Странник и его фамильяр

Утро в поселении клана Восточного Ветра начиналось рано — с первыми лучами солнца, едва пробивавшимися сквозь кроны вековых сосен, что кольцом охватывали деревню с восточной стороны. В воздухе пахло смолой, сырой землёй и дымом от очагов, в которых уже разводили огонь омеги, готовившие завтрак на большие семьи. Где-то за частоколом перекликались голоса, слышался стук топора и мерное поскрипывание колодезного ворота. День обещал быть тёплым и ясным, и над крытыми дранкой крышами уже курился лёгкий туман, поднимавшийся от реки. Чонгук затянул ремень на поясе, одёрнул чистую рубаху, сегодня он всё же удосужился сменить ту, в которой ходил три дня подряд, и сунул за пазуху небольшой свёрток с лепёшками, предусмотрительно завёрнутыми в чистую тряпицу. Завтракать он не стал: спешил. Сапоги сегодня тоже были относительно чистые, без засохшей грязи на голенищах, и он машинально отметил это с каким-то смутным удовлетворением. В лавке у Тэхена полы всегда были чисто выметены, и после первого визита Чонгук почему-то стал обращать внимание на такие вещи. Он уже взялся за дверную ручку, когда из соседней комнаты, служившей чем-то вроде общей трапезной для неженатых альф, высунулась взлохмаченная голова Минги — соседа и приятеля, с которым Чонгук иногда ходил на охоту. — Опять уходишь? — спросил Минги, зевая и почёсывая затылок. Глаза у него были ещё заспанные, но во взгляде уже светилось любопытство. — Куда ты каждый день пропадаешь? Уже неделю тебя не видно. Сону вчера спрашивал о тебе, между прочим. Чонгук помедлил, не оборачиваясь. Рука на дверной ручке чуть сжалась, но голос прозвучал спокойно, даже беззаботно: — По делам. Нашёл одно место. Нужно кое-что уладить. — Какие такие дела? — не унимался Минхо. — Ты же вроде не на охоте, дичь не приносишь. И в кузнице тебя не видели. Что за место? — Увидишь — узнаешь, — бросил Чонгук через плечо и вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Он не хотел врать, но и рассказывать правду пока не собирался. Что бы он сказал? «Хожу к зельевару-человеку, который меня четыре дня выгонял, а теперь разрешает молча сидеть в углу»? Даже звучало глупо. Да и старейшины вряд ли одобрили бы его попытки лечиться у постороннего человека, не принадлежащего ни к одному из кланов. Традиции предписывали обращаться к шаманам своей стаи или, в крайнем случае, к известным целителям из соседних кланов, но к человеку? Особенно к тому, кто открыто демонстрирует своё нерасположение к оборотням? Чонгук и сам не до конца понимал, почему продолжает ходить. Отказ был сказан чётко и дважды, и на шестой день тоже отказ, пусть и смягчённый. Но что-то в этом высоком, холодном зельеваре с длинными пальцами и вечно поджатыми губами не давало Чонгуку поверить в окончательность этого «нет». Может, то, как Тэхен замер, когда он в первый раз упомянул Сону. Может, тот взгляд, когда он помогал с книгами. А может, просто упрямство — качество, которого у Чонгука всегда было в избытке. Дорога до лавки занимала около получаса быстрым шагом. Он шёл через поляну, затем по тропинке вдоль реки, потом сворачивал на просёлочную дорогу, что вела в городок. Солнце уже поднялось над верхушками деревьев и припекало плечи, и Чонгук расстегнул верхнюю пуговицу рубахи, подставляя шею ветру. В высокой траве стрекотали кузнечики, где-то далеко лаяла собака. Мысли его текли медленно и как-то отстранённо, и он не заметил, как оказался у знакомой двери с выцветшей вывеской. Лавка «Полуночный странник» встретила его тишиной и знакомым пряным запахом. Тэхен был уже на своём обычном месте, а именно за прилавком, склонившись над раскрытой книгой. Сегодня он не делал вид, что не замечает гостя: когда дверь скрипнула, он поднял голову, посмотрел на Чонгука долгим, ничего не выражающим взглядом и снова опустил глаза к странице. Не сказал ни слова, но и не выгнал. Хороший знак. Чонгук притворил за собой дверь, теперь уже не так осторожно, как вчера, но и без прежнего грохота, и остановился у порога. Выждал паузу, ожидая привычного «уходи» или хотя бы колкого замечания. Тэхен молчал. Чонгук расценил это как позволение и прошёл вглубь лавки. На прилавке, рядом с локтем Тэхена, стояла вчерашняя миска. Клубники в ней заметно поубавилось. Чонгук скользнул по миске взглядом, и уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке, которую он тут же подавил. Съел. Хорошо. — Я могу помочь, — сказал он негромко, останавливаясь у прилавка. — С чем-нибудь. Тэхен не ответил. Он перевернул страницу, и взгляд его заскользил по строчкам слишком медленно для чтения, но достаточно демонстративно, чтобы показать: я занят, мне не до тебя. Однако Чонгук уже научился различать оттенки этого молчания. «Нет» не прозвучало. Он постоял ещё немного, огляделся и заметил в углу у стеллажа большой плетёный короб, доверху наполненный сушёными травами вперемешку. Часть растений была перевязана в пучки, часть рассыпалась, и весь короб выглядел так, будто его содержимое свалили туда впопыхах. Чонгук подошёл, опустился на корточки и принялся разбирать. Работа была простая, но кропотливая: нужно отделять мяту от душицы, душицу от шалфея, шалфей от каких-то незнакомых серебристых листьев, пахнущих горьковато и остро. Он действовал молча, не спрашивая разрешения, и руки его, привыкшие к более грубой работе, в основном рубить дрова, таскать воду, править шкуры, двигались на удивление бережно. Сухие листья крошились в пальцах, если сжать слишком сильно, поэтому он быстро научился брать их мягко, за стебельки. Тэхен бросил взгляд в его сторону — один, короткий взгляд. Чонгук почувствовал его затылком, но не обернулся. Он продолжал разбирать травы, укладывая их отдельными кучками на чистую холстину, расстеленную на полу. В лавке воцарилась тишина, нарушаемая только шорохом листьев и тихим поскрипыванием табурета, на котором сидел Тэхен. Прошло, наверное, с полчаса. Чонгук успел разобрать почти весь короб, когда Тэхен вдруг заговорил: — Мяту не туда кладёшь. Она отдельно, вон в тот мешочек. Голос его прозвучал ровно, без раздражения, а скорее, с привычной суховатой деловитостью. Чонгук поднял голову, встретился с ним взглядом и молча переложил мяту в указанный мешочек. Тэхен отвернулся к своей книге, но через несколько минут снова подал голос: — Шалфей перевяжи. Бечёвка на полке, слева от тебя. — Угу, — отозвался Чонгук. Он взял бечёвку, отмерил нужную длину и начал связывать пучки. Получалось не так ловко, как у Тэхена, но достаточно аккуратно. Один пучок развалился, и он принялся перевязывать его заново, чуть высунув кончик языка от усердия. Тэхен, бросив на него мимолётный взгляд, ничего не сказал, но уголок его губ едва заметно дёрнулся — не то усмешка, не то гримаса.

***

Дни потекли размеренно, похожие один на другой, и в этом однообразии начало проступать что-то новое. Чонгук приходил каждое утро, иногда чуть позже, иногда чуть раньше, и больше не стоял у двери в ожидании позволения. Он просто входил, здоровался коротким кивком и принимался за работу. Тэхен по-прежнему не выказывал ни радости, ни особого расположения, но и не гнал. Иногда он просил о чём-то: «Подай вон ту склянку», «Придержи дверцу, не закрывается», «Не так, дай покажу». Один раз, когда нужно было передвинуть тяжёлый мешок с сушёным корнем солодки, он просто кивнул в его сторону и коротко бросил: «Убери». Чонгук убрал. Мешок весил как хороший боров, и даже ему пришлось напрячься, чтобы отволочь его в подсобку, но он справился молча, без жалоб и лишних вопросов. Иногда он начинал говорить. Просто так, чтобы заполнить тишину, которая уже не казалась ему враждебной, но всё ещё оставалась слишком плотной. Он рассказывал о стае — о том, как они ходят на охоту в полнолуние, как молодые альфы соревнуются в беге и борьбе, как старейшины собираются у костра и поют старые песни на древнем наречии. Тэхен слушал молча, не перебивая, но и не задавая вопросов. Иногда в его молчании Чонгуку чудилось любопытство — не к нему самому, а к тому миру, о котором он рассказывал, но он не был в этом уверен. — У нас вчера олень прорвал частокол, представляешь? — говорил Чонгук, расставляя склянки на полке. — Молодой самец, рога — во! Пришлось всемером загонять обратно в лес. Я чуть без штанов не остался, он мне рогом по поясу зацепил. — И как, остался? — сухо уточнил Тэхен, не отрываясь от перетирания каких-то семян. — Остался, — усмехнулся Чонгук. — Штаны то новые, жалко было бы. Тэхен хмыкнул. Это был короткий, почти неслышный звук, но Чонгук его уловил и почему-то обрадовался больше, чем если бы получил похвалу от старейшины. Он уже научился понимать, что для Тэхена такое «хмык» — почти комплимент, а отсутствие язвительного комментария — знак расположения. Не дружбы, до неё было далеко, но хотя бы признания того факта, что присутствие Чонгука перестало быть нежеланным. В один из дней Тэхен даже поставил перед ним кружку с чем-то горячим, не объяснив, что именно, и ушёл обратно за прилавок. Чонгук понюхал, мята с чем-то вяжущим, сначала испугался, а вдруг всё же решил отравить, но выпил. И ничего не случилось. Этот факт он счёл обнадёживающим. Чонгук, со своей стороны, продолжал много болтать. На четвёртый или пятый день — Чонгук сбился со счёта, — он заговорил о Сону. Это случилось как-то само собой, без подготовки. Он сидел на низком табурете, перебирал ягоды боярышника, отделяя хорошие от подпорченных, и мысли его текли в такт движениям пальцев. — Сону вчера снова спрашивал, куда я хожу, — сказал он задумчиво, не столько обращаясь к Тэхену, сколько размышляя вслух. — Он вообще очень внимательный. Замечает, когда меня нет, когда возвращаюсь. Говорит, что скучает. Я ему пока не рассказываю, что к тебе хожу. Зачем зря надежду давать? Если получится — тогда и скажу. Он замолчал, раздавил в пальцах подпорченную ягоду и отложил её в сторону. — Он ждёт, — продолжил Чонгук после паузы. — Я знаю, что ждёт. Родители его, конечно, уже присматривают других альф, у них каждый день кто-то из молодых охотников под окнами крутится, но Сону всем отказывает. Говорит, что верит в меня. А я… я не могу его подвести, понимаете? Просто не могу. Тэхен, стоявший у шкафа с книгами, на мгновение замер. Чонгук не видел его лица — только прямую спину, обтянутую льняной рубахой, и чуть напрягшиеся плечи. — Очень трогательно, — произнёс Тэхен негромко, и в голосе его скользнула знакомая ироничная нотка. — Прямо легенда о верном альфе. Чонгук ожидал чего-то подобного и потому не обиделся. Он только хмыкнул и вернулся к ягодам. Но ему показалось — или Тэхен сказал это не так язвительно, как мог бы? Скорее устало, чем насмешливо. Скорее по привычке, чем от души. Случайный разговор, изменивший всё, случился ближе к вечеру. День выдался не по-осеннему душным, и Чонгук, закончив с коробом каких-то кореньев, сидел на полу у прилавка, прислонившись спиной к стеллажу, и лениво обмахивался краем рубахи. Тэхен, сидевший на своём табурете, переписывал что-то из одной книги в другую, и перо его тихо поскрипывало о бумагу. — У нас на кладбище мох растёт, — сказал Чонгук, глядя в потолок. — Серебряный. Вы бы видели — он в сумерках светится, честное слово. Как будто звёзды на землю упали. Он говорил без всякой задней мысли, просто чтобы нарушить тишину, ставшую вдруг слишком тягучей. Воспоминание о кладбище пришло само — он вспомнил, как мальчишкой они бегали туда на спор, проверяя храбрость друг друга, и как старый сторож гонял их метлой. — Старейшины говорят, он очень ценный, — продолжал Чонгук, не замечая, как замерло перо в руке Тэхена. — Я однажды чуть весь не выкопал, представляете? Решил, что если он такой редкий, то можно продать и разбогатеть. Лет десять мне было. Пришёл с корзиной, начал скрести, а сторож меня за шкирку и к отцу. Ох и влетело мне тогда. Он тихо рассмеялся, погружённый в детские воспоминания, и не сразу заметил, что Тэхен не отвечает. А Тэхен сидел, не шевелясь. Рука с пером застыла над бумагой, и на кончике пера набухла капля чернил — она набухала, набухала и наконец сорвалась вниз, оставив на странице небольшую кляксу. Тэхен этого даже не заметил. Он медленно повернул голову к Чонгуку, и во взгляде его промелькнуло не просто удивление, а острая, мгновенная вспышка интереса, которую он тут же попытался погасить. Пальцы, сжимавшие перо, чуть дрогнули. Он опустил взгляд, нахмурился, увидел кляксу и торопливо промокнул её тряпицей. Движения его оставались спокойными, но в этой спокойной деловитости Чонгук, успевший за прошедшие дни немного изучить зельевара, уловил нервозность. Слишком быстро промокнул кляксу. Слишком ровно положил перо на подставку — всегда клал чуть наискосок, а теперь положил идеально параллельно краю стола. — Серебряный мох? — переспросил Тэхен, не поднимая глаз. Голос его прозвучал как обычно — сухо, нейтрально, — но пауза перед вопросом была чуть длиннее обычной. — Ну да, — отозвался Чонгук, всё ещё не понимая, что именно его слова вызвали такую реакцию. — Он серебристый, с такими мелкими листочками, почти белыми. Растёт только на могильных камнях, на старых. Говорят, ему лет сто, не меньше, и он цветёт раз в несколько лет. А что? — Ничего, — быстро ответил Тэхен и снова взялся за перо. — Просто слышал о таком. Он склонился над книгой, и перо снова заскрипело по бумаге, но Чонгук успел заметить. Заминку. То, как Тэхен повернул голову. То, как на мгновение расширились его зрачки, прежде чем он опустил взгляд. Чонгук был альфой, охотником, и интуиция у него была развита отлично, он привык замечать мельчайшие движения добычи в кустах, слышать едва уловимый шорох, различать запахи там, где обычный человек не учуял бы ничего. И сейчас его интуиция буквально кричала: смотри, вот оно. — Тэхен, — начал он медленно, выпрямляясь и отрывая спину от стеллажа. — Вы явно заинтересовались. — Я? — Тэхен поднял бровь, не отрываясь от книги. — Ничуть. — Да. — Чонгук поднялся на ноги, отряхнул штаны и подошёл к прилавку. Он опёрся о столешницу ладонями и заглянул Тэхену в лицо не нахально, но настойчиво, с той же упрямой прямотой, с какой когда-то просил о помощи. — У вас глаза загорелись. Самую капельку, но загорелись. Я же видел. Тэхен отложил перо и поднял на него взгляд. Лицо его снова стало бесстрастным, но Чонгуку показалось, что эта бесстрастность теперь стала щитом, который он выставляет осознанно. — Тебе показалось, — сказал Тэхен. — Не показалось, — мотнул головой Чонгук. — Если бы я мог, я бы сводил вас посмотреть на него. Он правда красивый. Старейшины говорят, он ещё и лечебный какой-то, помогает от… Он осёкся, потому что не помнил точно, от чего помогает серебряный мох. Кажется, от лихорадки? Или от боли в костях? Он наморщил лоб, пытаясь вспомнить, но тут его будто осенило другое: — Он вам нужен? Тэхен промолчал, но это молчание было красноречивее любого ответа. Он отвёл взгляд и начал поправлять и без того ровно лежащие книги на прилавке. Это верный признак того, что внутри у него происходит борьба. — Нет, — сказал он наконец, но прозвучало это так неубедительно, что Чонгук едва не рассмеялся. — Да, — возразил он. — Да, нужен. Тэхен, я же вижу. Вы чуть перо не сломали, когда я о нём заговорил. А давайте я вам его принесу, а вы мне поможете? Тэхен поднял на него глаза, и во взгляде его промелькнула досада на самого себя за то, что выдал свою заинтересованность. — Мне ничего от тебя не нужно, — сказал он холодно. — И я не заключаю сделок с оборотнями. Последние слова он произнёс так, будто они были чем-то само собой разумеющимся, чем-то, что должно было поставить точку в разговоре. Но Чонгук не отступил. Он стоял по другую сторону прилавка — коренастый, в простой рубахе и с грязными, несмотря на все старания, сапогами, и смотрел на Тэхена тёмными, спокойными глазами. Чонгук не давил и не угрожал. Он просто ждал. Ждал, как охотник, знающий, что дичь рано или поздно выйдет на открытое место. — Почему? — спросил Чонгук. — Что «почему»? — Почему не заключаете сделок с оборотнями? Что мы вам сделали? Тэхен поджал губы. На лице его мелькнула тень — быстро, почти неуловимо, но Чонгук вдруг понял, что задел что-то важное. Что за этим холодным «не заключаю сделок с оборотнями» стоит какая-то история, которую Тэхен не собирается ему рассказывать. — Неважно, — отрезал Тэхен. — Просто не заключаю. — Ладно, — Чонгук примирительно поднял ладони. — Не хотите говорить — не надо. Но сделка-то выгодная. Я могу достать этот мох в любом количестве. Меня на кладбище знают, сторож мой дальний родственник. Если попрошу — даст набрать сколько угодно. А вам всего-то и нужно, что попробовать мне помочь. Посмотреть, что с моим обонянием, полистать свои книги, может, зелье какое сварить. Если не получится я всё равно принесу вам мох. Честное слово. Тэхен молчал. Он сидел на своём табурете, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то в угол, где на стене висели пучки сушёной лаванды. В лавке было тихо, только с улицы доносилось далёкое, монотонное и убаюкивающее пение какой-то птицы. Чонгук ждал. Он чувствовал, что Тэхен колеблется, и не хотел спугнуть это лишним словом. Наконец Тэхен заговорил. — Я посмотрю, что с тобой, — сказал он медленно, будто взвешивая каждое слово. — Сначала посмотрю, потом решу, можно ли это исправить. Мох принесёшь, когда я скажу. И не раньше. Но даже если я скажу, что случай безнадёжный, — ты всё равно принесёшь мох. Таковы условия. — Согласен! — выпалил Чонгук и широко, по-мальчишечьи улыбнулся. — Согласен на всё. Когда начинать? Тэхен поморщился от его энтузиазма, но в этом жесте не было настоящего раздражения. — Завтра, — сказал он. — Приходи утром. Я приготовлю кое-какие диагностические настойки. И ради всего святого, вымой сапоги. Чонгук рассмеялся звонко, искренне, и смех этот разлетелся по лавке, заставив Тэхена поморщиться снова. — Вымой сапоги, — повторил он тихо, качая головой. Вот что его волнует. — Вымой сапоги,— повторил Чонгук с усмешкой, слегка передразнивая. — Будет сделано, Господин Ким. Завтра будут чище, чем новый снег. Он размашисто поклонился, подхватил с пола свою заплечную сумку, которую даже не успел открыть, и направился к двери. Двигался он легко, почти вприпрыжку, и Тэхен, глядя на его удаляющуюся спину, вдруг ощутил смутное беспокойство. Слишком легко согласился. Слишком радостно. Ощущение будто волк Чонгука сейчас хвостом завиляет от счастья, высунув язык. Как будто сделка, которую они заключили, была для Чонгука не средством достижения цели, а чем-то большим. — До завтра! — бросил Чонгук через плечо и вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Тэхен остался один. Он ещё несколько минут сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, а потом медленно выдохнул и потёр переносицу. Пальцы у него были холодные, хотя в лавке было тепло. Серебряный мох. Надо же. Он искал его почти два года. Редчайший ингредиент для противоядия широкого спектра, того самого, о котором Тэхен мечтал уже несколько лет. Мох рос только на очень старых кладбищах, на камнях, которым было не меньше века, и найти его в продаже было практически невозможно. А тут мальчишка-оборотень из соседней деревни, который спотыкается о порог, улыбается во весь рот и говорит о редчайшем ингредиенте так, будто речь идёт о крапиве у забора. «Чуть весь не выкопал». Надо же. Зачем я согласился? — спросил себя Тэхен, хотя ответ был очевиден. Из-за мха. Только из-за мха. Не из-за тёмных глаз, смотревших с такой надеждой. Не из-за молчаливой помощи и починенного табурета. Не из-за клубники, которая, надо признать, была очень вкусной. Из-за мха. Он встал, подошёл к шкафу и достал толстый справочник по редким ингредиентам. Раскрыл на букве «С» и нашёл нужную статью. «Мох серебряный (Muscus argentum). Произрастает на старых могильных камнях, предпочитает гранит и мрамор. Содержит алкалоиды, связывающие тяжёлые яды в крови…» Дальше шли формулы и схемы, и Тэхен погрузился в чтение, пытаясь отвлечься от мыслей, которые упорно возвращались к широкоплечему парню, ушедшему в закат с глупой счастливой улыбкой на лице. На улице темнело. Свечи оплывали, и тени в углах лавки становились длиннее и глубже. Тэхен закрыл книгу, поднялся по лестнице в свою комнату и долго стоял у окна, глядя на звёзды, рассыпанные по небу, как серебряный мох по чёрному могильному камню.