолютного забвения, пока Богиня запускала рождение новой, стерильной Вселенной.
И пазл окончательно, намертво сложился.
В момент, когда их губы наконец соединились в настоящем, живом человеческом поцелуе, обоих прошиб не просто телесный голод, а колоссальный, ослепительный синестетический шок. Этот поцелуй подействовал как детонатор, брошенный на пороховой склад их заблокированной памяти. Вся возводимая плотина амнезии рухнула в долю секунды. Закрывая глаза, они одновременно видят не глухую душную темноту лондонской спальни, а ослепительный калейдоскоп вспышек из прошлого, сменяющих друг друга с бешеной, пугающей кинематографической скоростью.
Мелкие капли Эдемского ливня и укрытие из мягкого белого ангельского крыла; терпкий, вяжущий вкус вина в Древнем Риме; изящные светские беседы и запах пороха во Франции; оглушительный взрыв нацистской церкви и, наконец, яркий, первозданный, невыносимо прекрасный свет сотворения первых космических туманностей, которые сам Кроули зажигал лично.
Их хрупкий, ограниченный черепной коробкой человеческий разум буквально плавился, захлёбываясь от этого колоссального, многовекового объёма информации. Но переплетённые, судорожно сжатые тела, горячая кожа к коже и побелевшие костяшки пальцев удерживают их на плаву посреди этого ментального шторма, удерживая на самой грани сознания и не давая сойти с ума от вернувшейся вечности.
Когда они со стоном отстранились друг от друга, размыкая ошеломлённые губы, чтобы наконец глотнуть прохладного, застоявшегося воздуха спальни, Аса судорожно замер. В этой звенящей тишине он наконец-то вспоминает, что те сорвавшиеся секунду назад с губ Кроули буквы и есть его настоящее, истинное, выжженное в самой душе имя. Азирафель.
В его сознание, ломая последние фальшивые надстройки, возвращается всё. Он вспомнил ослепительно сияющие, геометрически идеальные, но абсолютно стерильно-холодные Небеса. Полыхающую, душную, содрогающуюся от криков и зловонную Преисподнюю. И самое главное – он вспомнил, что этот тяжело дышащий человек рядом, этот замкнутый учёный, астрофизик Энтони Кроули – его Кроули. Демон. Его упрямый, яростный, отчаянно и преданно любящий демон, который шёл за ним сквозь эпохи.
Вспомнил финал. Их общее, самое безумное, самое опасное и единственно правильное решение за все шесть тысяч лет совместной истории. Ведь они сами, абсолютно осознанно пошли на это. Они добровольно, намертво переплетя пальцы посреди рушащегося, гибнущего старого космоса, согласились на тотальное воссоздание новой Вселенной – чистой, обновлённой, навсегда свободной от удушающей тирании Небес и Ада. Вселенной, в которой больше не было места слепому року. Вселенной без Бога.
Они стёрли прежний мир во имя людей, сознательно пожертвовав собственным бессмертием, могуществом и памятью, чтобы подарить человечеству право на подлинный свободный выбор. Вспомнил он и лицо Дерека – в прошлой жизни тот был Метатроном, Гласом Божьим, но теперь, в этой новой реальности, старик был обычным, дряхлым, ни о чём не подозревающим смертным. Не было никакой клетки, в которую их заперли. Не было чужого заговора или жестокого наказания. Был только их собственный, великий и дерзкий замысел.
Они оба вспомнили всё.
От Великого взрыва и создания первых галактик до последней, жертвенной точки их невозврата в старом мире. Они сами создали этот мир. Сами, с ювелирной точностью, прописали себе эти скромные человеческие роли букиниста и астрофизика, оставив друг другу фантомные хлебные крошки-воспоминания, чтобы обязательно, вопреки любым законам вероятности, встретиться вновь. Вся эта фальшь, которая пугала их полчаса назад, внезапно превратилась в их собственный уютный дом. Пазл не просто сложился – он засиял.
Кроули открыл глаза, и в его взгляде, очищенном теперь от вековой, въевшейся в самую суть бессмертной души боли одиночества и глухого страха, Азирафель увидел абсолютный, бесконечный покой творца, который наконец-то завершил свой главный, самый важный во всей Вселенной труд. Вся комната вокруг них затихла, признавая эту победу.
Ангел улыбался. Он правда, искренне, с глубоким, запредельным облегчением улыбался сквозь подступающие к горлу рыдания, но слёзы брызнули из его светлых глаз и непрекращающимся, горячим потоком полились по щекам. Эта солёная влага мгновенно смывала остатки сорокалетней фальшивой человеческой маски, обнажая их истинную, неразрывную связь. Это были слёзы абсолютной, выстраданной свободы.
— Азирафель... — повторил Кроули на полутон громче, и его хриплый, бархатный голос, не выдержав этого сокрушительного космического масштаба чувств, окончательно сорвался на плач.
Он рванулся вперёд, потянул ангела на себя с такой отчаянной, пугающей силой, словно всё ещё боялся, что это иллюзия или морок, который рассеется от одного неосторожного вздоха. Кроули уткнулся лбом в его мягкое, тёплое плечо, и его длинное, худощавое тело крупно, судорожно задрожало в чужих руках. Кроули плакал так впервые за все свои жизни, за все шесть тысяч лет – плакал навзрыд, неистово ломая пальцы на лопатках Азирафеля, сжимая в кулаках его обнажённые плечи, стремясь кожей к коже почувствовать реальность своего ангела. Он утыкался носом глубоко в изгиб шеи, где сквозь живое человеческое тепло проступал тот самый, единственный во Вселенной родной запах – запах мятных пастилок и старой книжной бумаги.
— Мой ангел. Мой единственный ангел... — глухо, захлёбываясь от собственных горячих слёз, безостановочно шептал он в его подрагивающую, обнажённую кожу, отдавая Азирафелю всю ту боль, которую он так долго копил.
Азирафель в ответ лишь крепче, до боли в рёбрах, сомкнул руки за его спиной, баюкая, укачивая своего демона и зарываясь пухлыми пальцами в его взъерошенные рыжие локоны. Его собственные слёзы смешивались со слезами Кроули, стекая по их обнажённым, прижатым друг к другу ключицам.
Под приглушённый, далёкий гул ночного Лондона за окном их рваное человеческое дыхание наконец-то начало выравниваться, становясь общим, синхронным и спокойным. Фантомные хлебные крошки, которые они так заботливо оставили сами себе посреди руин старого мира, не просто привели их друг к другу сквозь года амнезии – они вернули их домой. В их собственную, безопасную вечность, которую теперь никто во Вселенной не сможет у них отнять.
Азирафель ласково, с бесконечной нежностью целовал Кроули в подрагивающий висок – прямо туда, где когда-то, в прежней стёртой жизни, красовалась змеиная татуировка, и постепенно выравнивал своё собственное дыхание. Горячие слёзы на их лицах наконец начали высыхать, оставляя на обнажённой коже стягивающие дорожки, но их мелкая, лихорадочная дрожь не прекращалась. Напротив, эта вибрация изменила свой характер: она крепла и нарастала, предвкушая что-то гораздо большее, колоссальное и неизбежное для них обоих.
Глубокое, всё ещё прерывистое дыхание демона обжигающим потоком опаляло чувствительную кожу на шее Азирафеля, заставляя волоски на его теле вставать дыбом. Пережитый катарсис без остатка выжг последние сомнения, и в комнате воцарилась звенящая, почти осязаемая тишина, в которой был слышен лишь двойной стук их сердец. В этом уединенном полумраке спальни экзистенциальная паника окончательно отступила. Она полностью растворилась, уступая место совершенно иному чувству – жаркому, пульсирующему току физического и гормонального влечения, которое они остро ощутили за минуту до их полного возврата памяти и которое теперь, освобождённое от оков амнезии, крупными, неостановимыми волнами разгонялось по их жилам.
Кроули чуть отстранил голову от плеча ангела, шумно, горячо выдыхая в прохладный воздух спальни. Из его глаз больше не текли слёзы, но ресницы всё ещё оставались влажными, а взгляд потемневших глаз, сияющий в их общем ментальном пространстве тем самым каноничным, гипнотическим янтарём, намертво пригвоздил ангела к матрасу.
Азирафель судорожно сглотнул, чувствуя, как кружится голова от этого первобытного, чистого вожделения, внезапно и сокрушительно обрушившегося на их новые, хрупкие смертные тела.
— Получается... Мы только что чуть не... О Боже, — едва слышно зашептал он, и его пухлые пальцы сильнее впились в плечи Кроули.
Ангел внезапно осознал, что они находятся всего на расстоянии одного томного, короткого вздоха от своей первой настоящей, человеческой интимной близости.
Кроули лишь осторожно, не сводя с него глаз, кивнул. Внутри него всё ещё болезненно пульсировала глухая надежда, смешанная со страхом: он отчаянно молился, чтобы ангел не отступил в последнюю секунду. Чтобы не испугался той самой демонической, опаляющей крови, которая на глубинном уровне всё ещё фантомно разливалась по его венам.
— Ты против? — тихо, с запредельной нежностью спросил ангел, полностью и без остатка разрушая этот застарелый страх.
От этого вопроса Кроули судорожно, ломая линию шеи, вскинул голову к потолку, шумно ловя губами воздух от затопившего его облегчения.
— Нет, — отрезал он, и этот хриплый звук вибрировал от сдерживаемой страсти. — Господи, Азирафель, нет. Конечно, я не против.
Его ладони, до этого судорожно сжимавшие обнажённые лопатки Азирафеля, скользнули ниже, оглаживая чувствительную кожу спины, к его пояснице. Кроули намертво, без единого зазора прижал букиниста к своему горячему, требующему паху, чтобы окончательно и грубо подтвердить свои намерения. Их новые, смертные тела, соединённые чистой человеческой страстью и вечной ангельско-демонической любовью, теперь требовали окончательного, абсолютного слияния на этой постели.
Возбуждение вспыхнуло с ещё более сокрушительной, уничтожающей силой, чем тогда, когда они были готовы совершить это с сугубо человеческой, стерильной памятью. Теперь они отчётливо, до боли в груди понимали истинную природу той необъяснимой жажды притяжения, что все эти три дня вела их друг к другу. Они исступлённо тянулись переступить барьер в виде многовекового голода и нелепых запретов, которые они сами когда-то вынуждены были наложить на себя под строгим, карающим надзором Небес и Ада. В этом влечении не было поспешной, слепой животной страсти, которая сжигает плоть и бесследно уходит; это был глубокий, выстраданный тысячелетиями тактильный голод существ, которым слишком долго, пугающе долго запрещали чувствовать, прикасаться и просто любить друг друга. И теперь этот голод наконец-то должен был быть утолён полностью.
Ангел долго, томительно целовал своего демона в губы, успокаивая его участившийся, лихорадочный пульс и согревая своим прерывистым дыханием. В их собственном, заново сотворённом мире это больше не являлось чем-то порочным или пошлым. Но чёрт возьми, это выглядело именно так – греховно, жарко и ошеломляюще, – когда Азирафель наконец слегка отстранился. Он посмотрел на демона своими потемневшими, глубокими голубыми глазами настолько горячо, что Кроули судорожно прикусил нижнюю губу до белизны, завороженно глядя на это выражение лица. При этом Азирафель улыбался. В этой зыбкой улыбке больше не было навязанного векового приличия, только чистая, абсолютная капитуляция перед любовью, которую они так долго прятали.
Ведомый теперь исключительно властным, неостановимым зовом плоти и вернувшейся памяти, Кроули уверенно перевернул Азирафеля под себя. С тихим шорохом простыней он оказался сверху, опираясь на локти над ним и окончательно, навсегда избавляясь от глупого, сковывающего человеческого стыда.
Теперь, сквозь призму вернувшейся вечности, до него наконец-то дошло очевидное. Ангел был точно таким же беспомощным, ничего не знающим о сексе смертным в этом хрупком человеческом теле. Таким же лихорадочно изучающим, уязвимым и неопытным, как и он сам. И по мере того, как это внезапное осознание подчистую, до самого основания улетучивало его страхи показаться неуклюжим в постели, внутри Кроули ещё сильнее, жарче разгоралось сокрушительное возбуждение. Мысль о том, что они открывают эту неизведанную человеческую близость вместе, с абсолютно чистого листа, будоражила и заводила его до предела, превращая каждую клеточку тела в оголённый, пульсирующий от колоссального напряжения провод.
И теперь, когда они полностью, безвозвратно избавились от последних остатков одежды, оставаясь совершенно обнажёнными и уязвимыми в зыбком полумраке, демон, не сводя потемневших, лихорадочно блестящих янтарных глаз с лица ангела, скользнул длинными ладонями вниз. Его рука уверенно опустилась на открытый возбуждённый пах Азирафеля, проникая в самое сердце их общего, пульсирующего жара.
Он принялся изучать это желанное тысячелетиями, мягкое и податливое тело сначала пальцами, а затем и губами. Кроули опускался всё ниже, лаская его медленно, с благоговейным упоением, бережно и неторопливо собирая своим ртом его низкие, рваные, томные стоны наслаждения, которые ангел больше не пытался и не хотел сдерживать. Азирафель судорожно, до боли зажмурился, поддаваясь бёдрами навстречу этим обжигающим прикосновениям и отчаянно вцепившись пальцами в подушки. Пока он, содрогаясь, растворялся в этой невероятной, чуткой ласке своего демона, Кроули горячо и прерывисто шептал в его кожу его настоящее имя – Азирафель, – превращая его в самую сокровенную молитву. Последняя, самая прочная черта вековых запретов Небес и Ада была пройдена ими со звоном, оставляя позади навязанное чувство одиночества длиною в шесть тысяч лет и открывая двери в их собственную, вечную человеческую свободу.
