Странник и его фамильяр

Дверь в лавку «Полуночный странник» была скромной, деревянной, с единственным маленьким окошком, забранным мутноватым стеклом. Над ней, едва заметно поскрипывая, покачивалась вывеска с выцветшим изображением лунного серпа и пучка каких-то трав, перевязанных бечёвкой. Петли требовали смазки уже которую неделю, и Тэхен каждый раз думал об этом, когда открывал дверь, и каждый раз забывал. Внутри было сухо и пряно. Слева вдоль всей стены поднимались до потолка высокие стеллажи из тёмного дерева, уставленные склянками, горшочками, мешочками и связками сушёных растений, они плавно перетекали в длинный прилавок, за которым обычно стоял хозяин. Прямо напротив стояла стена с остеклёнными шкафами: за мутноватыми дверцами поблёскивали корешки книг, ряды пузырьков с готовыми отварами и белые этикетки с мелким почерком. За шкафами пряталась узкая деревянная лестница на второй этаж, в жилые комнаты. Справа от входа, висели деревянные таблички с названиями снадобий и ценой. Буквы были вырезаны от руки и залиты тёмной краской. А под самым потолком, на протянутых верёвках, сушились пучки шалфея, розмарина, душицы и ещё с десятка растений, названия которых знал только сам Тэхен. Аромат от них стоял густой, чуть горьковатый, и к вечеру у непривычного посетителя начинала слегка кружиться голова. Солнечный свет пробивался только сквозь входное окно и сквозь второе, что выходило в маленький задний двор, оно было прикрыто плотной холщовой шторой, и в углах лавки залегали мягкие, шевелящиеся тени. Свечи Тэхен зажигал позже, когда солнце клонилось к закату и строки в книгах становилось не разобрать Ким Тэхен стоял спиной к входной двери, у одного из стеклянных шкафов. Дверца была распахнута, и он, чуть склонив голову к плечу, перелистывал страницы толстого фолианта в потрёпанном переплёте. Длинные пальцы левой руки придерживали корешок, а правая осторожно, едва касаясь, переворачивала страницу за страницей. Одет он был просто: льняная рубаха с закатанными до локтей рукавами, поверх неё длинный фартук из плотной серой ткани с несколькими карманами, из которых торчали то пучок сушёной мяты, то огрызок графитового стержня. На ногах мягкие кожаные сапоги без каблука, стоптанные, но чистые. Тёмно-русые волосы, вьющиеся на концах, падали на лоб, и он время от времени убирал их назад нетерпеливым движением. Кольцо с аметистом на безымянном пальце чуть давило в суставе, к осени всегда так было. Он держал книгу под нужным углом к свету из заднего окна и читал, изредка касаясь строчек кончиком пальца, чтобы не потерять место. Снаружи пели птицы, скрипели где-то далеко колёсные оси, ветер гнал по улице листья. Начало осени. Самый обычный день. Тэхен перевернул страницу. Читал он внимательно, но плечи были чуть напряжены, а голова слегка наклонена в сторону двери — привычка, выработанная за несколько лет одинокой работы. В лавку редко заходили случайные люди, но каждый раз, когда за окном раздавались шаги, Тэхен невольно прислушивался. Не из страха, а из осторожности. Птицы за окном смолкли на мгновение, а потом загалдели с новой силой. Ветер донёс откуда-то запах влажной земли и нагретой солнцем древесины. День обещал быть долгим и тихим, как большинство дней в этом месяце. Дверь распахнулась с грохотом, ударившись ручкой о стену. Тэхен вздрогнул так, что фолиант едва не выскользнул из пальцев. Он резко обернулся, прижимая книгу к груди, и широко распахнутые глаза на мгновение выдали его даже не просто удивление, а короткий испуг. Но уже через секунду лицо его разгладилось, приняло обычное холодновато-спокойное выражение, и только пальцы, стиснувшие корешок фолианта, побелели от напряжения. В дверном проёме, залитый солнечным светом, стоял парень. Он был коренастый, широкоплечий, и от того проём, в общем-то не узкий, сразу показался тесноватым. Тёмные волосы растрепались, несколько прядей прилипли к влажному лбу. На левой скуле, чуть ниже глаза, бледнел небольшой шрам. Одет он был в простую рубаху сероватого оттенка и тёмные штаны, заправленные в сапоги с дорожной грязью на голенищах. Парень тяжело дышал, будто бежал, не разбирая дороги, и в тёмных глазах его плескалось такое отчаянное, нетерпеливое волнение, что Тэхен невольно отступил на полшага назад. — Извините, — выдохнул парень, и голос у него оказался ниже, чем можно было ожидать, чуть хрипловатый после бега. — Я не хотел вас напугать. Здравствуйте. Он торопливо пригладил волосы ладонью, попытался одёрнуть рубаху, но та уже успела выбиться из-за пояса, и жест вышел скорее смущённым, чем успокаивающим. Парень переступил с ноги на ногу, и половицы под ним жалобно скрипнули. Тэхен ничего не ответил. Он медленно, не сводя глаз с незваного гостя, закрыл фолиант, положил его на прилавок и только после этого заговорил: — Здравствуйте. Парень сделал осторожный шаг внутрь, придержал дверь и аккуратно закрыл. Уже лучше. Он шагнул дальше вперёд, и теперь солнечный свет падал уже не на него, а на дощатый пол, оставляя лицо в полутени. Глаза его, тёмные, почти чёрные, смотрели прямо и открыто, и было в них что-то почти детское, доверчивое, не знающее ещё, что миру нет дела до чужих надежд. — Вы зельевар? — спросил он. — Мне сказали, вы можете приготовить любой отвар. Даже такой, который… который никто больше не возьмётся варить. Тэхен чуть прищурился. Лесть? Или просто глупость? Он отошёл к прилавку, опустился на высокий табурет с продавленным сиденьем и резной спинкой, и взял книгу снова, но открывать не стал. Просто положил перед собой, как щит. — Допустим, — сказал он нейтрально. — И что же вам нужно? Парень подошёл ближе. Он двигался порывисто, широкими шагами, и руки его ни секунды не оставались в покое: он то сжимал пальцы в кулаки, то разжимал, то проводил ладонью по волосам. Остановился у прилавка, опёрся о него ладонями и подался вперёд, не угрожающе как могло показаться на первый взгляд, а скорее умоляюще. — Через два месяца у моего клана обряд выбора пары, — заговорил он быстро, сбивчиво, и слова сыпались, как горох из прохудившегося мешка. — Мне восемнадцать, я альфа, но… я не чувствую феромонов омег. Совсем. Три года назад, когда мне было пятнадцать, со мной случился… несчастный случай. Я ударился головой, и с тех пор обоняние на феромоны просто исчезло. Обычные запахи я чувствую, даже очень остро, а вот феромоны — нет. Как будто их и не существует вовсе. Он замолчал, переводя дыхание. На лбу у него выступили бисеринки пота. Тэхен смотрел на него, не перебивая, и лицо его оставалось бесстрастным, как маска. Оборотень, —подумал Тэхён. Это было понятно ещё раньше, чем он сказал слово «клан». — Я был у всех знахарей в округе, — продолжал парень. — У травников, у шаманов, даже у одной старой ведьмы за Серыми холмами. Все говорят одно и то же: повреждение тонкое, старое, зажившее неправильно. Никто не берётся помочь. А мне… мне очень нужно. Понимаете? Очень. Тэхен молчал. Парень выпрямился и посмотрел на него в упор. В тёмных глазах плескалась мольба отчаянная, но с достоинством. — Я прошу вас, господин Ким. Сварите зелье какое-нибудь. Я заплачу. Я всё сделаю, что скажете. — Господин Ким? — переспросил Тэхен, и в голосе его прорезалась едва заметная ирония. — Можно просто Тэхен. Ким Тэхен. Парень широко, открыто заулыбался, и от этой улыбки лицо его, до того напряжённое, сразу сделалось моложе и как-то светлее. Он протянул через прилавок руку: — А я Чонгук. Чон из клана Восточного Ветра. Тэхен посмотрел на протянутую ладонь. Широкая, с коротко остриженными ногтями, с мозолями у основания пальцев, видно, что парень не чурается работы. На запястье бледнела тонкая полоска старого шрама. Тэхен перевёл взгляд на лицо Чонгука, потом снова на руку, но не пожал её. Вместо этого он отодвинулся чуть назад, скрестил руки на груди и сказал ровным, ничего не выражающим тоном: — Я отказываюсь. Улыбка сползла с лица Чонгука медленно, словно он не сразу понял смысл сказанного. Брови опустились, сошлись к переносице. Рука, всё ещё протянутая над прилавком, дрогнула и безвольно упала вниз. — Но… Господин Ким, — начал он. — Нет, значит нет, — оборвал его Тэхен и отвернулся к книге, давая понять, что разговор окончен. — До свидания. В лавке повисла тишина. Слышно было только, как за окном ветер раскачивает ветку старого вяза и как где-то далеко перекликаются птицы. Чонгук стоял неподвижно, опустив руки. На лице его отразилась целая гамма чувств — неверие, растерянность, обида. Губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но не решился. Потом он медленно развернулся и пошёл к двери. Сапоги тяжело простучали по половицам. Дверь открылась, впустив на мгновение солнечный свет и уличный шум, и закрылась с тихим, почти осторожным стуком. Тэхен не обернулся. Он открыл книгу и уставился в страницу, но не прочитал ни строчки.

***

На следующий день Чонгук пришёл снова. Тэхен сидел за прилавком, растирая в ступке сушёные ягоды можжевельника, когда дверь отворилась и на пороге возникла уже знакомая фигура. Сегодня сапоги были чуть чище, а волосы приглажены тщательнее, но выражение лица оставалось тем же: взволнованным, упрямым и каким-то по-щенячьи надеющимся. Чонгук прикрыл за собой дверь и остановился, явно ожидая какой-либо реакции. Тэхен не поднял головы. Пестик продолжал размеренно постукивать о стенки ступки и в этом звуке слышалось холодное, непреклонное равнодушие к незваному гостю. — Я же сказал — нет, — произнёс он, не отрываясь от работы. — Вы сказали «до свидания», — отозвался Чонгук. — Я пришёл. В этом была какая-то своя логика, и Тэхен предпочёл её не замечать. Чонгук начал ходить вдоль стеллажей, медленно, разглядывая всё подряд. Рука потянулась к голубоватой округлой склянке на средней полке, пальцы уже почти сомкнулись на стекле. Тэхен, наблюдавший за этой сценой краем глаза, едва заметно поморщился. — Не трогать. Рука сразу же спряталась за спину. — Я просто смотрел. — Здесь смотрят глазами. — Пожалуйста, — сказал Чонгук, поворачиваясь к нему. Голос его звучал уже не так взволнованно, как вчера, но просительно, почти по-дружески. — Ну пожалуйста. Я всё сделаю. Отработаю. Заплачу. Хотите, дров наколю? У вас, наверное, дрова для очага нужны? Или воды принести? Я сильный, я могу. Только не отказывайте сразу, а? — Цены нет. Есть только отказ. — Почему? Я же объяснил, что... — Чон Чонгук. — Да? Тэхен медленно отложил ступку и поднялся с табурета. Тэхён был высокий, стройный, почти с ростом самого Чонгука. Скрестил руки на груди и посмотрел на гостя долгим, тяжёлым взглядом. Губы его тронула лёгкая, холодная усмешка, почти неприятная. — Если ты сейчас же не уйдёшь, — произнёс он тихо, чеканя слова, — я плесну в тебя отравой. Или зельем, после которого твой собственный запах точно отпугнёт всех омег в округе. Повисла пауза. Чонгук замер, и на лице его отразилась такая искренняя смесь испуга и недоверия, что Тэхен едва не рассмеялся. Шутка? Или нет? По тону было не разобрать, ведь голос звучал абсолютно серьёзно, и глаза смотрели холодно, без тени улыбки. Чонгук попятился, зацепился каблуком за неровную половицу, споткнулся и, пробормотав что-то неразборчивое, буквально выскочил за дверь. Она захлопнулась с громким стуком, и снова стало тихо. Тэхен постоял ещё немного, глядя на закрытую дверь. Слегка улыбнувшись своей маленькой победе, он вернулся к ступке. Пестик снова застучал по ягодам.

***

Две женщины из соседней деревни — одна пожилая, с властным голосом и цепким взглядом, другая помоложе, явно её дочь или невестка, пришли за мазью от суставных болей. Тэхен как раз заворачивал им заказ в промасленную бумагу, когда дверь приоткрылась и в щель протиснулся Чонгук. Увидев, что в лавке люди, он не ушёл и не стал привлекать к себе внимания, а просто встал у стены, прислонившись плечом к стеллажу, и принялся ждать. Сложив руки на груди, его лицо приняло такое терпеливое, почти смиренное ожидание, что Тэхен, мельком глянув в его сторону, ощутил лёгкий укол непонятного чувства. Женщины ушли не сразу. Они ещё долго расспрашивали про дозировку, про то, можно ли греть мазь перед нанесением и не испортится ли она, если держать её в погребе. Тэхен отвечал ровно, спокойно, но в голосе его уже начинало проскальзывать лёгкое нетерпение. Наконец, забрав свёрток, женщины покинули лавку, и дверь за ними закрылась. В лавке сразу стало тихо и просторно. Чонгук отлепился от стены и сделал шаг вперёд. — Тэхен, — начал он, и в голосе его звучала уже не мольба, а спокойная, почти уверенная настойчивость, — выслушайте меня. Пожалуйста. Всего минуту. Тэхен вздохнул, но не перебил. Он сел на свой табурет, опёрся локтем о прилавок и подпёр щёку ладонью. На лице его застыло выражение вежливой скуки. — Слушаю. — В моей деревне живёт омега, — заговорил Чонгук. Голос его потеплел, и в глазах будто зажёгся мягкий свет. — Его зовут Сону. Он… он замечательный. Добрый. Красивый. Волосы светлые, как пшеница в августе, и улыбка такая, что все альфы в деревне за ним ходят и глаз отвести не могут. Он из очень важной семьи: его отец старейшина, но сам Сону совсем не заносчивый. Всегда здоровается, всегда спрашивает, как дела. И он… он ко мне хорошо относится. Чонгук на мгновение замолчал. Пальцы его правой руки теребили край рубахи, и Тэхен машинально отметил этот нервный жест, выдающий больше, чем слова. — До того несчастного случая я помнил его запах, — продолжал Чонгук. — Знаете, это… это сложно объяснить тому, у кого нет волчьей ипостаси. Но для нас, оборотней, запах истинной пары — это как… как будто находишь что-то, что искал всю жизнь и даже не знал, что ищешь. Понимаете? Я помню, что запах Сону был правильным. Идеальным. Моим. Но сейчас я не чувствую ничего. Вообще. А через два месяца обряд выбора пары, и если я не смогу доказать, что чувствую его феромоны, его родители не отдадут его за меня. Сону-то, может, и согласился бы, он добрый, но родители… Для них это невозможно. Брак без истинной связи — позор для клана. И для семьи Сону особенно. Он замолчал. В лавке снова стало тихо, и в этой тишине особенно отчётливо слышалось, как где-то наверху, под потолком, шуршат сухие травы, задетые сквозняком. Тэхен не шевелился. Он смотрел на Чонгука, и в глазах его что-то медленно менялось не смягчение, нет. Он отвёл взгляд, поправил стопку книг на прилавке, хотя те лежали ровно, и наконец тихо произнёс, почти лениво, но каждое слово было острым, как осколок стекла: — Если он такой идеальный, зачем ему дефектный альфа? Чонгук замер. На лице его отразилась обида. Не гнев, не ярость, а именно глубокая обида. Губы сжались в тонкую линию, на скулах заходили желваки. Тэхен видел, как пальцы его сжались в кулаки и медленно разжались. Чонгук глубоко вдохнул, выдохнул и опустил голову, пряча глаза. Когда он заговорил, голос его звучал глухо и ровно, как будто он из последних сил сдерживал то, что рвалось наружу. — Может, и не нужен, — сказал он. — Но я хочу попробовать. Хотя бы попробовать. Он развернулся и вышел, не прощаясь. Дверь закрылась тихо, почти беззвучно, и Тэхен остался в лавке один, глядя в пустоту перед собой. Он вдруг поймал себя на том, что слишком сильно сжимает край прилавка, поэтому заставил себя разжать пальцы. На ладони остались белые следы от ногтей.

***

На четвёртый день Чонгук пришёл с кошелём. Увесистым, кожаным, с потёртыми боками. Он не стал ничего говорить, а просто подошёл к прилавку, развязал тесёмки и высыпал содержимое на столешницу. По дереву с глухим стуком рассыпались украшения: два серебряных браслета с незамысловатой чеканкой, пара колец без камней, но явно старинной работы, брошь в виде цветка с потускневшей позолотой. И ещё кольцо с тёмно-красным гранатом и кулон на тонкой цепочке. Вот эти две вещи Чонгук взял в ладонь и подтолкнул ближе к Тэхену. Кольцо простое, тяжёлое, явно старое, а на внутренней стороне буквы, но Тэхен не стал читать. — Это фамильное, — сказал он тихо. — Сколько нужно, возьмите всё. Кольцо моей матери, кулон отца. Больше у меня ничего нет. Возьмите. Только помогите. Тэхен даже не взглянул на украшения. Он продолжал перетирать в ступке какую-то смесь, теперь там были не можжевеловые ягоды, а что-то серовато-зелёное, пахнущее полынью и мёдом, и движения его оставались размеренными и неторопливыми. Чонгук стоял над душой, и от него волнами исходило тепло и пахло от него уличной пылью, нагретой солнцем тканью. Как будто от Чонгука исходило само по себе ощущение присутствия, живое, плотное, наполнявшее пространство. Тэхену оно мешало и отвлекало. — Нет, — сказал он, и пестик в его руке стукнул особенно громко. — Убери. — Но, Тэхён... — Я отказываюсь не потому, что мало. Просто, потому что нет. Чонгук постоял ещё мгновение, глядя на свои драгоценности, рассыпанные по прилавку, потом медленно, одну за другой, собрал их обратно в мешочек. Кольцо и кулон он спрятал в маленький внутренний карман на поясе, а мешочек с остальным просто сунул за пазуху. — Я всё равно приду, — сказал он, не глядя на Тэхена. И ушёл. Тэхен посмотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на свои руки и обнаружил, что уже несколько минут растирает в порошок совершенно пустую ступку, так как вся смесь давно была готова и пересыпана в склянку. Он отставил ступку в сторону и устало потёр переносицу. За окном начинало смеркаться, и пора было зажигать свечи.

***

На пятый день Чонгук не пришёл. Тэхен проснулся, как обычно, рано. Умылся холодной водой из кувшина, оделся, спустился в лавку. Проверил настойку календулы — та настаивалась уже вторую неделю и была почти готова. Перебрал сушёную ромашку, отделяя случайно попавшие стебельки от цветков. Зажёг свечу, потому что утренний свет, пробивавшийся сквозь мутное стекло, был серым и скудным. Дел было много, как всегда, и день обещал быть заполненным работой. Он поймал себя на том, что поглядывает на дверь. Первый раз — случайно, просто потому что за окном хлопнула ставня и он обернулся на звук. Второй раз — когда услышал шаги на улице, но шаги прошли мимо и стихли в отдалении. Третий раз — уже без всякого повода. К полудню он разозлился. На себя, не на Чонгука. С какой стати он ждёт? Мальчишка надоедал четыре дня подряд, и наконец-то оставил его в покое, следовало бы радоваться. Тэхен сел за прилавок, положил перед собой чистый лист бумаги и начал составлять список трав, которые нужно будет заказать у поставщика из южного города. Корень валерианы — два пучка. Сушёная мята — один пучок. Лавандовое масло… Дверь не открылась. Ну и слава богам подумал Тэхен, выводя на бумаге «шалфей». Перо скрипело, оставляя неровные строчки. Надоел. Ходил, руки свои тянул, пузырьки чуть мне не переронял. Драгоценности свои принёс, как купец на базаре. Глаза свои щенячьи строил. Альфа недоделанный. Оборотень. Перо нажало слишком сильно, и на слове «ромашка» осталась клякса. Тэхен отложил перо и откинулся на спинку табурета. В лавке было тихо. Пучки трав под потолком висели неподвижно, даже сквозняк сегодня не гулял. За окном моросил мелкий дождь, и капли его тихо постукивали по стеклу. В такое утро хорошо работалось, потому что никто особо не мешал, ничьи голоса не отвлекали. Можно было сосредоточиться на травах, на зельях, на книгах. Можно было наконец-то взяться за тот отвар от бессонницы, который он давно обещал аптекарю из Верхнего города. Можно было… Однако пустота ощущалась физически. Не тишина. Нет она была всегда, он к ней привык и любил её. Именно пустота, как будто в привычном пейзаже лавки появилась дыра, которую раньше заполняло чьё-то присутствие. Не особенно приятное, раздражающее, шумное, но присутствие. Живое. Тэхен потёр лоб. Потом решительно встал и направился к шкафу с книгами. Хватит, — приказал он себе и вытащил первый попавшийся фолиант. Трактат о противоядиях. Открыл на середине и погрузился в чтение, заставляя себя вникать в каждое слово. Постепенно строчки перестали расплываться перед глазами, и он действительно увлёкся, делая пометки на полях огрызком графита. День прошёл. Наступил вечер. Чонгук так и не появился. Когда Тэхен гасил свечи и поднимался по лестнице в спальню, он не позволил себе ни одной мысли о завтрашнем дне.

***

На шестой день дверь распахнулась в десятом часу утра. Чонгук пришёл и молча встал у стены. Тэхен стоял у дальнего стеллажа, разбирая склянки с маслами, и не обернулся. Он продолжал переставлять склянки, нарочно не поворачивал головы: лавандовое, розмариновое, масло чайного дерева. Если парень решил играть в молчанку, пусть играет. Это даже удобно. Не нужно тратить силы на язвительные ответы. В лавку между тем начали заходить люди. С утра пораньше посетителей было немного, но к полудню поток отчего-то усилился: пришла женщина с младенцем за мазью от сыпи, потом двое подмастерьев кузнеца — одному из них требовалась микстура от ожога, потом ещё какая-то старуха, долго и нудно выбиравшая травяной сбор от давления. Все они шумели, перебивали друг друга, и старуха, кажется, успела поссориться с кузнецами, потому что те слишком громко обсуждали цены. Тэхен стоял за прилавком, пытаясь одновременно выслушать женщину с младенцем, которая тараторила без умолку, и объяснить старухе, что сбор будет готов только завтра. Краем глаза он видел, как Чонгук отделился от стены. — Господа, — раздался его голос, негромкий, но какой-то удивительно весомый. — По очереди. Пожалуйста. Кто с чем пришёл? Шум стих не сразу, но всё же стих. Женщина с младенцем удивлённо обернулась на Чонгука, старуха поджала губы, но замолчала, а подмастерья кузнеца и вовсе сделали шаг назад. Чонгук не угрожал и не давил, просто стоял и смотрел на всех тёмными внимательными глазами. И странным образом этого хватило. — У вас ожог? — спросил он у одного из кузнецов, невысокого паренька с перевязанной кистью. — Подождите минуту, господин Ким сейчас освободится и поможет. У вас, госпожа, — он повернулся к женщине, — мазь от сыпи? Она, кажется, готовая, лежит на той полке. Тэхен, мазь ведь готовая? Тэхен, всё ещё стоявший с открытым ртом, молча кивнул. — Тогда я сейчас подам, — сказал Чонгук и, обойдя прилавок, снял с полки нужную склянку. Протянул женщине, назвав цену, принял монеты и положил их на прилавок перед Тэхеном. Всё это он проделал быстро, чётко и без малейшего намёка на то, что делает что-то особенное. Поток посетителей рассосался за полчаса. Каждому Чонгук находил что сказать, каждого мягко направлял и успокаивал, и Тэхену оставалось только выдавать заказы и считать деньги. Это было… непривычно. И, против воли, удобно. Когда последняя старуха наконец ушла, пообещав зайти завтра за своим сбором, Чонгук не сказал ни слова. Он отошёл к табурету для гостей — тому самому, что стоял у стены, и внезапно опустился на корточки, разглядывая его ножки. — Что ты делаешь? — не выдержал Тэхен. Чонгук не ответил. Он покачал табурет, нахмурился, провёл пальцем по стыку между ножкой и сиденьем и поднялся. Потом, всё так же молча, направился к двери и вышел. Тэхен остался стоять, глядя на закрытую дверь. В груди шевельнулось раздражение пополам с недоумением. Что это сейчас было? Пришёл, помог, ушёл? Даже не попрощался? Он вернулся к работе. Достал из шкафа новые склянки, начал расставлять их на полке. Мысли путались, и он дважды чуть не поставил масло чайного дерева туда, где должно было стоять лавандовое. В голове вертелась одна и та же фраза: «Ну и пусть. Мне-то что». Чонгук вернулся через два часа. В руках он держал небольшую глиняную миску, доверху наполненную крупной, спелой лесной клубникой. Ягоды были тёмно-алые, блестящие, и по лавке сразу поплыл их сладкий, летний, ни с чем не сравнимый запах. Чонгук молча пересёк помещение и поставил миску на прилавок, прямо перед Тэхеном. Тот оторопело уставился на ягоды. — Это ещё зачем? Чонгук не ответил и на этот раз. Он снова отошёл к табурету, достал из-за пояса небольшой молоток и несколько деревянных клинышков — откуда только взял? — и принялся за работу. Пристроил клинышек в щель между ножкой и сиденьем, аккуратно, без стука, подбил его молотком. Проверил и подбил ещё раз. Табурет перестал шататься. Тэхен переводил взгляд с миски клубники на Чонгука и обратно. В нос бил густой ягодный аромат, и рот непроизвольно наполнился слюной. Он не мог припомнить, когда в последний раз ел клубнику. Да и не сезон уже, кажется… Откуда у этого парня свежая клубника? — Я не просил тебя чинить мебель, — сказал Тэхен, но голос прозвучал не так сухо, как ему хотелось бы. Чонгук пожал плечами, даже не обернувшись. Ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к горизонту и лучи его стали золотисто-медовыми, Тэхен полез за книгой. Это был старый справочник по редким видам плесени — не самый ходовой товар, но сегодня он понадобился Тэхену, чтобы проверить одну формулу. Справочник стоял на верхней полке, куда Тэхен обычно забирался с помощью маленькой скамеечки. Но скамеечка сегодня куда-то запропастилась, кажется, он сам унёс её на второй этаж и забыл вернуть. Тэхен встал на цыпочки, потянулся — пальцы скользнули по корешку, но не ухватили. Он потянулся ещё раз, прикусив губу от напряжения. За спиной раздались шаги. Чонгук подошёл бесшумно для своих габаритов. Тэхен вздрогнул, когда длинная рука протянулась над его головой и легко, без всякого усилия, сняла нужный том с полки. — Этот? — спросил Чонгук. Голос его прозвучал низко, почти у самого уха, и Тэхен ощутил, как по шее пробежали мурашки. Он поспешно отступил в сторону. — Этот. Положи на прилавок. Чонгук положил, но не ушёл. Он задержался взглядом на стопке книг, которую Тэхен приготовил для расстановки ещё утром, четыре тяжёлых тома в кожаных переплётах, слишком громоздкие, чтобы брать их по одному. И прежде чем Тэхен успел что-то сказать, Чонгук подхватил всю стопку разом, поднял её к плечу и начал задвигать книги обратно на полку — одну за другой, аккуратно, в правильном порядке. Он делал это без спроса, без разрешения, и Тэхен, стоявший в стороне со справочником в руках, ощутил, как внутри поднимается раздражение. Это были его книги. Его полки. Его лавка. Никто не смел трогать его вещи. Но Чонгук расставлял книги так бережно, так точно, корешок к корешку, с ровными промежутками, что Тэхен не нашёл что сказать. Он просто стоял и смотрел. Чонгук был выше его, и теперь это особенно бросалось в глаза: Тэхену приходилось запрокидывать голову, чтобы видеть, куда именно он кладет книги. Широкая спина, крепкие плечи, волосы на затылке завиваются мелкими колечками, наверное, от влажности. От него всё так же пахло уличной пылью и теперь ещё металлом, должно быть, молоток, которым он чинил табурет, лежал в кузне и набрался запаха. Тэхен отвёл взгляд. Отошёл к прилавку и начал перебирать травы просто чтобы занять руки. Мята, душица, зверобой. Он мял сухие листья пальцами, и пряный запах смешивался с ароматом клубники, всё ещё стоявшей на прилавке. Чонгук закончил с книгами, отошёл к своей стене и снова замер там, сложив руки на груди. Весь день он помогал молча. Без просьб, без намёков, без единого лишнего слова. Когда заглянул очередной посетитель — пожилой мужчина за каплями от сердца, Чонгук сам нашёл нужный пузырёк, протянул Тэхену и встал в сторонке. Когда на улице потемнело, он зажёг свечи, вот так просто взял и зажёг, не спрашивая. Когда Тэхен уронил графитовый стержень и тот закатился под прилавок, Чонгук молча опустился на колени и достал его. И только после этого вернулся на своё место. И это было немного странно, будто у него появился собственный фамильяр — молчаливый, но полезный. Рабочий день заканчивался. Солнце село, и в лавке сделалось уютно и сумрачно. Свечи горели ровным жёлтым светом, и пламя их отражалось в стеклянных дверцах шкафов. Тэхен потянулся, разминая затёкшую спину, и понял, что устал сильнее обычного, хотя работы сегодня было даже меньше, чем всегда. Может, устал он вовсе не от работы. Чонгук отлепился от стены. Он неторопливо одёрнул рубаху, пригладил волосы уже привычным жестом и направился к двери. Тэхен смотрел на его удаляющуюся спину и чувствовал, как внутри что-то ворочается: смутное, непонятное, не имеющее названия. Он не хотел, чтобы Чонгук уходил. Не хотел? Или просто привык к его присутствию за эти шесть дней? Или… — Не старайся. Слова вырвались сами. Тэхен не планировал их говорить, по крайней мере, не так. Но они прозвучали, повисли в воздухе, и остановить их было уже невозможно. Чонгук замер у самой двери, не оборачиваясь. Его широкая спина напряглась, и Тэхен увидел, как дрогнули лопатки под тканью рубахи. — Мой ответ — нет, — сказал Тэхен тише, и на этот раз голос его прозвучал не холодно и не язвительно, а просто устало. Почти мягко. Чонгук постоял ещё мгновение, потом медленно кивнул. Он открыл дверь, и в лавку на секунду ворвался сырой вечерний воздух, пахнущий мокрой землёй. Дверь закрылась. А тяжелые, чужие шаги затихли в отдалении. Тэхен остался один. Он стоял у прилавка, не двигаясь, и смотрел на закрытую дверь. Потом медленно перевёл взгляд на миску с клубникой. Ягоды лежали горкой, спелые, сочные, и на одной из них поблёскивала крошечная капелька влаги — не то сок, не то дождевая вода. Рядом с миской стоял табурет — уже не шаткий, а крепкий, надёжный, с аккуратно вбитыми клинышками. А за спиной, на верхней полке, ровными рядами стояли книги, расставленные заботливой чужой рукой. В лавке было тихо. Травы под потолком не шевелились. Свечи горели ровно и беззвучно. Тэхен безнадёжно покачал головой. Он поднял руку и потёр лоб, а потом вдруг сам не заметил, как пальцы его потянулись к миске. Он взял одну ягоду. Самую крупную, тёмно-алую, почти бордовую и поднёс её к губам. Клубника пахла летом, солнцем и чем-то ещё. Он съел ягоду. А за ней ещё одну.