Двойная спираль

      Роды длились до самого вечера.       Солнце уже клонилось к закату, когда крики Джина, разрывавшие тишину дома, стали глохнуть, сменяясь тяжёлым, измученным дыханием. Омега кричал на весь дом — так, что служанки выбегали из комнаты с побелевшими лицами, а собаки во дворе начинали выть в унисон.       Намджун всё это время был за дверью.       Он ходил из стороны в сторону по узкому коридору — шаг вперёд, шаг назад, снова вперёд. Пальцы сжимались в кулаки, разжимались, снова сжимались. Внутри всё кипело: отчаяние, страх, бессильная ярость. Он хотел быть рядом с мужем. Хотел держать его за руку, вытирать пот со лба, шептать слова благодарности и любви. Хотел кричать вместе с ним от боли, которую не мог разделить.       Но он не мог.       Нельзя. Альфам не позволялось присутствовать на родах. Таков закон — древний, глупый, жестокий. И Намджун, который сегодня бросил вызов всем законам, почему-то не посмел нарушить этот.       Чонгук сидел на лавке у стены, сцепив пальцы в замок, и молчал. Иногда он поднимал голову, встречался взглядом с Намджуном — и оба читали в глазах друг друга одно и то же: «Только бы живы. Только бы всё обошлось».       Тэхен пришёл через час после начала схваток. С белым лицом, с дрожащими губами, но без слёз. Сел рядом с Чонгуком.       И крики. Бесконечные, раздирающие душу крики.       Был уже поздний вечер, когда вместо привычных стонов и проклятий по дому раздался новый звук. Громкий, требовательный, отчаянный — детский плач.       Намджун замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один.       Чонгук выдохнул — так, что, казалось, из лёгких вышла вся боль мира. Тэхен зажмурился и прошептал что-то, больше похожее на молитву, чем на слова.       Лекарь выбежал из комнаты только через полчаса — время, которое растянулось в вечность. Его руки были в крови, лицо — красное и мокрое от пота, но он улыбался.       — Альфа, — выдохнул он, падая на колени перед Намджуном. — Родился альфа, господин. Крепкий. Здоровый. Наследник.       Намджун не помнил, как вошёл в комнату.       Помнил только запах — крови, пота, молока и чего-то нового, чистого, что пахло самой жизнью. Помнил свечи, чадящие на столике, тёплые тряпки, разбросанные по полу, и лицо Джина — измождённое, бледное, но сияющее.       Омега лежал на постели, привалившись спиной к подушкам, и смотрел на маленький свёрток у своей груди. Его руки дрожали, когда он поправлял пелёнку, но в этой дрожи была не слабость — нежность.       Намджун подошёл медленно, боясь спугнуть этот миг. Опустился на край кровати, заглянул в свёрток — и мир перестал существовать.       Маленький. Красный. С кулачками, сжатыми так крепко, будто он готов был драться за жизнь с первых секунд. Чёрный пушок на голове, насупленные бровки — вылитый Намджун в детстве, только меньше и беззащитнее.       Джин медленно поднял голову. Улыбнулся мужу — той улыбкой, от которой у альфы всегда теплело внутри, даже когда он злился. Сейчас в ней была только любовь. И надежда.       — Он так похож на тебя, — прошептал омега. Голос сел от крика, но звучал мягко, как колыбельная. — Те же брови. Тот же взгляд. Настоящий маленький вожак.       Намджун хотел ответить. Хотел взять их обоих на руки и никогда не отпускать. Хотел забыть про заговоры, про предательство, про отца Джина, который чуть не разрушил всё.       Но Джин заговорил снова.       — Наш волчонок… — он перевёл дыхание, пальцы нервно теребили край пелёнки. — Знаешь, если бы ты согласился на предложение отца, то он смог бы…       — Его будут звать Енджун.       Намджун не дал договорить. Голос его был спокоен — даже слишком. Но в этом спокойствии чувствовалась сталь, которую не согнуть.       — Я знаю, чего ты добиваешься, Джин, — сказал альфа, глядя на мужа. Взгляд его был тяжёлым — не злым, но очень усталым. — Не будет того, что хочет Чхве. Ни сейчас. Никогда.       Джин побледнел. Но Намджун продолжил — не повышая голоса, без криков и угроз.       — Ты очень глуп, если боишься своего отца больше, чем меня.       Он протянул руку, осторожно коснулся щеки омеги — там, где засохла дорожка от слезы. Джин вздрогнул, но не отстранился.       — Я сам откажусь от звания вожака, — сказал Намджун. И в этой фразе не было горечи — только спокойное принятие. — Я знаю, чем это закончится. Жители стаи, которые останутся здесь, прибегут ко мне через месяц. Через два. И будут умолять вернуться. Потому что твой отец не сможет справиться. Он не вожак. Он торгаш.       Он убрал руку, посмотрел на сына.       — Ты пойдёшь со мной, Джин. Если хочешь. Если нет — оставайся. Но мой сын будет со мной. Это мой наследник. И я не позволю ему расти среди тех, кто предал его отца.       Джин молчал. Смотрел на мужа — и понимал, что проиграл. Не потому, что Намджун сильнее. А потому, что правда была на его стороне.       — Я пойду, — тихо сказал омега. И впервые за долгое время в его голосе не было фальши. — Куда ты — туда и я. И Енджун.       Он опустил глаза на сына — маленького, беззащитного, который сопел, прижимаясь к его груди.       — Просто… дай мне время. Я хочу, чтобы ты простил меня. Я не знаю, как этого добиться, но я… попробую.       Намджун не ответил. Он наклонился и поцеловал Джина в лоб — долго, крепко, как в день их свадьбы. Потом осторожно забрал сына из рук омеги — и впервые в жизни почувствовал, что значит держать в руках целый мир.       — Здравствуй, Енджун, — прошептал он, глядя в крошечное лицо. — Я твой отец. Обещаю, ты никогда не узнаешь боли и предательства. Я сделаю для этого всё.       За окном всходила луна.       В доме вожака пахло молоком и новой жизнью.       А где-то в ночи, собирая своих сторонников, старейшины уже готовили новый совет.       Война не закончилась. Но сегодня вечером — только любовь...

***

      Прошла неделя.       Неделя, за которую мир перевернулся с ног на голову. Неделя, за которую вчерашние соседи стали чужими, а чужие — почти семьёй. Неделя, за которую маленький Енджун успел привыкнуть к груди папы и голосу отца, который баюкал его по ночам.       Как и сказал Намджун, он отказался от титула вожака на следующий же день после рождения сына.       Объявил об этом утром — спокойно, без пафоса, без надрыва. Стоял на крыльце своего дома и смотрел на толпу, которая собралась у забора. Старейшины — с торжеством в глазах, жители — с ужасом, слуги — с растерянностью.       — Я ухожу, — сказал он. Негромко, но так, что услышали все. — Чтобы создать новую стаю. Ту, где не будет места предательству, жадности и торгашеству.       Он перевёл взгляд на старейшин.       — Те, кто хочет пойти за мной, будут приняты с радостью. Мы начнём с нуля. Будет трудно. Но мы — волки. Мы выживаем там, где другие умирают.       Толпа загудела. Люди переглядывались, шептались, спорили. Кто-то уже побежал домой — собирать вещи, не дожидаясь конца речи. Кто-то, наоборот, попятился — подальше от опального вожака.       А таких, кто согласился пойти за Намджуном, оказалось… ровно две трети поселения.       Две трети.       Не все. Многие испугались. Идти в неизвестность? Бросить дома, построенные дедами, огороды, в которые вложено столько сил, могилы предков? Нет. Лучше остаться здесь, под крылом старых старейшин, даже если они связались с людьми. Лучше привычное зло, чем неведомое добро.       Но две трети — это было много. Очень много.       Намджун не ждал такого. Он стоял на крыльце и смотрел, как люди, которых он знал с детства, выстраиваются в очередь — чтобы засвидетельствовать верность. Старые охотники, молодые альфы, омеги с детьми на руках, даже несколько старейшин — тех, кто не побоялся пойти против большинства.       — Вожак, — сказал старый охотник по имени Хван, которому было за семьдесят, опускаясь на одно колено. — Я с вами. Куда вы — туда и я. Вы спасли моего сына на охоте пять лет назад. Я не забыл.       — Вожак, — вторил молодой альфа, который ещё вчера чистил стойла для скота. — Я верю вам. Людям — нет.       — Вожак…       — Вожак…       Намджун кивнул. Не плакал — альфы не плачут. Но голос его дрогнул, когда он ответил:       — Спасибо. Я вас не подведу.       Чонгук стоял рядом, пересчитывая уходящих. Тэхен — чуть поодаль, сжимая в руках край платья и пытаясь не думать о том, что его комната уже почти пуста.       Где-то за домами, в тени старого дуба, стоял Джин с Енджуном на руках и смотрел, как муж прощается со стаей. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени — неделя кормлений и бессонных ночей сделали своё дело. Но он не жаловался.       Он смотрел. И молчал.       Отец не подходил к нему с того самого разговора. Старейшины обходили дом стороной. Слуги, которые ещё вчера бегали по первому зову, теперь перешёптывались за спиной.       — Предатель, — шипели они. — Супруг предателя.       Джин слышал. И не отвечал.

***

      Теперь, через неделю, Тэхен стоял посреди своей комнаты и смотрел на три чемодана, в которые уместилась вся его жизнь.       Три чемодана.       Двадцать два года жизни — и всё это можно было упаковать в три кожаных мешка, перетянутых ремнями.       Он провёл рукой по стене — там, где висели его детские рисунки. Уже снятые, свёрнутые в трубку, они лежали в первом чемодане. Провёл пальцами по косяку — там, где отметки роста: маленький Тэхен, подросший Тэхен, почти взрослый Тэхен.       Здесь прошло его детство. Здесь он впервые увидел брата. Здесь играл в куклы с Джином, который тогда ещё только приехал в стаю — испуганный, тихий омега с огромными глазами и дрожащими руками. Здесь он впервые увидел Чонгука — мальчишку с разбитой коленкой, который наорал на него за то, что он слишком громко смеётся.       А теперь…       Он подошёл к окну.       За окном суетились люди. Кто-то уходил — собирал пожитки, запрягал лошадей, грузил телеги. Кто-то оставался — заколачивал двери, опускал ставни, будто боялся, что уходящие вернутся и заберут ещё что-то.       В воздухе пахло дымом и горечью.       — Тэхен? — голос Чонгука раздался из коридора. — Ты готов?       Он обернулся. На пороге стоял альфа — в дорожном плаще, с сумкой через плечо. Взгляд его был мягче, чем обычно.       — Почти, — ответил Тэхен. — Ещё минуту.       Чонгук кивнул и исчез, оставляя его наедине с мыслями, забирая с собой два чемодана.       Тэхен ещё раз обвёл комнату взглядом. Пустые стены. Пустые полки. Голый матрас на кровати, где он спал всю жизнь.       Он не хотел уходить. Не хотел покидать этот дом, эту комнату, этот запах — дерева и старых ковров, который въелся в стены намертво.       Но как можно оставаться, если дом превратился в логово врагов?       Как можно смотреть в глаза тем, кто предал брата?       Как можно спать под одной крышей с теми, кто продал бы его первому встречному альфе, если бы представился случай?       Нельзя.       Тэхен взял оставшийся третий чемодан— с платьями — и вышел из комнаты. Не оглядываясь. Потому что если оглянуться — можно не уйти.       На пороге дома его ждали. Джин — с Енджуном на руках, укачивал малыша, который хныкал от шума. Намджун — с двумя сумками. Чонгук — со своими сумками и его двумя чемоданами и решительным взглядом.       — Всё? — спросил Намджун.       — Всё, — ответил Тэхен.       — Тогда идём.       Они двинулись к воротам, где их ждали телеги, лошади и две трети поселения. Люди расступались перед ними — кто с уважением, кто с презрением, кто с завистью.       Тэхен шёл и смотрел прямо перед собой.       Он не плакал.       Но внутри него что-то оборвалось — и это что-то звалось «домом».       Где-то в толпе, за спинами уходящих, стоял Хенджин со своим сыном и улыбался. Улыбался так, что у Тэхена свело зубы.       — Ещё встретимся, вожак Ким, — прошептал Хенджин. — Ещё встретимся.       Но ветер унёс его слова в никуда.       Ворота открылись. И новая жизнь началась.

***

      Путь был непростой.       Они шли весь день без остановки — в форме волков, чтобы быстрее преодолеть расстояние. Серые и бурые тени мелькали между деревьев, лапы ступали бесшумно по мху и опавшей листве, дыхание вырывалось из груди ровными, глубокими выдохами. Лес принимал их — старых и молодых, сильных и уставших, тех, кто решил оставить дом ради свободы.       Только к вечеру, когда солнце уже коснулось горизонта и окрасило небо в багрянец, Намджун подал знак остановиться. Они достигли границ заброшенной территории, которая когда-то принадлежала другой стае. Те покинули эти земли много лет назад, ушли дальше на север, к более богатым охотничьим угодьям. Дома здесь стояли пустыми — покосившиеся, заросшие мхом, но ещё крепкие. С ними можно было работать.       Люди начали обустраиваться. Кто-то ставил палатки для тех, кто не мог сделать этого самостоятельно, кто-то разводил костры, кто-то нёс воду из ближайшего ручья.       Намджун похлопал парня по плечу, помогая ему поднять тяжёлую сумку, и отошёл. Он обходил лагерь, останавливаясь у каждой группы, помогая, подбадривая, улыбаясь. Казалось, он был везде одновременно — у костра с охотниками, у детей, которые уже начали играть в догонялки, у старухи, которая никак не могла разобраться с узлами на своей палатке.       Он понимал: он должен им всем.       Эти люди не предали его. Они выбрали этот тернистый путь, где неясно, когда именно они смогут жить привычной жизнью. Когда не нужно будет думать о том, есть ли крыша над головой, хватит ли еды в погребе на зиму, во что одеть детей, когда те вырастут. Они пошли за ним, потому что верили. И он не имел права подвести их.       — Намджун.       Голос Чонгука раздался сбоку. Альфа подошёл почти бесшумно, как всегда, и встал рядом, глядя на суету лагеря.       — Тэхен и Джин уже расположились, — сказал он. — Я помог с палатками. Сейчас Тэхен занимается ужином, а Джин — Енджуном.       Намджун выдохнул с облегчением. Хотя бы они в порядке.       — Тэхен хорошо себя чувствует? — спросил он, не глядя на друга.       — Говорит, что да.       Чонгук замолчал на секунду, потом добавил, не поднимая глаз:       — А перед этим выпил подавители.       Намджун замер.       Он знал. Знал, что у брата началась первая течка. Что он уже несколько дней мучается от жара и ломоты в теле, что его запах стал сладким до головокружения, что каждый альфа в лагере, даже самый старый и сдержанный, начал на него поглядывать. Тэхен понимал это. И он выпил подавители — целую горсть, чтобы продолжать идти, чтобы не быть обузой.       Намджун сжал челюсть.       — Он не должен был, — сказал он глухо. — Это опасно.       — Он знает, — ответил Чонгук. В его голосе слышалась странная смесь — уважение и боль. — Он сказал, что сейчас не до этого. Что не хочет беспокоить нас. Что мы и так слишком многое тянем.       Намджун закрыл глаза на секунду.       Тэхен всегда был таким. Даже в детстве — никогда не жаловался, когда было больно. Никогда не плакал, если мог улыбнуться. И сейчас, когда наступил самый важный момент в жизни каждого омеги — когда он наконец становился зрелым, когда детская красота уходила, оставляя только красоту тела, которую желают все, — он решил стерпеть это на ногах. Среди грязи и пыли, среди чужих людей, среди страха и неизвестности.       — Я поговорю с ним, — сказал Намджун. — Потом.       Чонгук кивнул.       — Через два дня мы будем на месте, — сказал он, меняя тему. — Остаётся только надеяться, что дома в том поселении всё ещё пригодны для жизни. И что земля плодородна. В конце концов, не стала бы стая покидать свой дом просто так.       — Узнаем, — ответил Намджун. — Узнаем.       Они постояли ещё немного, глядя на огни костров. Где-то засмеялись дети, залаяла собака, запел пьяный голос старого охотника. Жизнь продолжалась — даже здесь, на краю мира.       — Чонгук.       — М?       — Оставайся с Тэхеном сегодня, — сказал Намджун, поворачиваясь к другу. — Если подавители перестанут действовать, ты должен быть рядом. Он не должен быть один.       Чонгук не стал спорить. Только кивнул и исчез в темноте, направляясь к палатке, где горел огонёк.       Намджун остался стоять у костра, глядя на небо, усыпанное звёздами.       Где-то там, в новом доме, его ждал сын. И муж. И брат.       — Мы справимся, — прошептал он в тишину. — Мы — волки. Мы всегда справлялись.

***

      Он смотрел на догорающий костёр, прижимая Енджуна к груди, и чувствовал, как внутри него разрывается что-то важное. Там, далеко за лесом, остался его дом. Его комната с белыми шторами, которые он так любил. Его сад, где цвели пионы. Его отец — старый, упрямый, но всё же отец. И та жизнь, в которой он знал каждую тропинку, каждое лицо, каждое правило.       А здесь — темнота, холод, неизвестность. Запах сырой земли и дыма, плач чужих детей, голоса незнакомых омег, которые смотрели на него с любопытством и жалостью.       «Если ты хочешь продолжать жить своей прежней жизнью и не думать о том, как дальше сложится твоя жизнь, ты можешь вернуться в любой момент.»       Эти слова, сказанные отцом перед самым уходом, звучали в его голове весь путь. Каждый поворот телеги, каждый шаг лошадей, каждый стук колёс о корни деревьев — всё это было пронизано этим голосом. Отцовским голосом. Твёрдым, спокойным, как тогда, когда он учил его держать иглу.       — Ты всегда можешь вернуться, сын. Я позабочусь о тебе.       И сейчас он сидел у чужого костра, под чужим небом, с чужими людьми, и думал о том, что мог бы просто встать. Просто взять Енджуна и пойти обратно. Дорога ещё не стёрлась. Следы ещё видны. Отец примет его, даже если Намджун будет против. Он найдёт способ остаться. Он убедит всех, что это было ошибкой.       Хотел ли он начать всё сначала? Нет. Тем более с маленьким сыном на руках. Но он хотел домой. К отцу. В свой дом. Тёплый, уютный, с белыми шторами и пионами у крыльца. Где есть вода, и еда, и постель. Где он не должен спать на земле, слушая, как воют волки вдалеке.       Но он не мог. Нельзя. Запрещено.       Он после свадьбы стал принадлежать Намджуну телом. А душой они были связаны ещё до рождения. Он — его истинный. Он — его. И это не выбирают. И не отменяют.       Он омега. Он истинный. Он папа наследника.       Сокджин принадлежал ему с ног до головы. Каждый волосок на его голове, каждая клеточка, каждая мысль, за которую он себя ненавидел, — всё это было его.       Но...       Он всю жизнь убеждал себя, что любит Намджуна. И это было правдой. Он действительно любил его — до дрожи в коленях, до слёз, до боли в груди. Любил, когда тот смотрел на него. Любил, когда тот уходил. Любил, когда он хотел его ненавидеть за то, что тот слишком честен.       Но любил ли он его больше, чем самого себя?       Готов ли он был отказаться от привычной жизни, от удобств, от безопасности, от всего, что знал с детства — ради мужа, который не готов поменять свои взгляды ради него? Ради его принципов, его гордости, его упрямства?       Нет.       Он знал это теперь — когда сидел на холодной земле, когда у него не было даже нормальной подушки, когда его руки болели от вечной грязи, а сердце разрывалось от тоски.       Он не хотел быть героем. Он хотел жить. По-человечески. По-волчьи — но с крышей над головой и тёплой водой по утрам.       Джин сквозь слёзы улыбнулся и поцеловал Енджуна в лоб, в тот самый мягкий пушок на макушке. Малыш чмокнул во сне, сжал кулачок, прижался к его груди.       — Прости своего папу, — прошептал он. — Прости, что я такой слабый. Прости, что не могу быть сильным ради вас обоих. Прости, что хочу вернуться...       Он не заметил, как рядом бесшумно опустился Намджун. Как он сидел и смотрел на него — на его мокрые щёки, на дрожащие плечи. Как он молчал, не смея нарушить эту тишину.       Потом он протянул руку и коснулся его плеча.       — Джин, — тихо позвал он.       Тот вздрогнул, обернулся, быстро вытер глаза.       — Я просто... — начал он. — Всё хорошо. Я просто устал.       Он не поверил. Не мог поверить. Но ничего не сказал. Только подвинулся ближе, обнял его за плечи, притянул к себе, прижимая к груди.       — Мы справимся, — сказал он. — Я обещаю. Я сделаю всё, чтобы тебе было хорошо. Но пока... пока просто побудь рядом.       Джин закрыл глаза. И впервые за этот долгий день позволил себе просто быть — слабым, уставшим, сомневающимся. Позволил себе плакать в плечо мужа, не думая о том, что правильно, а что нет.       Он хотел вернуться.       Но он остался.       ......Или нет?

***

      Тэхен сидел у костра и смотрел, как доготавливается ужин. Огонь весело потрескивал, вырываясь из-под котла, в котором булькало овощное рагу — обычное, без изысков, то, что можно было быстро приготовить из того, что нашлось в мешках с провизией. Рядом, во втором котле, варился рис. На отдельной тряпице лежало вяленое мясо, нарезанное тонкими ломтиками.       Есть хотелось ужасно.       Истязанный течкой организм, который и так испытывал стресс, весь день провёл на ногах, ничего не ел, и теперь требовал еды — громко, настойчиво, без компромиссов. Но Тэхен не торопился. Он смотрел на огонь и чувствовал, как боль внизу живота, мучившая его весь день, наконец отступила. Подавители подействовали. Впервые за долгие часы он мог вздохнуть спокойно.       Но в груди всё равно ныло.       Он хотел не рагу. Не рис. Не вяленое мясо. Он хотел чего-то сладкого. Тёплой выпечки, сладких булочек со сгущёнкой, которые Джин иногда пёк по праздникам. Или хотя бы кусочек мёда, чтобы растопить на языке и почувствовать, что мир не такой уж серый и холодный.       Но где он достанет это сейчас? В лесу, среди палаток и костров, где даже нормальная ложка была роскошью?       Чонгук подошёл к нему со спины. Тихо. Молча сел рядом. Тэхен почувствовал его — по шагам, по дыханию, по тому, как воздух менялся вокруг. Он всегда чувствовал Чонгука, даже когда пытался не думать о нём.       — Намджун сказал, чтобы я был рядом с тобой, — тихо начал альфа. — Если подавители перестанут действовать.       Тэхен замер. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, многозначительные. Он знал, что это значит. Это было не просто «посижу рядом на всякий случай». Это означало, что Чонгук останется с ним до конца течки. Что он проведёт с ним эти дни — самые важные, самые уязвимые, самые интимные дни в жизни каждого омеги. Что он будет рядом, если организм не выдержит искусственного подавления и потребует естественного завершения.       Но Тэхен больше не хотел обманываться.       — Нет.       Он сказал это коротко. Твёрдо. Не оборачиваясь, глядя в огонь.       — Тэхен, я...       — Чонгук, — перебил омега, поворачиваясь к нему. — Мне не нужна твоя жалость.       В его глазах горел огонь — не от костра. От боли. От долгого, выматывающего одиночества, от невысказанных слов, от унижения, которое он носил в себе слишком долго.       — Я понимаю, что подразумевается под твоим «буду рядом», — сказал он. Голос его дрожал, но он держался. — Провести вместе течку — это не просто рядом посидеть. Это заниматься сексом. Очень много раз. С узлом. С сцепкой.       Он посмотрел Чонгуку прямо в глаза.       — А ты хочешь этого?       Чонгук открыл рот, но не успел ответить.       — Я вот хочу, — продолжил Тэхен, и в его голосе послышалась горечь. — Безумно. Ты даже не представляешь насколько. Но знаешь, что самое смешное?       Он усмехнулся — коротко, безрадостно.       — Ты же не хочешь. Ты делаешь это не потому что я тебе нужен. Не потому что ты чувствуешь меня. Ты делаешь это потому что так сказал Намджун. Твой вожак. Твой друг. Твой брат. Потому что он приказал. Потому что я — его брат, и он не хочет, чтобы я мучился. Но не потому, что я — твой истинный.       Он покачал головой.       — Ты до сих пор меня не чувствуешь, Чонгук. Я не знаю почему. Правда не знаю. Может, это я не твой истинный. Может, я просто ошибался все эти годы. Но...       Он замолчал. Сжал зубы, чтобы не заплакать.       — Мне не нужна твоя жалость. Не хочу, чтобы ты был рядом со мной из чувства долга. Я лучше буду мучиться на ногах неделю, буду глотать эти проклятые подавители, буду выть от боли в своей палатке в одиночестве — но я не буду с тобой из-за жалости.       Чонгук хотел что-то сказать, но Тэхен поднял руку, останавливая его.       — Потому что после совместно проведённой течки будет свадьба. Ты знаешь закон. Мы не сможем не пожениться. Если ты проведёшь со мной течку — ты будешь обязан взять меня в мужья. А ты ведь не согласен на свадьбу. Ты сам мне это сказал. Тогда, во дворе.       Он встал. Налил себе рагу в миску, взял ложку и, не оборачиваясь, пошёл к своей палатке.       Чонгук остался сидеть у костра один.       Пламя трещало, кидая тени на его лицо. Он смотрел на огонь, на пустую миску рядом, на догорающие угли, и не мог пошевелиться.       Внутри него что-то ломалось — медленно, с хрустом. Слова Тэхена били наотмашь, оставляя синяки там, где не видно.       «Ты до сих пор меня не чувствуешь».       «Мне не нужна твоя жалость».       «Я лучше буду мучиться один».       Чонгук закрыл глаза. Где-то вдалеке кричала ночная птица.       — Ты ошибаешься, — прошептал он в темноту. — Чёрт возьми, Тэхен, ты ошибаешься.       Но Тэхен его уже не слышал.       Он сидел в своей палатке, прижимая миску к груди, и плакал. Тихо, чтобы никто не слышал.       Над лесом поднималась луна. Холодная. Равнодушная.       А в сердце Тэхена — слишком горячо, чтобы выдержать.

***

      Прошло два дня.       Они прибыли на территорию заброшенного поселения, и первое, что сделали — выдохнули. Дома, к их общей радости, оказались целы. Да, некоторые начали гнить, крыши кое-где прохудились, а стены требовали починки, но это было поправимо. Можно было отремонтировать. А если новым владельцам что-то не нравилось, они с лёгкостью могли построить новый дом — лес вокруг был полон дерева, а рук хватало.       Была середина дня. Солнце стояло высоко, заливая поляну золотым светом. Альфы уже вовсю работали — кто-то чинил крыши, кто-то рубил дрова, кто-то осматривал колодцы. Омеги разбирали вещи, расставляли посуду, вешали шторы на окна, пытаясь вернуть в старые стены хотя бы подобие уюта.       Тэхен вышел на улицу из дома, который они с братом выбрали для себя, и сел на крыльцо с маленьким Енджуном на руках. Малыш только что проснулся, хныкал, тыкался носом в плечо, и Тэхен машинально укачивал его, напевая тихую колыбельную.       Джин куда-то ушёл ещё с того момента, как они прибыли. Сказал, что хочет осмотреть территорию, найти источник воды, проверить, нет ли поблизости опасных зверей. Тэхен не придал этому значения — Джин всегда был самостоятельным, всегда любил исследовать всё новое.       Но прошло несколько часов. Потом ещё несколько. Солнце начало клониться к закату, а Джин всё не возвращался.       Тэхен начал беспокоиться. Он искал его взглядом среди омег, но нигде не видел знакомого силуэта. Спрашивал у других — никто не видел.       К вечеру тревога стала почти осязаемой.       Намджун стоял на крыльце своего дома, глядя в темноту леса. Лицо его было напряжённым, руки сжаты в кулаки. Он тоже ждал. И боялся спрашивать.       К нему, в форме волка, бесшумно подошёл Чонгук. Он тяжело дышал, шерсть была влажной от пота, в глазах — усталость и тревога.       — Намджун, — сказал он, перекидываясь в человеческий облик. — Его нет нигде. Мы обыскали всё. Весь лес.       Намджун молчал. Секунду. Две. Три.       Потом он закрыл глаза, и весь мир для него рухнул.       Он понял. Понял мгновенно, так, как понимают только те, кто привык читать людей. Джин не потерялся. Он ушёл. Ушёл намеренно. Дождался, пока они все займутся делами, собрал свои вещи и ушёл — туда, откуда пришёл. К отцу. К своей старой жизни. К удобствам, к теплу, к спокойствию.       Он бросил Намджуна.       Но он не забрал сына. Потому что не имел права. И, возможно, потому что не хотел. Енджун был наследником Намджуна, его кровью, его плотью. И Джин, даже уходя, понимал: ребёнок должен быть с отцом.       «Куда я денусь? — вспомнил Намджун ту усмешку, тот мягкий, но хитрый взгляд. — Тем более с этим. — Джин тогда указал на живот. — Я теперь с тобой навсегда».       Он тогда поверил. Поверил всем сердцем. А теперь сидел на крыльце, чувствуя, как внутри разрастается пустота.       — Прекратить поиски, — тихо сказал он.       Чонгук вздрогнул. Хотел что-то сказать, возразить, но посмотрел в глаза вожака — и замолчал. Там не было гнева. Только усталость и боль.       — Намджун...       — Я сказал, прекратить.       Чонгук кивнул и исчез в темноте.       Намджун не пошёл за ним. Он медленно развернулся и вошёл в дом. Поднялся на второй этаж, в комнату, где Тэхен укачивал Енджуна, напевая ему что-то тихое и грустное.       — Брат, — Тэхен поднял голову, и в его глазах застыл вопрос. — Джин?..       — Оставь меня с сыном, Тэхен, — тихо сказал Намджун, забирая волчонка с рук брата.       Тэхен хотел сказать что-то ещё, но Намджун уже отвернулся к окну, прижимая Енджуна к груди, и смотрел в пустоту. Спина его была прямой — слишком прямой. Будто он боялся, что если согнётся, то сломается.       Тэхен вышел. И тихо закрыл за собой дверь.       А Намджун остался один.       Он стоял у окна, сжимая в руках маленькое, тёплое тельце, и не плакал.       — Я не буду плакать, — прошептал он. — Я не буду. Я — вожак. У меня есть сын. И стая. Я должен быть сильным.       Но в горле стоял комок.       Его истинный ушёл.       И забрал с собой кусочек души.