Ты будешь орать?

— Ты будешь орать, как ебаная подбитая шлюха, пока я буду втрахивать тебя в кровать, Найл Кеннеди? Пообещай, что будешь. Примерно в этот момент весь мир Найла схлопнулся и перестал существовать вовсе. Осталось лишь две вещи: гул в ушах, несущий в себе слабость в коленях. И остался лишь один единственный человек — Рубен. Самого Найла больше не было. Его больше никогда не будет. Теперь существует некое удивительно мутировавшее нечто: его безоговорочная и честная версия, сросшаяся с Паллистером по рукам и ногам. — Г-где Мона? Апатичность куда-то ушла. Ушло всё, кроме страха и напряжения, и даже страх был таким неоднозначным, что Кеннеди подумал: «я точно боюсь?». Может, это был и не страх. Если покопаться глубже, то это… ожидание страха. Когда ты знаешь и ждёшь, что будет больно, и больно так, что придётся умолять о смерти… Рубен не шутил, и это ощущалось сквозь всё утро. Вернувшийся в ночи из очередного клуба Найл был растрёпанным, с размётанными по лбу отросшими волосами, огромными мокрыми глазами. От него воняло куревом и чем-то сладким. — Мона в отпуске. Захотела побыть одна. Апокалипсис, собравшийся в одном человеке, переходил в него. Он затекал в рот струйками будущего пота. Пота, который бы лился по его лбу и волосам, пока Рубен запихивал бы в его зад свой каменный член. Найл представил это столь ясно, что пришлось дёрнуться от ужаса и сделать шаг назад, но врезаться в стену. Он видел своё будущее так ярко и ощутимо, что Рубен улыбнулся. Эта улыбка не принесла ни грамма утешения. Она пугала, вводила в беспрецедентный хоррор. Она же и была единственным, почему Найл ещё жил. — Так вот, будешь ли ты орать? — Рубен почти хмыкнул, хватая со стола пачку сигарет, но в дальнейшем вёл себя именно так, легко и вполне откровенно, — Я к тому, что ни разу не видел, как тебя трахают, и не хочу смотреть. Что моё, то моё. И ты — тоже. Твоя худенькая бледная задница тоже моя. Я знаю, что буду с ней делать, посекундно. Найл сглотнул, но слюны не оказалось. Горло порезало от этой попытки, и, наверное, Кеннеди был бы счастлив, если бы это было правдой — оно бы наполнилось кровью, и всё это наконец-то бы закончилось. Но действительно ли он хотел окончания? — Ты будешь меня насиловать? Как тогда, в больничной палате? Будешь… — О, нет, — от второй его широченной улыбки стало ещё страшнее, она оказалась почти добродушной, — Я буду тебя трахать, Бэмби. Это разные вещи. Я даже представить не могу, как в тебе будет узко. Я потрачу на тебя целый флакон смазки, если потребуется. И никаких резинок, слышишь? Никаких. То, как легко и просто Паллистер об этом говорил, заставляло в это поверить. Его голос был хриплым, но словно рассказывал о какой-то совершенно бытовой зарисовке. Слов не было. Писательская натура в Кеннеди закрылась на ключ в тёмной кладовой комнате и проглотила его, чтобы никогда не выбраться обратно. Эту же гребанную дверь Рубен снёс бы одной ногой. Он взял бы этого сопляка в охапку и с силой бы швырнул на пол, позволяя черепу расколоться. Долбил бы ботинками по остаткам его таланта так сильно и чётко, что это стало бы своеобразным подарком на день рождения. — Бегом в душ, Найл. — Хорошо. — ответило что-то другое, голос не был похож на Кеннеди. Он сел на нагревающийся пол душевой, чувствуя, как горячая вода бьётся о плечи. Волосы лезли в глаза, но перед ними уже плыло. Он боялся. Боялся, что… — Тебе понравится. — Рубен выдохнул сигаретный дым через зубы, — Тебе же нравится, когда тебя трахают какие-то незнакомые мужики, да? — Иногда. — О, не пизди. — Нравится. Рубен медленно кивнул, с расстановкой: — Можешь идти. — Чего? — разбито шепнул Найл, так и замерев в полурасстёгнутых джинсах, — К-куда…? — Спать. Уже поздно. Ты как маленький, ей богу…

***

— Он не убьёт меня. — перед сном Кеннеди смотрел в потолок, мечтая о том, чтобы рука Паллистера сломала ему позвоночник в нескольких местах. Он вполне смог бы это сделать. Он всесильный. Кроме ставок на то, что Найл сможет ходить на своих ногах, в его голове оставалась надежда. Та была хрупкой, лёгкой, как тонкая корка первого льда. Всего одно дуновение — и она растает. Один грозный амбал с безумной улыбкой, одна лишь его ладонь на спине. И ему придётся умолять. Или выть. Или всё-таки он заорёт. Кеннеди не смог бы его услышать, не смог бы предотвратить случившееся. Рубен явился чуть пьяный, от него несло дорогим вином и одеколоном — так сильно, что перепутать было бы невозможно. — Привет, зайчик… Он завалился в кровать, как гулящий муж, и сначала гортанно просмеялся: — Как ты, м-м? М-м? — Рубен… — Тщ-тщ-тщ… — раздражённо прошипев, Паллистер обхватил его одной рукой и подмял под себя, проникая солёными пальцами в рот, широко расставляя, так, чтобы затем оттянуть за челюсть, — Давай ты будешь послушным мальчиком и кончишь прямо так, как было в тот раз, да? Помнишь тот раз? Найл помнил. Руки у Рубена были сильными уже тогда, хотя ему было семнадцать. Он помнил, как сильно его схватили, как держали в этой хватке так долго, что он уснул, а утром обнаружил себя с мокрыми и липкими трусами. Теперь же Паллистер нависал сверху, смачивал свои пальцы в его вдруг взмокшем и полном слюны рту, и выглядел обезумевшим. Ему рвало крышу. Найл ощутил это своим бедром. Неописуемо горячий и крепкий член, сквозь тонкие чёрные джинсы развеивающий все сомнения. — Да, я вижу, у тебя глаза все красные, тебе это нужно, да? — он толкнулся бёдрами так, чтобы Кеннеди снова почувствовал, — Скажи, что хочешь. Я хочу это слышать, Бэмби. Его пьяное сладкое дыхание было слишком близко. Он весь был слишком, слишком близко, и Найл искал, искал, искал в себе страх, который ещё недавно мог черпать ладонями из своей больной головы. Но его не было. Рубен, снимая с него футболку, чуть не порвал её и не обжёг кожу; он делал всё поспешно и стремительно, словно пытался предугадать чужие действия. Найл не сможет сбежать. — Скажи, блять, что ты хочешь этот член, крысёныш… — он взял Кеннеди пальцами за челюсть, больно и грубо, — Го-во-ри. — Я хочу… п-п-п… — Пожалуйста? — улыбнулся Рубен, почти истерически рассмеиваясь. Он продолжил вдавливать Найла в матрас, в эту чистую гостевую кровать, в подушки. Тереться членом об него, как какое-то животное. Животное. Оно сидело в нём, в его глазах, в его руках. — Пожалуйста, — Кеннеди почти заплакал, он чувствовал, как в носу начинает жечь, — Пожалуйста, Рубен, я хочу твой член. Жалкий сопляк, разрыдавшийся от взгляда собственного брата, он напоминал себе всё самое худшее в этом мире. Но страшнее всего то, что это было чистой правдой. Он уже давно возбуждён, он давно лежит под ним, весь дрожащий от ужаса и желания. Ему нравится быть в западне. Поэтому он всё ещё дышит, ходит по этой земле, страдает, мучается. — Хорошо, Бэмби, — Паллистер опускается слишком низко, так, что между их ртами остаётся чуть меньше пары сантиметров, — Ты же не всех так просишь, да? Отказать тяжело. Ну, чего ты плачешь…? Рубен проводит по его скуле, по которой стекает слеза, языком. Слизывает её раз, второй, третий, пока Кеннеди начинает беззвучно рыдать. Наигранная нежность. Тепло его пальцев, лезущих под ремень. Волны мурашек, странных и таких ярких. Он часто кончал в руках других мужиков, женщин… он часто хотел спать со всеми, но здесь всё переворачивалось и трещало. Кеннеди не выдержал и схватил брата за голову, прямо за волосы, и вжал в себя. Губы мазанули по губам, и он так сильно старался очиститься, что не заметил, как Рубен охотно ему отвечает. Он скользит языком в его рту, облизывает, старательно и почти вежливо. Не хочет его отпускать. — Мне нужно это сделать, Найл. Слышишь меня? — Слышу. Он перевернул его на живот, и тогда Кеннеди пришлось смириться. Его лицо горело от спонтанного и убийственного поцелуя, который он почти сразу забыл. Этого было мало. Он пожалеет об этом не один раз, он будет думать о Рубене каждый раз, когда будет спать с другими. Он будет называть кого-то его именем. Он обязательно в нём утонет и захлебнётся, и уже навсегда. Холод. Прохлада. Жидкость без запаха, много, растекается по его заднице, и её очень много. Найл знает, что такое лубрикант, но так много… он зажмурился. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. — Ритм, помнишь? — Паллистер гладит его по спине, мокрая ладонь такая большая, что Найл тут же вспоминает о своих прежних желаниях. Пусть сломает ему позвоночник. Всего его переберёт, вытащит всё, что сам же и вырастил. Чувство наполненности в этот раз другое. Дело не в том, что Рубен — какой-то сексуальный гигант, просто то, как он в него вбивался, не было похоже ни на что прежде. Это даже не унижение, для этого не подобрать удобного слова. Найл вжал лицо в подушку, выискивая в голове хоть что-то похожее. Им обладали. Он принадлежал Рубену, его рычание на ухо было оглушительным, и когда обе руки обняли его за плечи и спину, сливаясь в единое целое и усиливая напор, Найл готов был кончить сразу. Небо падало. Небо растрескалось под ними, оно впилось в него всего, и он больше не боялся его силы. Боль утихала, переливаясь в удовольствие. Паллистер был груб, он делал всё отрывисто и глубоко, но то, как он держал его, то, как дышал в его лицо, в его рот, было лучше любых оргазмов в мире. Он влил в него столько смазки, что всё стало приятно. Найл больше не дёргался. Он почувствовал, как в него кончили, и Рубен не спешил останавливаться. Размазывая всё туда-обратно, он наконец-то попытался восстановить дыхание. — Ты не кричал. Стонал, выл, но… какой сильный ты мальчик, а, Бэмби? Найл закрыл глаза, потеряв в мыслях момент, когда и сам кончил, испачкав постельное белье. Он думал, что его просто выебут и бросят. Что Рубен будет его насиловать, он думал об этом до последнего, что над ним надругаются. Паллистер упал рядом, повисла удручающая тишина. Найл чувствовал, как от медвежьей хватки его шея и плечи ужасно болят, но его это мало волновало. Его сейчас не волновало ничего. Испуганная до смерти личность жалкого писателя всеми силами пыталась выбраться наружу, изнывая по Рубену Паллистеру. Он хотел попросить ещё раз. Он хотел его поцеловать, но не осилил бы и пары букв. Перевернувшись на бок, Кеннеди накрылся тонкой простыней и уставился на электронные часы. Минуты шли медленно, скользили по стене утренним рассветным солнцем. Он так и не сомкнул глаз, лишь обессиленно залетев в душ перед тем, как… — Тебе понравилось? — Рубен положил руку на кафельную стену позади него, вваливаясь в кабину и рывком закрывая дверь. — Да. — губы Кеннеди задрожали, — Я кончил. — Я не спрашиваю, кончил ли ты, я спрашиваю — тебе понравилось? То, что я в тебе. Твой брат. В тебе. — Ты знаешь. Или хочешь поиздеваться ещё немного? Рубен рывком вжал его в стену, чуть не поскользнувшись, и жадно врезался в растерянно раскрытый рот. Поиздевается, и ещё не раз.