Пока не утихнут голоса.

Сфокусировав взгляд, Матвей с трудом смог понять, где сейчас находится. Перед глазами он видел белоснежный потолок. Этот свет выжигал сетчатку сильнее летних лучей солнца, от чего появлялось желание закрыть их обратно. Нос неприятно жгло от медикаментозного запаха, а каждый вдох болезненно отзывался во всем теле. Он постарался подняться на локти, но руки не слушались. Парень едва повернул голову, чтобы убедиться, что его конечности на месте. Это ощущалось так, словно его залили бетоном и проехались пару раз катком, сравнивая с землёй. После малейшего движения небольшая комната приходила в движении вместе с ним, неестественно расплываясь, вызывая приступы дикой тошноты. Кислородная маска мешала. Он недовольно закатил глаза, медленно шевеля дистальными фалангами пальцев. Пучки ощутили холодную ткань больничной простыни, но больше ничего с этой попытки не вышло - тело не слушалось. Паника мешалась с раздражением и злостью на свою неестественную слабость. Старания Матвея не остались незамеченными: монитор за его спиной начал пищать, предупреждая об ускорении сердечного ритма. Он услышал громкий стук, словно кто-то вскочил на ноги и перед глазами возник Федор - уставший, сонный, с опаской глядя ему в лицо. – Матвей? – донеслось до его ушей слишком громко. Парень свёл брови домиком и отвернулся, – Наконец-то... Раздался топот. Скорее всего брат звал кого-то из персонала, чтобы рассказать о том, что Матвей пришёл в себя. Но мысли Крименова были не в этой палате. Он боялся увидеть настоящую реакцию, когда стресс отпустит. Федор до последнего упирался своим фантомным рогом, не желая пускай Володю к Матвею. На их откровенную ссору уже вышли несколько медсестер, боясь прервать дебаты двоих взрослых мужчин. – Я имею право увидеть его! – выкрикнул Вова, когда Федор отрицательно качал головой. – И что потом? Он слишком слабый даже для того, чтобы голову поднять, а ты хочешь нагрузить его ещё сильнее? Володя ходил кругами, топчась на одном месте и судорожно теребил в руках край пояса. За углом показалась высокая фигура врача, с откровенной злостью смотря на эту сцену. – Крименов, будьте добры ко мне в кабинет для оформления необходимых бумажек. А вы, – мужчина кивнул в сторону Владимира, задумываясь, – У вас десять минут. Фёдор замер с приоткрытым ртом, услышав приказ доктора и бросив неудовлетворительный взор на Володю, ушёл прочь. Вова открыл двери робко, боясь создать лишнего шума. В палате запах был ещё сильнее, чем в коридоре отчего у него закружилась голова. Матвей лежал неподвижно, каждый раз выдыхая с чётким шумом, словно лёгкие ещё не могли поверить в то, что работают самостоятельно. Он тихонечко прошел, опускаясь на колени перед койкой и опустил голову на самый край простыни: – Я так боялся за тебя, – шепотом произнёс Володя, осторожно накрывая бледную руку своей ладонью, – Представить не могу, что бы делал без тебя... Всё, что хотелось сказать на протяжении этой мучительной недели, болезненно ударило по черепу. В конечном счёте, Вова с трудом смог грамотно подобрать слова, помня о том, что Матвею лучше не переживать лишний раз. Он держал его за руку, слушая, как рваное дыхание постепенно выравнивается, и не мог удержаться от грустно смешка самими уголками губ. Сердце сжалось, пробиваясь где-то в глотке и истерически крича о благоразумии. Володя приложил искусанные губы к тыльной стороне ладони Матвея и наконец-то прошептал то, что носил в своей груди последние несколько месяцев: – Я люблю тебя, – признание разрезало тишину как острый нож, а внутри спустя долгое всё все замолчало. Матвей не мог ответить, но Володя и не нуждался в этом. Глаза резко распахнулись, и рыжеватые ресницы удивлённо захлопали ощутив, как пальцы Матвея сжимаются на его руке в ответ, говоря больше чем любые слова. Владимир готов был пообещать, что теперь всё будет хорошо, но только смолчал, счастливо целуя каждую фалангу синеватых пальцев. На восстановление ушло несколько дней. Ослабевшие за время пребывания в коме мышцы не хотели слушаться и казалось, что вовсе прекратили ведерживать элементарную нагрузку. По мере того, как ясность ума возвращалась к Матвею, он начинал ощущать необъяснимую злость и раздражение. Глядя на своё изуродованное тело и эти сменяющие друг дружку капельницы он не испытывал ничего, корме как отвращения. Случилось то, чего Матвей боялся больше всего: он стал слабым и нуждающимся. Ему необходима была помощь в самых элементарных вещах - это было унизительно. Когда пострадавшие от трубки голосовые связки восстановились, то первым делом он вынудил Володю убраться с отделения на ближайшие несколько дней. Владимир был растерянн. Непонимание поведения Матвея выжимало из него все соки. Врач ободрительно пояснил, что сейчас пациенту нужен покой, что ему сложно, но легче от этого не стало. Федора Матвей прогнать не сумел. Старший, игнорируя все грубые слова в свой адрес, старался всё свободное время находится рядом. Он насильно давал ему лекарства, пока Матвей как неугомонный школьник вертел головой, водил по коридорам под руку, наблюдая недовольную гримасу. Младший понимал, что делает своим близким больно. Его поведение ломало им позвоночник. Ох, нет... он своими руками выдирал им хребет и не мог ничего поделать. По ночам ему снились кошмары. Матвей вскакивал, а все ещё привязанный к нему монитор начинал отвратительно пищать. Со временем на такие приступы даже медсестры реагировать перестали, заранее оставляя у него на тумбе несколько таблеток успокоительного. А все таки, одну такую ночь застал Федор. Он задержался с Матвеем подольше, хоть они практически не разговаривали, и уснул на соседней койке. В палате царила глутаминовая темнота, в которой было видно лишь красный диод. Сначала сердце ускорило свой ритм, от чего Федор открыл глаза, наблюдая. Затем Матвей, как кипятком облитый, вскочил с постели бегая потерянными глазами по палате. Он закрыл лицо ладонями, прерывисто дыша, и ощутил, как Федор отпускается возле него, мягко обнимая за плечи, прижимая к себе. Он вцепился руками в футболку брата, как за спасательный круг и тихо всхлипнул. Федор молчал, поглаживая младшего вдоль позвоночника и кусал свои щеки изнутри, пытаясь не показывать своей паники. – Федь, – сдавленно прохрипел Матвей, даже не думая отстраняться, – Мне так жаль... Мужчина отрицательно покачал головой, успокаивая брата и твердя, что тот ни в чем не виноват. Внутри всё болезненно сжималось, от понимая вида этой картины. Они просидели так несколько десятков минут, пока Матвея не отпустило. Он слегка отстранился от Федора, неловко потирая свою шею. – Володя спрашивал что-то? – издалека начал парень, наблюдая, как выражение лица брата меняется и тот закатывает глаза, отстраняясь. – Нет, – отрезал он, и Матвею показалось, что внутри что-то рухнуло, пока брат не успокил своё недовольство и не продолжил, – Он не спрашивал, он меня извёл. Матвей удивлённо наклонил голову в немои вопросе. Федор молча сверлил его глазами, но всё таки сдался под ожидающим взглядом брата. – Ежедневно здесь сидит, караулит каждый шаг, – мужчина говорил это спокойно, а Матвея накрывала очередная волна вины и... благодарности? – Я не то, чтобы одобряю ваши взаимоотношения, – осторожно продолжил Федор, делая весьма недовольный акцент на последнем слове, – Но ты мучаешь его. Фраза, как пощёчина, врезалась Матвею в голову. Он стыдливо притупил взгляд, понимающе кивая, и вздохнул. Нужно было извиниться... Получив от Матвея краткое «приходи» Володя засиял от радости. И какое было удивление Матвея, когда он появился на пороге палаты через семь минут: – Ты был здесь? – не скрывая растерянности спросил Матвей, осторожно поднимаясь на локтях, чтобы опереться об борт кровати. Вова пожал плечами, не собираясь отвечать на этот вопрос и подошёл, садясь возле бедер Матвея. Первое время они молчали. Крименов отводил глаза, стоило их взглядам пересектись, и по привычке обиженно дул губы. Хотя злился только на себя. Третьяков наблюдал, сдерживая свою счастливую улыбку. Палата пахла стерильностью, но этот медикаментозный запах перебивал совершенно другой - родной, успокаивающий. Володя расставил руки по обе стороны от своего торса и закинул голову, смотря на потолок. – Ты представить не можешь, как я рад просто видеть тебя, – признался парень не глядя на Матвея. Молчание стало тревожным, затянувшимся. Вова физически ощущал, что тот хочет что-то сказать, но не находит в себе смелости. – «Хороший» ты трофей с того света вытащил, да? – резко выдал Матвей, и Володя ошарашено повернул к нему голову, – Уродливый, слабый, жалкий... добавишь что-нибудь? Каждое слово он произносил чётко, с брезгливостью. Внутри Владимира всё похолодело, он повернулся в пол оборота, замирая с приоткрытыми губами: – Ты сейчас это серьезно?.. – с надеждой спросил он, наблюдая, как Матвей отводит взгляд. Внешне Володя держался молодцом, пока внутри плескался океан, в котором он, в даний момент, искренне желал утонуть. Парень закрыл глаза, совершая глубокий вдох, чтобы насытить кислородом лёгкие, и унять головокружение. – Матвей, – ровно позвал он, но парень не обернулся, – Смотри на меня, когда я к тебе обращаюсь. Крименов дрогнул, потрясённый таким тоном Третьякова. Сильные руки легли ему на плечи: нежно, боясь сломать окончательно. Матвей смотрел на чужое лицо и впервые видел Володю таким злым и разбитым. Зрачки округлились, когда он вновь повысил голос, удерживая Матвея перед собой. – Ты умирал у меня на руках. Я сидел у реанимации не зная, что с тобой будет дальше. Я ждал, пока ты выйдешь из комы и дал тебе время, чтобы ты сам решил, нужен ли я тебе, – перечислял Вова, делая акцент на последних словах, – А теперь ты говоришь это? Он отпустил парня, внезапно поднимаясь на ноги и зашагал по палате. В одно мгновение замер, закусывая нижнюю губу и вернулся на прежнее место, вынуждая Матвея испуганно опрянуть. – Я не представляю своего существования без тебя, – искренне сказал Володя, понижая голос, словно осознав, что кричал на Матвея всё это время, – Я видел тебя разным: в больнице, дома; смотрел как ты смеялся и испуганно сжимал мою руку. Да в конце концов сейчас сижу здесь, рядом, потому что хочу, а не потому что нужно. Понимаешь? Дыхание перехватывало. Слова лились сплошным потоком, абсолютно без разбора: – И я осознал, что хочу видеть тебя в своей жизни и дальше, – парень опустил голову, устало заваливаясь на ноги Матвея, – Я понял, что– Голос дрогнул, обрывая фразу. Вова задержал взгляд на выражении лица Матвея и устало вздохнул, успокаиваясь. – Я люблю тебя, и не отдам болезни, запомнил? Ладони сжимали простыни до побеления костяшек. Сердце колотилось так, будто Третьяков сдавал важный экзамен. А на деле всего-то обнажал всю душу перед смыслом своей жизни. – И если вдруг я противен тебе, то позволь хотя бы быть рядом, – закончил Володя, медленно отрывая красные глаза от Матвея. Крименов сжимал губы, а его зрачки дрожали, пока на склере собирались слезы. Он несколько раз пытался что-то сказать, но останавливал себя от очередных глупостей. Вдруг уста дрогнули, и с них сорвался болезней шёпот: – Да за что меня вообще можно... любить?.. И вновь эта безысходность накатила на Владимира. Он прикрыл глаза, собираясь по кусочкам и вновь уже посмотрел на Матвея: по другому. Он не пытался скрыть своего страха и усталости, но больше всего желал, чтобы парень увидел в нём опору, надёжность, чтобы доверился ему. В его безобидном вопросе скрывалась многолетняя боль, которая больше не могла находиться внутри этого тела. И Вова не мог винить его в том, что парень не верит каждому брошенному на ветер слову. Пускай они и исходили с самых сокровенных уголков души. Володя спонтанно двинулся вперёд, сталкиваясь с ошарашеным Матвеем. Его горячие руки легли на впалые щеки, очерчивая пальцами острую, пугающе чёткую линию челюсти. Губы Владимира накрыли уста Матвея. Крименов не успел ничего сообразить. Он только ухватился за Володину рубашку, с силой сжимая ткань в своих ладонях. Поцелуй был не такой, как показывают в слащавых романтических фильмах. Никаких фейерверков из глаз, летящих звёздочек или тем более бабочек в животе. Расстройство вообще выжгло всё живое, до чего смогло добраться. Когда ладонь спустилась вниз, успокаивающе поглаживая шею, то маленький аппарат на пальце пискнул, оповещая о изменении частоты сердечных сокращений. Матвею всегда казалось, что "это" должно вызывать выброс адреналина, разрывать изнутри до боли и желания слиться с человеком воедино. Но когда Володя поцеловал его - захотелось жить. Он прикасался своим губами так, словно пытался отдать Матвею весь кислород из своих лёгких, лишь бы его сердце смогло биться чуточку дольше. Тёплое дыхание обжигало верхнюю губу и доходило переносицы. С горла Матвея донёсся хрип от сдавленнго, перебитого вздоха, и Вова был вынужден отстраниться, давая время на отдых. Он не ушёл. Володя прижался своим лбом к чужому, закрывая глаза. На ресницах застыли маленькие капли, которые едва на них держались, готовые скатиться по щекам от любого вздрагивания. Ощущение тела так близко всё таки отдавалось странным теплом где-то внутри. Матвей не мог осознать, больно ему сейчас или до одури хорошо. Парень быстро заморгал, всё ещё чувствуя на своих губах фантомное касание Володи и вцепился в широкие плечи парня. Владимир осторожно обхватил тонкое запястье, скользя ближе к кисти и уложил ладонь Матвея прямо на своё сердце. Кожей парень ощутил отчётливое сердцебиение: ровное, слегка спешащее от волнения; оно пульсировало под его рукой будучи полностью беззащитным. – Чувствуешь? – тихо, совсем шепотом произнёс Володя, утыкаясь, к удивлению, холодным носом в ямку на ключице Матвея, – Оно теперь принадлежит тебе. Оба дышали тяжело. Чуть помедлив, Вова добавил: – Хочу, чтобы твоё сердце стучало так же. Крименов закусил губу. Он робко убрал пальцы от груди Вовы, задерживая их между ними, словно сомневаясь. А после сам уложил ладонь сзади на его шею, поглаживая, задевая подушечками короткие волоски, которые смешно завивались. Плечи Володи чуть поднялись, а сам Матвей кожей почувствовал его улыбку: – Щекотно... – выдохнул Третьяков, от чего Крименов сжался. – Не дыши мне в шею, придурок! – Матвей чуть сильнее дёрнул волосы Вовы, под его теплый смех. Их взгляды встретились. Голубые глаза смотрели на него, не вынуждая давать пустых обещаний. Они лишь просили не отталкивать. Матвей сомневался. Черти в голове грызли его, а голоса шептали о том, насколько сейчас всё неправильно. Но впервые... чей-то звонкий голос смог перебить шепот этих чудовищ. Матвей понемногу оттаивал. Парень наконец прекратил отшивать Володю, но и слишком близко к себе не подпускал, всё ещё опасаясь и слушая свои тревожные грёзы. А Владимир поклялся ждать. Он уже не злился на переменчивое настроение Матвея, не обижался, когда тот прямым текстом посылал его на три почетных буквы. Стал приходить к нему чаще. Даже если Матвей об этом не просил, то был глубоко благодарен нахождению Вовы рядышком. Этот парень влиял на него самым положительным образом. Возле него все мысли исчезали, а дивное спокойствие наполняло каждую клеточку. Крименов начинал есть. Совсем немного, безвкусные смеси и лёгкие бульоны, котрые разрешили употреблять врачи, чтобы избежать возможного рефидинг-синдрома. Руки чертовски сильно дрожали. Матвей был не в состоянии держать даже бутылочку с энтеральным питанием, поэтому Володя, выиграв громкую и долгую войну, всё таки вынудил разрешение на помощь. В один из таких спокойных и тихих «обедов», потому что из-за смущения Матвей проглатывал язык, в палату без предупреждения влетел Федор. Он вопросительно окинул взглядом Володю, который сидел слишком близко возле Матвея, прижимаясь своим бедром к его ногам, и бережно вытирал большим пальцем нижнюю губу. Переключив внимание на брата, он заметил, как розовый тон покрывает его прежде бледные щёки. Мужчина бросил свою сумку в угол, и быстро подобравшись к юноше, схватил Володю за предплечье выволакивая в коридор. Матвей постарался что-то возразить в след, но брат приказал сидеть смирно и ждать. Оказавшись в коридоре Федор отпустил Вову, позволяя ему обиженно потереть руку, которую Федя сжимал не особо бережно. – Слушаешь сейчас меня, – командирским тоном начал он, вынуждая парня попятиться к стенке, – Не приведи господь ты сделаешь ему больно: я тебя уничтожу. Володя сглотнул, понятливо кивая и робко приподнял кисть, как школьник на уроке. – Что? – выдохнул Федор, отстраняясь и привычно сложил руки накрест. – Я не нравлюсь тебе, – утвердительно произнёс Вова и получил хоть и грубый, но правдивый кивок головы в ответ, – Тогда почему ты позволяешь мне остаться? Старший долго не думал. Он потёр пальцами переносицу и облизал сухие губы. – Потому что это его жизнь, – Федя пожал плечами, отворачиваясь в сторону палаты, – Я был не самым лучшим братом. И если у тебя получится достучаться до него...то пускай. Крименов больше не смотрел на Володю. Он спрятал руки в карманы и направился обратно к Матвею, напоследок бросив: – Покажись ему, чтобы Матвей знал, что я тебя не удушил. А потом, будь добр, исчезни с моих глаз. Третьяков смотрел на спину мужчины, и неожиданно для себя улыбнулся. Вова покачал головой, понимая, в кого у Матвея такой характер. Но парень облегчённо выдохнул - Федор принял его, это самое главное.