Это сладкое слово «мёд»

      Ресторан «Лотос» занимал весь верхний этаж небоскреба на набережной Хуанпу, и принадлежал он семье Цзян — о чем не кричали вывески, но знали все, кому положено было знать. Никаких гербов, никаких фиолетовых цветов на дверях. Только безупречный вкус, который не спутаешь ни с чьим другим: темное дерево, приглушенный свет, живые цветы в низких вазах. И пруд.       Настоящий пруд, опоясывающий частные залы, — узкий, выложенный черным камнем, с водой такой прозрачной, что видны были монетки на дне. В нем плавали лотосы — живые, не срезанные, с тяжелыми бледно-розовыми бутонами, которые закрывались на ночь. Над водой были перекинуты каменные мостики, плоские, без перил, и когда Мэн Яо переходил по одному из них в свой зал, то на секунду задержался и посмотрел вниз. В отражении колыхались огни — теплые, размытые, как свет во сне.       Он любил это место больше, чем любой другой ресторан Шанхая. Не из-за кухни — кухня была хороша, но не в ней дело. «Лотос» не пытался быть роскошным. Он был дорогим не напоказ, а по сути: каждая деталь имела смысл, и ни одна не кричала. Яо ценил эту сдержанность — и немного презирал себя за то, что ценит. Потому что Су Шэ выбрал «Лотос» не сам. Это Яо когда-то, ещё в самом начале, сказал: «Мне нравится тут». И альфа запомнил. Теперь они ходили сюда каждую неделю, и каждый раз Су Шэ спрашивал: «Ты рад, А-Яо? Я же знаю, что ты любишь это место». И каждый раз омега отвечал: «Да. Спасибо, А-Шэ».       Сегодня зал был полупустой — будний вечер, никаких приемов. В общем пространстве играла живая скрипка, и музыка долетала до частных столиков приглушенно, как сквозь воду. Яо прошел по галерее, мимо стены из рисовой бумаги с тенями бамбука, и вплыл в их обычную комнату.       Су Шэ уже был там.       Он сидел у окна — панорамного, от пола до потолка, выходящего на реку, — и крутил бокал красного вина. Бутылка на столе была уже наполовину пуста. На Яо он взглянул сразу, как только тот переступил порог, и в его глазах, светло-серых, чуть воспаленных, плеснулось облегчение пополам с напряжением.       — Ты опоздал.       — Всего на пятнадцать минут, — Яо улыбнулся, и ямочки на щеках проступили ровно на той глубине, которая лучше всего действовала на этого альфу.       Он подошел к столу не прямо, а чуть сбоку, позволяя свету упасть на золотые глаза, на бледную кожу, на тонкую золотую цепочку, которая выглядывала из выреза рубашки. Рубашка сегодня была бледно-кремовая, шелковая, с расстегнутыми двумя верхними пуговицами. Ниже — классические черные брюки, заправленные так, чтобы подчеркнуть талию. На запястье красовались тонкие золотые часы, подарок Су Миньшаня. В ушах — бриллиантовые гвоздики, не крупные, но как чистая вода, заметны только тогда, когда свет падал под правильным углом.       Макияж мягко подчеркивал лицо. Стрелки — тонкие, черные, приподнятые к вискам, и блеск для губ с легким вишневым оттенком. Никакой тональной основы — кожа чистая, светлая, только под глазами чуть заметная тень. Мэн Яо знал про эту тень и знал, что Су Шэ её заметит. Заметит — и не спросит. Альфа никогда не спрашивал, почему его возлюбленный не высыпается. Он просто предполагал, что виноват кто-то другой, и закипал ревностью. Это было удобно.       — Я скучал, — сказал Су Шэ и встал, чтобы отодвинуть для него стул.       И Яо позволил ему этот жест заботы. Сел, поправил салфетку на коленях и поднял глаза.       — Я тоже.       Су Шэ склонился и поцеловал его в висок — горячие, чуть влажные губы и тяжелое дыхание с примесью вина. От него пахло горьким шоколадом и табаком. Феромон был густой, плотный, как дым в закрытой комнате. Яо знал этот запах лучше, чем аромат собственного шампуня. Шоколад означал, что альфа расслаблен и хочет близости. Табак, что он на взводе. Сейчас было и то, и другое: верхние ноты — табак, резкий, тревожный; нижние — шоколад, теплый, уязвимый. И мускус — совсем легкий, но уже проступающий. Су Шэ хотел его. Всегда хотел.       Яо вдохнул и позволил своему собственному феромону раскрыться в ответ — медленно, как открывается цветок на рассвете. Мед — мягкий и обволакивающий. Ладан — тонкий, глубокий, почти религиозный. И полынь — самая слабая нота, горьковатая, которую он никогда не мог убрать до конца. Вместе они звучали как обещание уюта, безопасности и дома.       Су Шэ, наконец, выдохнул. Плечи его опустились на полсантиметра. Табак в феромоне стал чуть тише.       — Ты сегодня особенно красивый, — сказал он, садясь напротив.       — Я каждый день красивый, — Яо взял меню, пролистнул, даже не глядя на страницы. — Просто ты сегодня внимательно на меня смотришь.       — Я всегда на тебя смотрю.       — Знаю.       Яо все таки отложил меню и посмотрел на альфу. Взгляд — прямой, открытый, с искоркой той самой нежности, которую Су Шэ принимал за любовь. На самом деле это было просто удовлетворение за хорошую работу, но альфе не нужно было знать об этом.       — Как прошел день? — мягко спросил Яо.       Су Шэ оживился. Он любил, когда его спрашивали о делах. Любил чувствовать себя значимым; любил видеть, как Мэн Яо слушает его, чуть наклонив голову, не перебивая. И альфа начал рассказывать: новый контракт, проблемы с поставщиками, расширение VIP-зоны, переговоры с партнерами из Макао. Яо слушал, кивал, вставлял короткие вопросы в нужных местах. Он понимал в бизнесе Су Шэ больше, чем сам альфа мог предположить. Но не потому, что тот рассказывал, а потому что Мэн Яо читал его почту и слушал записи личных звонков. Но сейчас это было неважно. Сейчас он просто играл роль.       Официант принес блюда почти сразу, как они сделали заказ. Салат с креветками для Яо, стейк для Су Шэ. Вино — белое, легкое. Яо сам выбрал, перехватив инициативу мягко, почти незаметно: «Ты не против, если я закажу? В прошлый раз ты выбрал такой хороший рислинг, а сегодня я хочу попробовать совиньон». Су Шэ не спорил. Яо знал, что тот не будет спорить — альфа таял, когда он обращался к нему за «разрешением».       Еда была хорошей. Яо ел медленно, аккуратно, не проронив ни капли на рубашку. Су Шэ ел быстро, как всегда — крупные куски, резкие движения ножом, полный рот, когда он говорил. Яо не морщился. Он давно привык.       — Как твои курсы? — спросил Су Шэ с набитым ртом.       — Хорошо. Инструктор говорит, что у меня отличная реакция.       — Ты у меня вообще талантливый, — Су Шэ улыбнулся широко, открыто, и в его запахе на секунду совсем не осталось табака — только почти молочный шоколад. Яо улыбнулся в ответ, и ямочки на его щеках стали чуть глубже.       А потом Су Шэ заговорил о клубе.       Яо понял это не сразу. Тот начал издалека: общие знакомые, «мне сказали», «я не хочу, чтобы ты думал, что я слежу, но…». Омега продолжал есть, не поднимая глаз. И только пальцы, держащие вилку, чуть напряглись. Когда смысл опьяневших слов все таки дошел, он отложил прибор, вытер губы салфеткой и посмотрел на Су Миньшаня.       — В какой клуб?       — «Киноварная печать». — Су Шэ тоже отложил вилку. И теперь смотрел на Яо исподлобья. В в его глазах была смесь страха и упрямства. — Я знаю, что ты там бываешь. Я не следил..! Просто… люди говорят.       — Какие люди?       — Неважно. — альфа отвел взгляд. — Я не хочу, чтобы ты был там один. Это место… там слишком много альф.       Мэн Яо молчал. В паре метров от стола, в пруду, один из лотосов медленно закрывался на ночь — лепестки смыкались, как веки. Вода под ними была черной и гладкой, как нефрит. От пруда пахло сыростью и сладковатым илом — запах просачивался сквозь приоткрытую дверь террасы и смешивался с феромонами в комнате.       Он не знает наверняка. Только подозревает.       Яо снова поднял глаза — золотые, спокойные, как вода в этом самом искусственном пруду.       — Хорошо. Если тебе так будет спокойнее, то я больше туда не поеду.       Су Шэ моргнул.       — Правда?       — Правда. — Яо протянул руку через стол и накрыл ладонь альфы своей. Прохладные пальцы с аккуратным маникюром легко сжались на сухой коже. — Ты мой альфа. Если ты беспокоишься обо мне, то я найду другое место. Может быть, такое, куда ты сможешь ходить со мной.       Су Шэ выдохнул шумно, с явным облегчением. Его запах изменился мгновенно: табак отступил, почти исчез, остался только шоколад — густой, сладкий, благодарный. Он перевернул ладонь и сплел их пальцы.       — Прости, что я такой… Просто я люблю тебя, А-Яо. Ты для меня всё.       — Я знаю, А-Шэ.       Мэн Яо смотрел на него и улыбался, словно только что ответил «я тоже».       «Ты для меня всё». Сколько ещё раз он это скажет, прежде чем я уйду?       Он убрал руку — не сразу, мягко, под предлогом взять бокал — и сделал глоток вина. Совиньон был холодным, кисловатым, приятным. Яо думал о том, что завтра нужно пополнить запасы абортивных таблеток. Течка закончилась десять дней назад, и Су Шэ, как всегда, провел её с ним. Пять дней взаперти. Пять дней альфа был счастлив — он думал, что в эти дни Яо принадлежит ему полностью. Так и было, но не потому, что Мэн Яо этого хотел. Просто течка не оставляла выбора. Омежье тело брало свое, и Яо научился договариваться с ним так же, как с альфами: принимать, использовать, не привязываться.       После течки всегда шли таблетка. Всегда. Он пил их с шестнадцати лет, с того самого раза, когда мать нашла в ванной пустую упаковку и ничего не сказала. Только понимающе посмотрела. Яо до сих пор помнил этот взгляд: не осуждение, не страх, а что-то похожее на печаль. «Ты не должен повторять моих ошибок, А-Яо», — сказала она тогда. А молодой омега ответил: «Я и не повторяю».       Но спираль он так и не поставил. Врач в клинике предлагал раз в полгода, при очередном осмотре: «Это удобно, господин Мэн, никаких таблеток, никакого риска». Яо каждый раз отвечал: «Пока нет». И сам не знал, почему. Может быть, потому что таблетка была выбором. Каждый раз — сознательным. Он брал её в руку, клал на язык, запивал водой... И в этом жесте было что-то от ритуала, от контроля. Спираль была бы капитуляцией. Признанием, что он будет жить так всегда.       Он не хотел жить так всегда. Где-то глубоко, под слоями расчета и льда, теплилась крошечная, глупая и детская мысль: Однажды что-то изменится. Однажды появится альфа, который не будет платить. И тогда Яо, возможно, перестанет считать дни до конца течки.       Глупо. Нерационально. Но убить эту надежду было уже невозможно.       — Ты задумался, — вдруг сказал Су Шэ.       Яо моргнул. И вернулся в комнату.       — О тебе.       — Правда? — альфа расцвел. Шоколад в его запахе стал совсем густым, почти приторным. — О чем именно?       — О том, что ты много работаешь. Тебе нужен отдых.       — У меня есть отдых. — Су Шэ посмотрел на него так, что мускус в его феромоне стал заметнее. — Ты — мой отдых.       Яо улыбнулся так, что альфа напротив сглотнул. Его золотой взгляд из-под ресниц блеснул издевкой, но Су Шэ ничего не заметил. Бокал вина, поднятый в безмолвном тосте, отвлек его на это мгновение.       — Тогда давай поедем домой.       — Сейчас? — Су Шэ замялся. — Я думал, мы ещё десерт…       — Дома съедим. — Яо чуть наклонил голову, позволяя искусственному свету упасть на его ключицы, на золотую цепочку, на бледную кожу в вырезе рубашки. — Я хочу побыть с тобой. Наедине.       Су Шэ снова сглотнул. И на этот раз его кадык дернулся сильнее.       — Тогда едем.       Он уже потянулся за телефоном, чтобы вызвать машину, когда экран вспыхнул входящим звонком. Альфа глянул — и лицо его изменилось.       — Чёрт, это из казино.       — Ответь.       Су Миньшань ответил. Разговор был коротким и резким. Яо не слушал слов, только уловил интонацию. Что-то серьёзное. Альфа сбросил звонок и повернулся к нему с виноватым лицом.       — А-Яо, прости. Мне нужно ехать. Клиенты что-то не поделили между собой.       — Конечно. — Яо уже поднялся, поправляя рубашку. — Поезжай. Я возьму такси.       — Ты домой?       — Домой.       Су Шэ колебался. В его глазах была тень того, что он хотел сказать, но не решался. Яо знал, что именно: «Ты обещал. Ты только что обещал не ездить в клуб». Но тот молчал. То ли боялся испортить момент, то ли боялся услышать ответ.       — Жди меня, — сказал он наконец.       — Как всегда.       Су Шэ поцеловал его — быстро, смазано, в угол губ — и вышел. Его шаги затихли на каменном мостике. Запах — шоколад, табак, мускус — ещё держался в комнате несколько секунд, а потом растаял.       Яо остался один.       Он постоял немного у стола, глядя на пруд. Лотосы закрылись совсем, и теперь тугие бутоны, стали похожи на сложенные в молитве ладони. Вода была все так же неподвижна. За панорамным окном, внизу, текла Хуанпу — грязная, быстрая, равнодушная. Шанхай мерцал миллионами огней, и где-то среди них сверкал клуб «Киноварная печать».       Яо резко достал телефон, открыл такси-приложение и вбил адрес.       «Ты обещал туда больше не ездить, А-Яо».       Он обещал. Да. Но обещания, данные альфам, были частью работы — такой же, как улыбки, как нежные поцелуи, как слово «домой», произнесенное нужным тоном. Они ничего не весили и ничего не значили.       Мэн Яо вызвал машину. Проходя по мостику, он снова задержался и посмотрел в воду. Его отражение было темным, размытым и зыбким. На мгновение ему показалось, что из глубины на него смотрит кто-то другой. Не Мэн Яо, не идеальный омега, не содержанка Су Шэ. А кто-то старше, спокойнее и свободнее.       Он моргнул и отражение исчезло.       В лифте омега привычно поправил стрелки кончиком пальца, проверил блеск на губах и подумал о том, что сегодня в клубе будет скучно. Возможно, он потанцует один и вернется сразу после первого бокала.       Но на этот раз Яо ошибся.

***

      Клуб на первом этаже «Киноварной печати» был открыт для избранных. Здесь собирались те, кто хотел расслабиться после деловых встреч, и те, кто искал расслабления иного рода.       Яо был не в настроении после ужина с Су Шэ и не хотел ни с кем говорить. Вопреки этому желанию, компания к нему пришла сама.       Он почувствовал его раньше, чем увидел. Запах — металл, старое дерево, и что-то ещё, глубокое, горячее, почти животное. Альфа. Доминантный. Мэн Яо невольно поднял глаза и сжал телефон.       Мужчина садился за барную стойку в нескольких шагах от него. Высокий, плечистый, в темно-зеленой рубашке, которая натягивалась на груди и была закатана до локтя. Левое предплечье — от запястья до края закатанной ткани и выше, куда уже не доставал взгляд, — покрывала татуировка. Черно-серый лес, старые изогнутые стволы и ветви, сплетающиеся в сплошную вязь, и из глубины этой чащи, казалось, смотрела звериная голова. Тяжелая, с приоткрытой пастью, с глазами, в которых не было зрачка, только пустота, залитая тушью. Зверь не рычал, не скалился — он наблюдал. И от этого было страшнее.       Массивные золотые часы на правом запястье были похожи на кастет. Они то сверкали при резких, коротких вспышках танцпола, то снова пропадали в пьяной темноте. Лицо альфы было напряжено. Его челюсть, даже в ярких красках клуба, была сжата так, будто он пытался перемолоть что-то твердое.       Яо вновь скользнул взглядом по татуировке, по тому, как ветви на запястья двигались вместе с мышцами, когда альфа взял стакан. И он на секунду представил, как эта рука сжимается в кулак. Не просто альфа. Хищник. Из тех, кто не платит, не договаривается, не извиняется. Из тех, кого Яо старательно обходил стороной — и все же сейчас не мог отвести глаз.       Виски агрессивно плеснулся о края, когда альфа опрокинул в себя стакан, а затем покрутил пустое стекло в пальцах. Его лицо, до того плохо видимое из за полутемноты бара, вдруг оказалось открыто. Мужчина повернул голову прямо на него.       Их взгляды на пару мгновений встретились. У Мэн Яо внутри что-то дрогнуло: не страх и даже не рабочий интерес, а что-то другое — древнее, омежье, то, что жило под ребрами и редко подавало голос. Альфа смотрел на него не так, как смотрели его жертвы: оценивающе, предвкушающе. И не так, как смотрели прохожие: с мимолетным восхищением. Он смотрел… прицельно, словно измерял и решал, достоин ли этот омега его внимания.       Мэн Яо отвел взгляд первым и вернулся к телефону. Пальцы его скользнули по экрану, но он не видел картинок. Яо чувствовал взгляд альфы кожей — тот все ещё смотрел. И его запах усиливался: металл стал острее, дерево — глубже. И где-то на грани восприятия проступил мускус — возбуждение, от одного взгляда на него.       В животе вдруг разлилось тепло. Мэн Яо знал этот симптом так, как никто другой… Знал, что его собственный феромон начал раскрываться в ответ медленно и бесконтрольно. Всегда сдерживающаяся правилами игры и анализа омежья суть внутри него потянулась к альфе, как растение к солнцу. Словно все те бывшие альфы и даже настоящий — были лишь тренировочными манекенами; а этот самец — совсем другое дело.       Нет, это бесплатно и бессмысленно. Но он так устал быть идеальным.       И когда альфа вдруг заговорил — низким, рокочущим голосом: «Скучаешь?», Мэн Яо понял, что не сможет ответить «нет».       Когда Яо поднял глаза, альфа уже сидел ближе — пересел, пока он смотрел в телефон. Теперь татуировку было видно отчетливее: звериная голова пряталась в сплетении ветвей. И под клубным светом казалось, что лес на руке живой. Что он дышит, двигается и наблюдает за незнакомцем. Как и тяжелый взгляд карих глаз, в котором не было ни капли мягкости, только напряжение. Точно такое же, как у самого омеги.       — Не особенно, — ответил он, и голос прозвучал ровно. Почти.       — Тогда почему ты здесь один?       — А почему ты?       Альфа хмыкнул, уходя от вопроса, отпил новую порцию виски, которую бармен успел подлить, и громко поставил стакан на стойку.       — Выпьешь со мной?       Мэн Яо посмотрел на свой почти пустой бокал, а потом и на мужчину. На его руки — большие, с проступающими венами. И, особенно, на левую, к татуировке, которая уходила выше, под ткань; словно обещая, что там, на плече, скрыто что-то ещё; на его слегка открытую грудь — сильную, загорелую; на его губы — пухлые и явно требовательные.       Запах мускуса стал гуще — незнакомец хотел его. Прямо сейчас. И даже не пытался этого скрыть.       Мэн Яо, вопреки всем правилам, которые сам себе установил в первый год работы, ответил:       — Да.       Он не знал его имени, не знал, кто он такой и, честно говоря, не хотел знать. Сегодня в клубе он будет не идеальной содержанкой, а просто омегой, который позволит себе грязную разрядку с человеком, что смотрит на него, как на добычу.       Они выпили ещё. И почти не разговаривали. Молчание между ними было густым, как сироп, и пахло возбуждением. Их феромоны сплетались в воздухе, и все вокруг чувствовали это. Бармен отошел подальше, к другим гостям, посетители косились, но никто не вмешивался. Доминантный альфа и красивый омега — в этом клубе такие пары складывались каждый вечер.       Наконец, незнакомец допил очередную порцию, оставил стакан на баре и повернулся к Мэн Яо всем корпусом.       — Пройдемся?       Одно слово. Но Яо знал, что оно значит, и всё равно поднялся со стула. Ноги держали ровно, ведь он не был пьян — только расслаблен. И его притупленные рефлексы, что обычно шептали «опасность», сегодня молчали.       — Пройдёмся, — повторил он, и альфа коротко кивнул.       Они пошли через зал: высокий, плечистый альфа, чья татуированная рука почти касалась плеча омеги, и стройный, гордый омега. На них оборачивались, кто-то пьяный даже присвистнул. Мэн Яо не обратил внимания, он смотрел вперед, чувствуя спиной тепло незнакомого альфы, и позволял запаху металла и мускуса окутывать себя, как кокон.       Коридор. Поворот. Дверь с табличкой «A».       Мужчина толкнул её и посторонился, пропуская омегу вперёд. Мэн Яо вошел, на секунду задержался взглядом на парочке кабинок и шагнул в одну из них. А затем услышал, как щелкает замок, и обернулся.       В тусклом свете туалета альфа казался ещё больше, его глаза горели, а вена на шее пульсировала. Он шагнул ближе, и юноша вдохнул его запах полной грудью, чувствуя, как внутри всё сжимается в сладкой судороге ожидания.       — Как тебя зовут? — спросил вдруг мужчина. Голос был низким, с хрипотцой.       — А тебе не все равно?       Мгновение тишины. А потом альфа усмехнулся — криво и хищно.       — Все равно.       Незнакомец притянул его к себе резко, без предисловий, как берут не человека, а вещь. Мэн Яо не успел сделать вдох, а его уже вжали спиной в стенку кабинки, а чужие руки легли на талию — не нежно и осторожно, как делали большинство его альф. А так, как кладут ладонь на документ, подписывая право владения. Сквозь тонкую ткань рубашки Яо почувствовал разницу: правая ладонь — просто горячая, твердая; а левая — чуть более шершавая,и зверь, спрятанный в лесу, казалось, вжимался в бок омеги вместе с пальцами хозяина.       Пахло нагретым в кузне железом, старым деревом и — всё гуще и тяжелее — вкусом желания. Последнее било прямо в ноздри; оно было плотное, как дым, и Мэн Яо почувствовал, как собственное тело отзывается раньше, чем разум успевает сказать «нет».       Он и не хотел говорить «нет». Мэн Яо хотел именно этого — грязного, безликого, такого, где не нужно быть красивым в нужном ракурсе, где не нужно улыбаться на неумелые комплименты и изображать страсть. Где можно просто быть телом, которое берет кто-то сильный, грубый и чужой. Кто-то, не знающий его имени и не желающий знать.       Незнакомец рванул его брюки вниз, и верхняя пуговица отлетела, стукнулась о кафель и покатилась в угол. Мэн Яо не запомнил звука, но запомнил пальцы — жесткие, требовательные, без капли колебания. Они скользнули между ягодиц, нашли вход, и тело откликнулось мгновенно. Омежья природа знала свое дело. Смазка уже текла — густая, сладковатая; она смешивалась с запахом мёда и ладана, создавая коктейль искреннего возбуждения Альфа хмыкнул коротко, почти презрительно, и Мэн Яо почувствовал, как к лицу приливает жар: не стыд, а торжество. Да, готов. Да, теку. И что?       Он не успел опомниться, как мужчина рывком развернул его спиной к себе и толкнул в сторону. Мэн Яо уперся ладонями в холодную плитку над унитазом и на одно дыхание замер.       — Ногу, — голос альфы был низким и сиплым от возбуждения. Мэн Яо понял без дальнейших пояснений: поставил колено на закрытую крышку унитаза, разводя бедра шире и открываясь. Пошло, беззастенчиво, как никогда не делал со своими денежными жертвами. Но этот альфа не был очередным альвой, ведь он не заплатит, не похвалит за элегантность, а просто возьмет. И Мэн Яо хотел, чтобы взял. Жадно и грубо, как в тех самых видео. Так, чтобы он сам мог забыть собственное имя на пару мгновений.       Широкие пальцы снова сжали его ягодицы, разводя в стороны. Пауза — короткая, но наполненная чем-то почти невыносимым: ожиданием, стыдом, предвкушением. Мэн Яо чувствовал, как смазка течет по внутренней стороне бедра. Она была горячая и обильная. И он знал, что альфа это видит. Слышал его дыхание, что становилось все чаще и тяжелее. Чувствовал запах мускуса, смешанный с металлом, и собственный запах, что заполнял тесную кабинку, как дым дорогих сигар.       Альфа вошел сразу — без предупреждения, без защиты и без всякой нежности. Одним резким, глубоким толчком до самого основания и звона в ушах. Мэн Яо вскрикнул — звук получился сдавленным. Потому что широкая ладонь тут же накрыла его рот, зажимая челюсть, не давая сомкнуть губы и заставляя громко дышать.       — Тихо, — выдохнул альфа ему в затылок. — Хочешь, чтобы сюда зашли?       Мэн Яо не хотел. Он зажмурился и застонал прямо в ладонь, бесстыдной вибрацией, чувствуя, как чужие пальцы вжимаются в щеки. И как альфа трахает его — часто, глубоко, без ритма и жалости. Тело отзывалось мгновенно: внутри всё сжималось вокруг вторгшейся плоти; оно пело: принимая, сдаваясь и торжествуя. Каждый толчок отдавался в животе горячей волной, и Мэн Яо насаживался в ответ — сам, без принуждения, потому что не мог иначе сейчас, когда ноги бесконтрольно дрожали.       Он забыл, где они были, забыл про Су Шэ и его никчемные желания взять то, что ему не принадлежит. Осталось только настоящее: кипящая грудь за спиной, чужая ладонь на лице, запах возбуждения, и альфа внутри него — большой, жесткий и безжалостный. Мэн Яо чувствовал себя таким, каким сам хотел быть. Таким, каким он становился, когда исчезала фарфоровая маска.       — Блять, — выдохнул альфа где-то сзади. — Узкий. Давно не давал?       Мэн Яо не ответил. Он и не мог — ладонь всё ещё зажимала рот. Только застонал громче и толкнулся назад, насаживаясь глубже. И альфа в ответ накрыл его розово-бледные бедра своими, вдалбливая в унитаз. Крышка холодила колено, но он не чувствовал дискомфорта. Был только жар, грубая заполненность и дикое, почти животное удовольствие от того, что его берут как вещь.       Он кончил первым, неожиданно для себя — без прикосновений, только от ощущения чужой плоти внутри, от запаха и грубости. Его член игриво дернулся, выплеснул сперму на унитаз, и Мэн Яо всхлипнул в ладонь альфы. Спазм за спазмом — острые, мучительные, почти невыносимые искры удовольствия. Он дрожал всем телом, но альфа не остановился. Продолжал трахать его сквозь оргазм — глубоко и желанно. Пока, наконец, тело не обмякло: обессиленное и окончательно податливое.       Тогда альфа и вышел. Яо едва не упал — колено соскользнуло с унитаза, но он успел упереться ладонью в стену. Дышал омега часто и рвано. Голова кружилась. Но он не успел прийти в себя, как альфа взял его за плечо, развернул к себе и толкнул вниз.       — На колени.       Тот же голос. Та же интонация — без просьбы и нежности. Мэн Яо покорно опустился на колени. Прямо на холодный пол, у ног альфы, чувствуя, как чужой предэякулят и собственная смазка смешиваются на коже и капают на белую плитку. Он поднял глаза и увидел член — всё ещё твердый, влажный от его соков, с набухшими венами, чуть подрагивающий от желания продолжать. А за ним, выше — татуированную руку, которая только что держала его лицо. Лес на был искажен напряжением мышц, звериная голова сморщилась в оскале. И Яо на долю секунды засмотрелся на неё. Прежде, чем альфа скомандовал:       — Рот.              И Мэн Яо открыл. Он взял так глубоко, как смог. До самого горла, до рвотного спазма, до слез, что снова потекли по щекам. Альфа держал его за волосы жестко, наматывая пряди на кулак, и трахал горло короткими, резкими толчками. Иногда задерживался так глубокого, что глаза омеги закатывались от напряжения внутри. Иногда — выходил до конца, оставляя только головку… И омега послушно ее облизывал. А потом — заглатывал наполовину, облепляя ствол набухшими тонкими губами.       Мэн Яо задыхался. Вдыхал запах мускуса и металла, захлебывался слюной, но не пытался отстраниться. Он сейчас всем своим телом хотел, чтобы его использовали до конца — до пустоты, до звона в ушах. Так, как никогда и никто.       В какой-то момент альфа вышел резче обычного, и Мэн Яо судорожно вдохнул. В следующую секунду горячая струя ударила в лицо — на лоб, на правую щеку, на губы. Он зажмурился, но не отвернулся. Только ресницы дрогнули под каплями семени. Сперма медленно потекла по коже, смешиваясь с потом, с остатками блеска для губ и тушью, что окончательно размазалась, оставаясь большей своей частью на члене.       Когда же Яо позволил себе открыть глаза, а поток чужого удовольствия иссяк, он посмотрел на альфу снизу вверх. Перепачканный, растрепанный, закончивший от грубого траха, с искусанными губами и неровным дыханием. Незнакомец смотрел на него и дышал не легче. А потом вдруг усмехнулся — криво, почти одобрительно.       — По тебе и не скажешь, что ты шлюха, — произнес он, приводя себя в приличный вид. — Молодец, хорошая работа.       И, словно собачку, мягко шлепнул его по чистой щеке — раз, другой. Ладонь была теплой, почти нежной — на контрасте со всем, что было до. И снова это была левая рука: темный лес на мгновение коснулся кожи Яо, звериная морда скользнула по скуле, и омега вздрогнул. Не от боли, а от странного, почти суеверного чувства, что его заклеймили.       Мэн Яо не шелохнулся. Он просто сидел на полу, с приспущенными брюками, с лицом, залитым чужим соком, и смотрел, как тот, кто взял его, не зная имени, поворачивается и выходит из кабинки.       Дверь хлопнула громко. Шаги вскоре стихли. Музыка из клуба снова стала слышна — глухая, басовая, равнодушная. Мэн Яо остался один.       Он поднял руку и кончиками пальцев убрал пряди с лица — аккуратно, чтобы не испачкать их в белёсой вязкости. Затем, глядя на свое отражение в хромированной кнопке слива, медленно провел языком по губам, слизывая медленно стекающую каплю. Не из кокетства, а просто потому что так правильно: закончить то, что начал. Довести сцену до конца, даже если зрителя уже нет.       Яо сидел на холодном полу и чувствовал, как внутри разрастается странная, незнакомая пустота. Не та, что появлялась после секса с Су Шэ, и не та, что разрасталась после той самой таблетки. Она была другой. Как будто из него вытряхнули все лишнее — страх, расчёт, усталость, — и оставили только суть. Только омегу, тело, которое умеет принимать и выживать.       И где-то на границе сознания, уже затихая, ещё пульсировал образ: лес на чужой руке и звериная голова, которая смотрела на него молча, не мигая, уже запомнив каждую деталь.

***

      Лифт открылся прямо в прихожую пентхауса — бесшумно, как всегда. Яо переступил порог, уже зная, что свет в гостиной горит. Он почувствовал его феромон. Запах табака, густой и резкий, перебивающий даже шоколад. Не просто ревность. Ярость.       Су Шэ стоял у окна спиной к нему. Плечи его были напряжены, в руке стиснут бокал с виски, уже почти пустой. Он не обернулся на звук лифта, и это было плохим знаком. Обычно альфа бежал к двери, едва заслышав шаги: встречал, обнимал, принюхивался и целовал. Сегодня — нет. Сегодня он ждал.       — А-Шэ, — позвал Яо мягко, ставя кеды на полку. — Ты не спишь.       Су Шэ медленно повернулся. Лицо его было серым от усталости и злости, под глазами залегли тени. А взгляд — мутный, пьяный, загнанный — уперся в омегу, как настоящий железный ствол.       — Где ты был, Яо?       Он знал этот тон. Так альфа говорил перед тем, как сорваться. И Мэн Яо всегда успевал смягчить, сгладить или увести в сторону. Он шагнул ближе, уже приоткрывая губы для заученного «танцевал»; уже собирался мягко улыбнуться; уже пуская в воздух первую волну мёда и ладана.       — Ты обещал. — Су Миньшань двинулся к нему, и в этих шагах не было ничего ласкового. — Ты, блядь, только за ужином обещал туда больше не ездить. Я уехал на час, а ты уже в чертовом клубе. ты Ты думал, я не знаю? Мне позвонили и сказали, что мой омега сидит там, пьет коктейли и улыбается незнакомым альфам!       — Я просто танцевал, — голос Яо был ровным, почти скучающим. — Ты же знаешь, я люблю танцевать. Ты был занят, я не хотел сидеть дома один. Что тут такого?       — Что такого?! — Су Шэ схватил его за руку — рывком, грубее, чем когда-либо. Пальцы сомкнулись на запястье чуть выше золотых часов, подаренных им же, сжали до хруста. Яо не поморщился, но внутри всё сжалось. — Я тебя везде ищу, я звоню — ты не берешь трубку и не отвечаешь на звонки. Я еду домой — тебя нет. Я жду час, два, три — ты являешься под утро и врешь мне в лицо!       — Я забыл телефон в такси. — Яо не пытался вырвать руку, только смотрел снизу вверх, прямо в зрачки альфе. Мёд в его запахе стал гуще, будто пытаясь облепить парня и успокоить его своей спокойной вязкостью. — А-Шэ, послушай…       — Нет, это ты послушай! — Миньшань встряхнул его так, что голова с каре невольно мотнулась. Волосы рассыпались, закрыв половину лица. — Я тебя кормлю, одеваю и даю все, что ты хочешь! Ты живешь в моем доме, спишь в моей постели, тратишь мои деньги… И что я прошу взамен? Только одного: будь моим. Только моим. Не ври мне. Не шляйся по клубам, где на тебя смотрят всякие…       — Кто «всякие»? — тихо переспросил Яо, и что-то в его голосе заставило альфу замолчать на секунду.       Су Шэ замер. Его ноздри наконец раздулись. Он втянул воздух резко, шумно; как зверь, берущий след.       — От тебя пахнет чужим.       Яо молчал. Он знал, что ветер не до конца унес запах металла и дерева. Знал, что феромон доминантного альфы въедается в кожу глубже, чем любой парфюм бет. Но он также знал, что Су Шэ не сможет товно определить. Он просто почувствует угрозу.       — Это клуб, — сказал омега спокойно. — Там десятки людей. Они курят, пьют и танцуют. И да, там есть альфы. Я не могу контролировать, кто проходит мимо меня на танцполе.       — Ты был с кем-то. — голос Су Шэ сел до шепота. — Ты был с альфой.       — Я был один.       — Врешь!       Рука, державшая его запястье, разжалась и взлетела. Мэн Яо увидел это движение, как в замедленной съемке: широкая ладонь, пьяная ярость в глазах, замах — открытый, без попытки сдержаться. Он мог бы увернуться. Мог бы отшатнуться, закрыться, выставить блок. Но он замер — не от страха, а от холодного, ледяного осознания.       Вот оно. Красный флаг. Мать говорила: «Когда альфа поднимает руку — ты уже не его омега. Ты — его жертва. Уходи».       Ладонь остановилась в паре сантиметров от бледного лица. Су Шэ застыл. Его рука дрожала в воздухе, дыхание вырывалось рваными толчками, запах табака душил, как дым при пожаре. Он смотрел на Яо с ужасом. Но видел не его самого себя. Понял то, что он едва не сделал.       — А-Яо… — болезненно прошептал он и осекся.       Омега смотрел на него молча. Лицо его было спокойным, но внутри… что-то оборвалось. Не любовь, не привязанность — их и не было. Что-то более важное: чувство безопасности. Контроль. Он всегда знал, что Су Шэ ревнует, душит, давит — но он никогда не думал, что тот ударит. Альфа, который бьет слабого, это не альфа. Это приговор для совместной жизни.       Мать говорила ему это давно, когда он был совсем мальчишкой. «А-Яо, — голос ее был всегда мягок, когда она расчесывала ему волосы перед сном, — альфы разные. Есть жадные, есть глупые, есть те, кто плачет после секса и просит прощения за то, чего ты не заметил. С последними можно и работать, и просто наслаждаться. Но если альфа поднял на тебя руку — уходи в тот же день. Не жди. Не прощай. Не давай второго шанса. Потому что второй раз будет по лицу, а третий — по голове, и ты уже не встанешь».       Тогда он не понимал. Он всегда думал, что мать преувеличивает — она была романтична в своих предостережениях. Теперь же Мэн Яо понял. И он сделает то, чему она его учила. Но не сейчас.       — А-Шэ, — сказал он, и голос его был мягким, почти нежным. — Что с тобой?       Су Шэ моргнул. Его рука медленно опустилась.       — Я… я не хотел… прости…       — Я знаю. — Яо взял его за дрожащие плечи и чуть надавил, усаживая на диван. Альфа подчинился, как малый ребёнок. — Ты устал и пьян, А-Шэ. Ты не спал всю ночь. Давай не будем говорить сейчас. Давай просто успокоимся…       Он опустился на колени. Мрамор был холодным даже сквозь ткань, но он уже привык к этому холоду — как привык ко многому другому.       — Я не хочу, — тихо сказал Су Шэ, но его тело говорило об обратном. Мускус уже пробивался сквозь табак, и член под халатом начал твердеть ещё до того, как Яо к нему прикоснулся.       — Тсс… — Яо положил ладони на его бедра, провел вверх медленно, почти ритуально. — Ты много работаешь. Ты устал. Я позабочусь о тебе, как ты всегда заботишься обо мне.       Он расстегнул халат и, не теряя и секунды, взял в рот.       Головка легла на язык мягко, но тяжело — горячая, с солоноватым вкусом кожи и смазки, уже выступившей на кончике. Яо обвёл её языком по кругу медленно, почти задумчиво, и почувствовал, как член вздрогнул. Это была короткая, резкая пульсация от самого основания до уздечки, которую он тут же накрыл губами. Он знал это место: чуть ниже головки, с нижней стороны, где кожа была тоньше и чувствительнее. Стоило коснуться его кончиком языка, как альфа всхлипнул и подался бедрами вперед.       Член Су Шэ был среднего размера — достаточно крупный, чтобы обычный омега мог испытывать неудобство, но Яо давно привык. Он брал его глубоко, до самого горла, и место еще оставалось. Яо знал это, потому что помнил другой. Тот, из клуба, был и длиннее, и толще: он заполнял рот до отказа, до рвотного спазма, до слез, и требовал настоящего усилия, чтобы принять его целиком. Сейчас такого усилия не требовалось. Яо работал ртом почти механически, и пока Су Шэ стонал над ним, сжимая пальцы на его плечах, он думал о том, как по-разному ощущается власть.       Тот, другой, забрал ее сам, отдавая ему лишь крохи от своего удовольствия. А этот — отдавал, даже не понимая, что теряет.       — Черт возьми, А-Яо…       Омега не ответил. Он прижал язык плашмя к уздечке и повел вверх; затем снова вниз, и ещё раз, и ещё — пока член не стал совсем твёрдым, пока вены на нём не набухли, пока альфа не начал дышать рвано и хрипло. Шоколад в его запахе отступил, сменившись табаком пополам с мускусом. И этот мускус был уже не злым — только возбужденным, голодным и жалким.       Пальцы Су Шэ запутались в волосах Яо, сжали пряди. Не грубо, но настойчиво — он хотел глубже. Яо позволил: расслабил горло и подался вперед, принимая член до самого основания. Головка упёрлась в нёбо, затем скользнула дальше, в горло. И Яо на пару мгновений замер, давая альфе почувствовать его изнутри — узкое, горячее, сокращающееся нутро. Су Шэ громко застонал, и его руки мелко задрожали.       — Да… да, вот так, не двигайся…       Омега послушно замер. Он дышал носом медленно, размеренно, привычно справляясь с рвотным рефлексом. Слюна текла по подбородку, но он не отвлекался на неё. Яо смотрел на альфу сквозь ресницы и видел то, что хотел: Су Шэ запрокинул голову, кадык на его шее дергался, рот приоткрылся в беззвучном стоне. Теперь альфа дрожал всем телом, вцепившись в волосы омеги, но не смел толкаться глубже. Яо уже давно сам задавал ритм.       Он отстранился — медленно, давая члену выскользнуть почти полностью на свободу, — и снова взял до основания, теперь быстрее. Раз. Два. Три. На четвертый раз Су Шэ не выдержал и толкнулся в ответ, вбиваясь в горло до упора, и Яо почувствовал, как головка пульсирует на корне языка — горячая, гладкая, вздрагивающая перед разрядкой.       — Я сейчас… — выдохнул Су Шэ, и Яо понял без дальнейших слов.       Он не отстранился. Наоборот: втянул щеки и провел языком по уздечке ещё раз, сильно и прицельно. Альфа вскрикнул и кончил прямо в горло, инстинктивно толкаясь короткими, судорожными рывками. Сперма была горькой, с привкусом виски, и горячей. Яо глотнул раз, другой. Пока альфа не обмяк и не откинулся на спинку дивана, тяжело дыша.       Яо выпустил член изо рта, вытер губы тыльной стороной ладони. И поднял глаза. Их взгляды встретились: золотой — не читаемый, спокойный; и серый — полный обожания, раскаяния и влажной, пьяной благодарности.       — Я люблю тебя. Я правда люблю...       — Я знаю, — Яо встал с колен, и поправил сбившуюся рубашку. — Иди в спальню. Я сейчас приду.       И Су Шэ ушел шатаясь, придерживаясь за стену. Его запах сменился: табак почти исчез, остался только шоколад — теплый, уязвимый и какой-то нежный. Альфа был сломлен и собран заново — как всегда за эти полгода. Только сегодня Яо впервые не испытывал ни удовлетворения от хорошо сделанной работы, ни привычной пустоты. Сегодня омега чувствовал холод. Мороз, который шел изнутри, от самой грудины, и растекался по телу, как ледяная вода в купели.       Он закрыл дверь в ванную. Включил воду — горячую, почти обжигающую. Стянул с запястья золотые часы и положил на полку. На коже, чуть выше подаренного аксессуара, уже проступали синяки — четыре темных пятна от пальцев Су Шэ.       Яо посмотрел на них в большое зеркало. Лицо его было умиротворенным. Только глаза горели чем-то, чего он сам не хотел называть.       Это конец. Ты сама говорила, мама.       Он разделся, аккуратно повешал одежду и зашел под струи воды.       Горячая жидкость смыла остатки чужого запаха — того, первого, из клуба, и этого, из гостиной. Запах страха. Запах почти-удара.       Нужно уходить. Не завтра. Не через неделю. Сейчас.       Он думал об этом, намыливая плечи. О том, что досье на Су Шэ почти готово — осталось только скачать последние скриншоты с кейлоггера и перебросить на зашифрованную флешку. О том, что Лу Чжэнь, бета с подставным счётом, уже неделю ждет от него новых инструкций.       О том, что в списке требований к следующему альфе появился новый пункт: «Никогда не поднимает руку. Ни при каких обстоятельствах».       Он выключил воду, замотался в золотой халат и оперься о душевую кабинку. Открыл телеграм, нашел канал «Свои против чужих». И написал коротко и цинично, как всегда.       Лисья улыбка:       «Вопрос к залу. Как быстро вы уходите после того, как альфа впервые замахивается? До удара или после? У меня сегодня — до. Мама учила не ждать второго раза. Кто ждал — расскажите, чем кончилось. Для статистики».       Он нажал «отправить» и тяжело вздохнул, прикрыв на пару мгновений глаза.       Через минуту пришел первый ответ. От Зимней вишни:       «О боже, Лисья улыбка, с тобой всё в порядке?»       Второй от кого-то с ником Алая заря:       «Ждала. Кончилось переломом ключицы и побегом в три часа ночи. Твоя мама права».       Яо прочитал, кивнул своим мыслям и закрыл телефон. Нужно было закончить с умыванием.       Су Шэ спал, когда он вошел в спальню. Тот раскинулся на своей половине, посапывая, и во сне его лицо было почти беззащитным. Яо лег на свою сторону, не касаясь альфы, и поднял глаза к темному потолку. К теням от городских огней, скользящих по натяжной белизне. И в голове его роились мысли.       Ты думал, что купил меня, А-Шэ. Но я никогда не был твоим по-настоящему. Иллюзией — да. А иллюзии не бьют. Иллюзии исчезают быстрее, чем ты успеешь подумать об этом снова.       Он закрыл глаза. Завтра — банк, флешка, Лу Чжэнь. Завтра он начнет искать выход.       А пока нужно было отдохнуть. Рядом с альфой, который едва не ударил его, и который теперь спал сном праведника, уверенный, что его простили.