Алый бант для Белой Лилии

Ледяная вода не принесла облегчения. Она лишь оставила на бледной коже Люмин холодные капли, похожие на хрустальные слёзы. Оправив подол кремового шёлкового платья, Путешественница сделала глубокий вдох. Паймон, всё ещё взволнованно шмыгая носом, зависла у её плеча, готовая в любой момент спрятаться в складках дорогого наряда. — Паймон, останься здесь на минуту, — тихо попросила Люмин. Её голос прозвучал бесцветно. — Мне нужно побыть одной. Пожалуйста. Малышка испуганно кивнула, послушно оставшись в дамской комнате. Люмин осторожно приоткрыла тяжёлую резную дверь и выскользнула в полумрак коридора, намереваясь вернуться в зал. Но тихий, пугающе изменившийся голос Аякса, донесшийся из приоткрытой двери служебного кабинета, заставил её замереть на месте. Сердце пропустило удар. Люмин инстинктивно отступила назад, прячась в глубокой тени за тяжёлой бархатной портьерой. Ткань её платья едва слышно зашуршала, но этот звук мгновенно потонул в зловещей тишине. Она затаила дыхание, прижавшись спиной к холодной стене. Чайльд был там не один. Вторым собеседником оказался мужчина с глубоким, властным и леденящим душу голосом. Люмин сразу узнала этот тон, полный векового высокомерия, — это был один из высокопоставленных офицеров Фатуи, прибывший напрямую из Снежной с личными приказами Крио Архонта. — Вы заигрываетесь, Одиннадцатый, — ровно, с тяжёлой угрозой произнёс незнакомец. — Ваша фиксация на Путешественнице переходит все границы допустимого. Вы парализовали работу агентурной сети в Ли Юэ ради... свиданий? Царица не потерпит, чтобы её лучшее оружие тратило ресурсы на девчонку. Люмин замерла, до боли впившись пальцами в портьеру. Она ждала, что Чайльд начнет отшучиваться в своей привычной оживлённой манере. Но ответ Аякса заставил её кровь застыть в жилах. В его голосе не было и капли юношеского задора — только мертвая, звенящая пустота Бездны, от которой веяло первобытным ужасом. — Слушайте меня внимательно, — процедил Аякс, и Люмин буквально кожей почувствовала, как температура в коридоре стремительно упала, покрывая стёкла лёгким инеем. — Мне плевать на отчёты. Мне плевать на ресурсы. Если Царица захочет забрать у меня Люмин, я поверну свои клинки против Снежной. Она — моя Белая Лилия. Моя первая и единственная слабость. И я уничтожу любого, кто попытается использовать её против меня или причинить ей вред. Включая вас. Бумаги на эвакуацию готовы. Завтра она уезжает со мной в Снежную. В безопасное место, где её никто не найдет. Вопросы? В кабинете повисла удушающая, смертоносная тишина. Незнакомец ничего не ответил — харизма и безумная решимость Предвестника полностью подавили его волю. Было слышно лишь, как Чайльд с тихим, зловещим щелчком убирает оружие. Слова Аякса ударили Люмин прямо в грудь. Это была не просто ментальная пощечина — это была физическая, острая, невыносимая боль, которая фатальным спазмом сковала её лёгкие. Внутри неё словно разорвался снаряд. Тот самый внутренний спор между разумом и сердцем, который мучил её в уборной, мгновенно прекратился, оставив после себя лишь выжженную пустыню. Разум победил. Но эта победа оказалась фатально больной. Её сердце, которое ещё несколько минут назад так сладко трепетало от его поцелуев и клятв, теперь обливалось кровью. Иллюзия чистой, пусть и странной романтики разбилась вдребезги. Люмин отчётливо поняла: Чайльд действительно безумен. Его любовь — это не спасение от одиночества, это смертоносный капкан. Он готов предать своего Архонта, готов развязать войну, готов силой запереть её в Снежной, лишив свободы, друзей и поисков брата. Он уже подготовил документы на её «эвакуацию». Он относился к ней как к драгоценному трофею, который нужно спрятать в сундук под замок. Боль в груди была настолько сильной, что Люмин показалось, будто её сердце физически разрывается на части, покрываясь ледяной коркой. Стало нечем дышать. Воздух застревал в горле, перед глазами поплыли тёмные пятна. Гордая, сильная Путешественница едва удерживалась на ногах, медленно сползая по стене за портьерой. Шёлк платья казался теперь холодным саваном. Она поняла самое страшное: она всё ещё любит его. Любит этого безумного, тактильного, нежного и одновременно пугающего монстра. И именно эта любовь делала боль в её груди фатальной, неизлечимой раной. В коридоре послышались тяжёлые шаги — Чайльд выходил из кабинета, возвращаясь к ней с прежней улыбкой «психоняшки». Люмин, превозмогая удушающую боль, сделала отчаянное волшебное усилие, чтобы не выдать себя. Ей нужно было бежать. Прямо сейчас. Ледяная вода обожгла кожу, но удушающий морок не исчез. За резной дверью дамской комнаты стояла оглушительная, мертвая тишина. Тарталья выкупил этот роскошный ресторан до самого утра, просто щелкнув пальцами. Одним словом он заставил дрожать от страха лучшего шеф-повара Ли Юэ, а музыкантов и прислугу выставил вон. По его приказу у черного входа замерли верные агенты Фатуи, готовые перерезать горло любому за косой взгляд в сторону их господина. Эта звенящая пустота огромного зала давила на уши. Она напоминала о том, какая абсолютная, безграничная власть сейчас сосредоточена в его руках. Чайльд подчинил себе этот вечер так же легко, как подчинял целые регионы. Он контролировал даже воздух, которым она дышала. — Люмин, окно открыто! Давай, Паймон подсадит! Ну же! — Паймон в панике дергала ее за край кремового платья. Путешественница посмотрела на узкую раму. За ней шумел свободный Ли Юэ. Но свобода теперь казалась ей холодной и пустой. Здесь, в этой роскошной золотой клетке, ее ждал он. Вдруг в дверь деликатно, но настойчиво постучали. Три коротких, отчетливых удара разорвали тишину. — Люми? — раздался из-за двери мягкий, бархатный голос Чайльда. — Ты там не утонула? Еда остывает. Твоя любимая рыба-белка ждет. В его голосе не было злости. Только бесконечная, убаюкивающая нежность психопата. Люмин зажмурилась. Разум кричал, что этот рыжий парень — капкан. Но тело отказывалось бежать. Ей слишком сильно хотелось этой давящей, абсолютной заботы. — Я... я сейчас, Аякс! — крикнула она, и ее голос дрогнул. — Не торопись, звездочка, — отозвался он. — Я никуда не уйду. Я всегда буду здесь. Люмин вытерла слезы, расправила плечи и повернула ручку. Она открыла дверь и на мгновение замерла, пораженная его хищной, ослепительной красотой. Чайльд стоял прямо напротив, прислонившись спиной к стене. Полы его безупречного серого пиджака были слегка распахнуты, а на груди вызывающе алел шарф — яркий, как свежая кровь. На его плече мягко поблескивал Глаз Порчи, а золотая цепочка на инкрустированной маске Фатуи тихо звякнула, когда он шевельнулся. Он был невероятно, непостижимо красив. Рыжие растрепанные волосы мягко падали на лоб, но этот мальчишеский образ полностью разрушал его взгляд. Синие глаза, обычно глубокие и мертвые, как бездонный океан, при виде нее мгновенно вспыхнули живым, маниакальным, обожающим светом. На его губах играла легкая, полубезумная улыбка, обнажая ровные белые зубы. Он выглядел как прекрасный и опасный хищник, который наконец загнал свою самую ценную добычу в угол — и теперь упивался ее страхом и своей победой. Аякс сделал широкий шаг навстречу. От него пахло дорогим парфюмом, морозной свежестью Снежной и едва уловимым, металлическим запахом опасности. Его горячая, сухая ладонь жестко, по-властному легла на ее талию. О, как собственнически он прижал ее к себе в этой пугающей тишине зала! Люмин почувствовала, как по ее телу разливается слабость от этой властной хватки. Он держал ее так, словно она была его личным, самым дорогим трофеем, который он никогда и никому не отдаст. — Все хорошо? — спросил он, легко разрезая безмолвие своим глубоким голосом. Его длинные, изящные пальцы нежно, но крепко убрали мокрый золотой локон от ее лица. Кожа к коже — его прикосновение обжигало. Он заглядывал в самые глубины ее души, полностью подчиняя ее своей воле.— Ты бледная, моя лилия. Тебя кто-то напугал? Скажи мне, кто. Я быстро сделаю так, чтобы они исчезли. Навсегда. Собственное сердце бешено стучало у Люмин в груди. Ей было до безумия страшно. Но когда она взглянула в его идеальное, прекрасное лицо и послушно прижалась к его горячему плечу, этот страх превратился в чистое, удушающее удовольствие. Она добровольно отдавала ему всю власть над собой. — Нет, Аякс. Все хорошо, — тихо прошептала она, окончательно сдаваясь. — Я просто хочу побыть с тобой. — Как пожелаешь, любовь моя, — улыбнулся безумный Предвестник, сильнее сжимая пальцы на ее талии и уводя ее за собой в глубь темного, мертвого для всех остальных зала. — Теперь ты со мной. И я тебя больше никогда не отпущу. Его улыбка стала шире, но в ней не было радости — лишь триумф хищника, чей капкан наконец захлопнулся. Чайльд не стал уводить её в зал. Ему было плевать на остывающую рыбу-белку и на роскошно накрытый стол. Всё, что имело значение — это хрупкая золотоволосая Путешественница, которая только что добровольно отдала ему всю власть над собой. Аякс сделал шаг вперед, плавно, но неотвратимо вжимая Люмин спиной в резную деревянную дверь дамской комнаты. Шёлк её кремового платья натянулся. Его свободная ладонь скользнула вверх по её талии, сминая дорогую ткань, и уверенно легла на девичью лопатку, намертво фиксируя Люмин на месте. Пальцы Предвестника были невероятно горячими, почти обжигающими — Бездна и Глаз Порчи оставили в его теле вечный, лихорадочный жар. Люмин беззащитно выдохнула, чувствуя, как этот жар проникает сквозь шёлк, заставляя её кожу покрыться крупной дрожью. Он наклонился ниже. От него пахло дорогим одеколоном с нотами терпкого табака и пугающей, морозной свежестью Снежной. Его рыжие растрепанные волосы коснулись её лба, щекоча нежную кожу. Чайльд заглянул в её глаза — его собственные синие омуты казались абсолютно темными, матовыми, без единого проблеска света. В них читалось маниакальное, чистое обожание. — Остаться? — его глубокий голос сорвался на хриплый полушёпот у самых её губ. — К черту всех, моя лилия. Ты дрожишь. От страха? Или ты тоже этого(эротики) хочешь? Он не стал ждать ответа. Его длинные пальцы, до этого мягко убирашие прядь волос, переместились на её затылок. Он жестко вплелся в её золотые локоны, слегка потянув их назад, заставляя Люмин запрокинуть голову и полностью открыть перед ним беззащитную шею. Из её груди вырвался тихий всхлип, который тут же потонул в его удушающем, собственническом поцелуе. Это не было нежным проявлением любви. Это было заявление на права собственности. Тарталья накрыл её губы своими — горячими, требовательными и сухими. Он целовал её так, словно пытался выпить её душу, забрать себе её силу, её воспоминания о сотнях лет скитаний. Его язык бесцеремонно ворвался в её рот, сминая любое возможное сопротивление, заставляя её плавиться от этой агрессивной ласки. Люмин почувствовала солоноватый вкус металла на его губах — след его безумной, вечной жажды крови. Его ладонь на её спине сжалась сильнее, притирая её тело к своему безупречному серому пиджаку. Люмин ощущала твердость его грудной клетки, бешеный, нечеловеческий стук его сердца и холодную, жесткую бляху Глаза Порчи, которая больно вдавливалась в её ребра сквозь платье. Но эта легкая боль лишь обостряла чувства. Каждое движение его губ, каждый тяжелый вздох Аякса давали ей то, чего она так долго искала в дорожной пыли — абсолютную, пугающую нужность. Она была его трофеем. Его святыней. Его личным безумием. Поцелуй становился всё глубже, перерастая в отчаянный, голодный голод. Чайльд слегка прикусил её нижнюю губу, заставляя Люмин слабо вскрикнуть прямо ему в рот, и тут же зализал маленькую ранку, упиваясь её покорностью. Её ладони, изначально безвольно лежавшие на его плечах, судорожно сжали плотную ткань пиджака. Пальцы Люмин искали опору, потому что колени окончательно подогнулись — она полностью растворилась в его тяжелых, властных руках. Когда Аякс неохотно отстранился, между их губами на секунду натянулась тонкая серебряная нить слюны. Он тяжело, хрипло дышал, уткнувшись лбом в её плечо. Его пальцы по-прежнему крепко сжимали её талию, не давая упасть. Люмин ловила ртом воздух, её искусанные, припухшие губы горели, а в золотых глазах стоял густой туман блаженной капитуляции. — Теперь ты моя, — прорычал он куда-то в изгиб её шеи, оставляя там влажный, обжигающий след. — Моя Белая Лилия. Больше никаких дорог. Никакого брата. Только я. Из тумана блаженной капитуляции Люмин выдернул резкий, дрожащий от ярости писк. — А ну прекрати! Хватит! Отпусти её сейчас же, рыжий разбойник! Резная дверь дамской комнаты, которую Аякс подпирал своей спиной, слегка приоткрылась. Из щели высунулась бледная, но до предела возмущенная Паймон. Её маленькие кулачки были крепко сжаты, а в глазах-звёздочках горела смесь дикого страха и отчаянной злости за свою подругу. Она видела всё: и этот удушающий поцелуй, и то, как безвольно обмякла Люмин в его руках, словно сломанная кукла в кремовом шёлке. — Ты... ты её околдовал! — Паймон подлетела ближе, испуганно, но яростно жестикулируя. — Люмин, очнись! Не слушай его! Посмотри на его губы, он же тебя едва не съел! Паймон не позволит тебе запереть нас в Снежной! Мы уходим, прямо сейчас! Она подлетела к руке Чайльда, которая всё ещё жестко и по-хозяйски сжимала талию Путешественницы, и попыталась своими маленькими пальчиками разжать его хватку. В ту же секунду атмосфера в пустом, погруженном в тишину ресторане изменилась. Воздух вокруг них мгновенно похолодел, став тяжелым и густым, словно перед страшной грозой. Чайльд медленно, невероятно плавно отстранился от шеи Люмин. Движение его головы было похоже на поворот капюшона кобры перед броском. Он повернул лицо к Паймон. Вся та нежность, всё то сладкое, убаюкивающее обожание, которым он только что осыпал Люмин, испарились без следа. На маленькую компаньонку воззрилось истинное чудовище, прошедшее сквозь ледяной ад Биздны. Его лицо застыло, превратившись в безупречную, мертвенно-бледную маску, на которой не дрогнул ни один мускул. Мягкая улыбка исчезла, сменившись тонкой, прямой и жуткой линией плотно сжатых губ. Но самым страшным были его глаза. Синие омуты Тартальи стали абсолютно черными, пустыми и плоскими. В них не осталось ни единой искры человеческого тепла, ни одного блика от настенных ламп ресторана. Это был взгляд палача, который смотрит на назойливое насекомое, мешающее ему наслаждаться своей главной ценностью. Глаз Порчи на его плече злобно и ярко полыхнул фиолетовым светом, пуская по воздуху едва заметные, трещащие искры, от которых запахло озоном и паленой шерстью. Чайльд не закричал. Он не замахнулся. Он просто посмотрел на неё сверху вниз, слегка наклонив голову набок. Золотая цепочка на его маске Фатуи тихо, зловеще звякнула в гробовой тишине. Этот пустой, маньячный взгляд обещал медленную и очень болезненную смерть. Он наглядно показывал, что для этого человека нет никаких границ, законов или морали, если кто-то встает между ним и его Белой Лилией. Злость Паймон испарилась за долю секунды, сменившись первобытным, парализующим ужасом. Её рот остался приоткрытым, а крик застрял в горле сухим комком. Она резко отдернула свои ручки от его горячих пальцев, словно обжегшись о раскаленное железо. — П-паймон... Паймон просто... — заикаясь, пролепетала малышка, стремительно бледнея. Всё её крошечное существо затрепетало от страха. На лбу выступили капельки холодного пота. Этот взгляд давил на неё физически, прижимая к полу. Поняв, что этот рыжий психопат готов стереть её в порошок прямо здесь, на глазах у Люмин, Паймон с тихим, жалобным писком отлетела назад, спрятавшись за спину Путешественницы. Она судорожно вцепилась в кремовый шёлк платья на плече Люмин, буквально вжимаясь в её спину и мелко-мелко дрожа всем телом, боясь даже вздохнуть лишний раз. Лицо Чайльда тут же, словно по щелчку переключателя, вернуло себе человеческие черты. Мертвая маска растаяла, глаза снова налились глубокой синевой, а на губах заиграла привычная, мягкая улыбка милого парня. Но Люмин, стоявшая вплотную к нему, успела почувствовать, как натянулись и задеревенели все мышцы его тела под серым пиджаком во время этой вспышки чистой угрозы. — Ну зачем же так шуметь, маленькая консерва? — ласково, почти весело пропел Аякс, вновь переводя взгляд на Люмин и нежно поглаживая её большим пальцем по бедру сквозь ткань. — Ты мешаешь нам разговаривать. Моя лилия, твоя подружка слишком громкая. Может, прикажешь моим людям выделить ей отдельную... очень тихую комнату? Чтобы она отдохнула и не мешала нашей любви? Ледяной ужас Паймон, которая судорожно цеплялась за шёлк платья у неё за спиной, подействовал на Люмин как ушат холодной воды. Удушающий любовный дурман, который секунду назад окутывал её разум, мгновенно рассеялся. Оцепенение спало. Она осознала, в какую бездну едва не сделала шаг. Предложение Аякса запереть Паймон в «тихой комнате» прозвучало так ласково, но за ним стоял смертный приговор. Люмин резко, с силой упёрлась ладонями в грудь Чайльда. Шёлковая ткань его безупречного серого пиджака смялась под её пальцами. Она попыталась оттолкнуть его, увеличивая дистанцию между ними хотя бы на пару сантиметров. Её колени всё ещё подкашивались, но в золотых глазах вместо блаженной покорности вспыхнул прежний, упрямый и чистый огонь. Огонь Путешественницы, которая прошла через сотни миров и не собиралась ломаться. — Нет! Не смей, Аякс! — её голос, поначалу сорвавшийся на хрип, окреп и прозвучал твердо, эхом отскочив от мраморных стен. Чайльд слегка приподнял рыжие брови. Его ладонь на её талии не разжалась ни на миллиметр. Наоборот, пальцы Предвестника напряглись, удерживая её так крепко, что швы на кремовом платье жалобно затрещали. В его синих глазах промелькнуло опасное, холодное удивление. Охотник не привык, чтобы добыча, которая уже затихла в его руках, вдруг начала вырываться. Поняв, что силой его не сдвинуть, Люмин изменила тактику. Её жесткость сменилась отчаянной, искренней мольбой. Она заглянула прямо в его пустые, бездонные омуты глаз. На её ресницах снова заблестели слёзы, но на этот раз это были слёзы не слабости, а глубокого страха за ту, кто заменял ей семью во всех странствиях. — Аякс, пожалуйста... умоляю тебя, не трогай её, — тихо, с надрывом выдохнула она. Её ладони скользнули вверх по его груди и судорожно вцепились в лацканы его пиджака, словно она пыталась удержать его от падения в безумие. — Паймон со мной с самого первого дня. Она — это я. Если ты сделаешь ей больно, если ты заберёшь её у меня, ты уничтожишь всё, что во мне осталось. Ты уничтожишь меня. Паймон за её спиной тихонько всхлипнула, ещё сильнее вжимаясь лицом в лопатки Люмин. Тарталья молчал. Его лицо снова застыло, превратившись в непроницаемую маску. Он внимательно изучал её лицо: припухшие от его поцелуя губы, лихорадочный румянец на щеках и этот отчаянный, умоляющий взгляд. Его большой палец на её бедре прекратил свои ласковые поглаживания. Атмосфера вокруг них натянулась, как струна, готовая лопнуть от малейшего вздоха. Он взвешивал свои шансы. Рассчитывал, стоит ли сломать её волю до конца прямо сейчас, убрав летающую обузу, или отступить. Люмин подалась вперед, почти невесомо коснувшись своим лбом его плеча, прямо под алым шарфом. Это был жест капитуляции, но с жестким условием. Она добровольно отдавала себя в его золотую клетку, но требовала неприкосновенности для своей компаньонки. — Я останусь, — прошептала она в ткань его пиджака, и её плечи мелко задрожали. — Я никуда не побегу. Я буду здесь, с тобой. Столько, сколько ты захочешь. Я пойду за стол, я буду танцевать... Только оставь Паймон в покое. Пообещай мне. Если ты действительно любишь меня, а не просто хочешь сломать... пообещай. Секунды тянулись как вечность. Люмин слышала, как бешено и тяжело стучит его сердце под плотной тканью. Наконец, Чайльд глубоко, рвано вздохнул. Напряжение в его теле немного спало. Его горячая ладонь переместилась с её талии выше, нежно и бережно обхватив её за затылок. Он прижал её к себе, зарываясь носом в её золотые волосы, вдыхая их аромат. Когда он заговорил, его голос снова был прежним — бархатным, убаюкивающим и пугающе ласковым. — Ну тихо, тихо, моя лилия... Не плачь, — проворчал он, мягко поглаживая её по голове, словно успокаивал напуганного ребенка. — Я ведь просто пошутил. Зачем мне обижать твою подружку, если это расстроит мою звездочку? Он слегка отстранился и бросил через плечо Люмин один короткий, леденящий душу взгляд на Паймон. В этом взгляде было четкое предупреждение:  «Ты жива только потому, что она так хочет. Пикнешь — и комната станет вечной». Затем он снова посмотрел на Люмин, и его лицо озарила ослепительная, безупречная улыбка. Он поднес её дрожащую ладонь к своим губам и запечатлел на тыльной стороне долгий, обжигающий поцелуй. — Ты дала клятву, Люми. Ты сама сказала, что останешься, — его глаза маниакально блеснули. — Я поймал тебя на слове. А теперь идем. Наш ужин совсем остыл.