Это сладкое слово «мёд»

      Утро началось с той субботней тишины, когда даже шум транспорта за окном звучит приглушенно, словно сам город взял выходной. Яо проснулся без будильника: просто открыл глаза в сером рассветном свете и полежал немного, глядя в потолок. Мысли текли медленно, без обычной утренней резкости — он никуда не спешил.       Омега сел на постели, потянулся, чувствуя, как мышцы приятно ноют после вчерашней пробежки, и босиком прошел на кухню. Там, ожидая, пока закипит чайник, он стоял у окна, запахивая халат, и смотрел на улицу. Его район не был центром — здесь не было небоскребов с панорамными окнами, не было мраморных холлов и личных лифтов. Обычная многоэтажка, каких в Шанхае сотни, с облупившейся краской на балконах соседнего дома и старыми платанами во дворе. Но Яо это даже нравилось. Здесь он был никем — просто соседом из тридцать второй квартиры, который бегает по утрам и не шумит после десяти.       Чайник закипел, и он заварил зеленый чай, сразу же делая первый глоток. Тепло разлилось от губ вниз, опаляя жаром приятным жаром.       Сегодня не требовалось продумывать образ. Никаких вырезов на спине, никаких золотых вещей и стрелок, нанесенных с хирургической точностью. Из шкафа он достал светлые джинсы, простую голубую рубашку и кеды. Оделся быстро, по привычке поправив волосы, но даже не стал наносить блеск — только облизал губы, разглаживая сухую кожицу, и оглянулся на себя в зеркало. Из отражения глядел молодой омега с золотыми глазами и спокойным лицом — не Лисья улыбка или содержанка, и даже не объект чужого желания, а просто А-Яо.       Он взял телефон и проверил сообщения: Лу Чжэнь больше не писал — значит, все спокойно. Билет на Пхукет был сохранен, вылет уже был через два дня, и перед отъездом оставалось только одно дело. Самое важное.       Перед выходом он задержался у двери, окинув квартиру взглядом. Папоротник у окна пустил ещё один новый лист. Яо коснулся его особо цепким вниманием — просто так, без смысла, — и вышел.

***

      Электричка была полупустой. Мэн Яо сел у окна, закинув ногу на ногу, и откинулся на спинку сиденья. Вагон слегка покачивало, и в этом мерном ритме было что-то успокаивающее — как в бассейне, когда вода принимает тело и делает его невесомым. Он смотрел в окно и чувствовал, что привычная настороженность, с которой он жил в городе, медленно отступает.       За стеклом проплывал Шанхай — не тот, что красовался на открытках туристов, а настоящий — живой и немного потрепанный по краям. Поезд шел в окраины, и сначала за окном тянулись ряды многоэтажек — серых, однотипных, с сохнущим на балконах бельем и спутниковыми тарелками. Потом дома стали ниже, между ними появились просветы зелени: старые платаны и заросли бамбука у чьих-то заборов. Дорога шла вдоль канала — мутная вода блестела на солнце, и по ней медленно плыл одинокий мусорный баркас.       Яо провожал его глазами и думал о том, что в этом районе он никогда не бывал с альфами. Здесь не было дорогих ресторанов и клубов, не было мест, где нужно держать спину и улыбаться. Здесь жили люди, и где-то в похожем доме, в маленьком коттедже с садом, каждое утро просыпалась его мать.       Электричка неторопливо миновала ещё одну станцию — бетонную платформу с выцветшей вывеской. На скамейке сидел старик с клеткой, в которой прыгала какая-то мелкая птица. Рядом примостилась омега с ребенком в коляске и явно ждала поезда в обратную сторону. Яо смотрел на них без анализа, лишь отмечая краем сознания чужую жизнь. Он редко позволял себе такую расслабленность и понимал причину — мама.       За окном потянулся пригород. Здесь уже не было многоэтажек — только частные дома, утопающие в садах. Узкие улочки, увитые плющом заборы, огороды и клумбы. Солнце поднялось выше, и свет стал теплее и ярче. Яо чуть приоткрыл окно, и в вагон ворвался запах влажной земли, скошенной травы и откуда-то издалека — сладковатый аромат цветов.       Он закрыл глаза и в голове было до приятного пусто и легко: стук колес и запах лета — единственное, что возвращало в происходящее.

***

      Электричка замедлила ход снова и Мэн Яо сразу открыл глаза, готовясь к выходу. Станция была ещё меньше предыдущей: деревянный навес, касса с закрытым окном и старый автомат с напитками. Он вышел на платформу и глубоко вдохнул, оглядывая знакомый пейзаж. Воздух здесь был другим — далеко не таким, как в центре Шанхая: мягче, с примесью чего-то домашнего и спокойного.       Он перекинул рюкзак через плечо и пошел по дорожке, сбегающей с платформы к одной из узких улочек. Мимо проплывал старый кирпичный забор, за которым цвели кустовые розы; дальше раскрывался чей-то сад с раскидистой сливой. Между очередными зелеными участками затерялся маленький храм с покосившейся крышей и дымящимися благовониями у входа. Все здесь было знакомым, обжитым и неизменным. Сколько он себя помнил, эти места не менялись — только деревья становились выше да на заборах появлялись новые слои краски.       До коттеджа оставалось пару минут пешком. Яо поправил рубашку, свернул на знакомую с юношества улицу и окинул её мягким взглядом. Впереди омеге уже представлялась калитка, увитая плющом, и белые кусты за ней — пионы «Цзиньсин Сюэлан». И в груди, где обычно жил отстраненный расчет, вдруг шевельнулось что-то спрятанное — детская радость. Простое человеческое тепло от промелькнувшей мысли: Дом и мама.       Калитка, когда он подошел, была приоткрыта. Мать ждала — она всегда чувствовала каким-то шестым чувством, когда он приезжает. Яо коснулся дерева кончиками пальцев, плавно толкнул створку и вошел.       Сад встретил его шорохом листьев и густым, сладковатым ароматом. Белые пионы с золотой сердцевиной — те самые, что росли здесь много лет подряд, — склоняли тяжелые головы над дорожкой. За ними тянулись розы: алые — пышные, и белые, почти прозрачные в утреннем свете. По-зимнему белоснежные хризантемы еще не отцвели и высились вдоль забора. А за ними поднимались какие-то высокие стебли с мелкими сиреневыми цветами — Яо не знал их названия, но помнил, как в детстве мать показывала ему каждый куст и рассказывала о цветках так, словно ничего более интересного не могло и быть.       В центре этого живого разнообразия стоял небольшой коттедж в два этажа из светлого кирпича, с широкими окнами и верандой, обвитой виноградом. Мэн Яо замедлил шаг. Его взгляд, словно сам собой, поднялся к верхнему окну посередине: его старая комната. Там он спал, читал книжки, делал домашние задания, смотрел в потолок и мечтал о том, чего не мог назвать даже сейчас. Там он был просто А-Яо — умным, спокойным ребенком, который получал сладости от бесчисленных гостей матери. Альфы и беты, приезжавшие к ней, всегда привозили что-нибудь для её сына: карамель, шоколад, засахаренные фрукты. Он тогда не понимал, зачем они приходят, а теперь знал.       Они давали мне сладости. А теперь я сам — сладость для них. Почти что плачу по счетам… Забавно.       Усмешка вышла короткой, почти без горечи. Он перевел взгляд на веранду и увидел, как дверь дома открылась.       На пороге показалась Мэн Ши.       Полгода назад ей стукнуло сорок шесть лет, но выглядела она моложе, не потому, что боролась с возрастом, а потому что светилась изнутри. Длинное светлое платье мягко облегало ее фигуру, аккуратные локоны спадали на плечи, а в уголках губ уже пряталась улыбка. Её феромон — роза и заварной травяной чай, теплый, обволакивающий, — долетел до Яо раньше, чем она успела сойти с порога.       — А-Яо! Ты приехал!       — Доброе утро, мама.       Он ступил на веранду и сразу увидел знакомый плетеный столик с тремя стульями. На столе красовалась ваза с фруктами: яблоки, виноград и мамины любимые персики. Все как всегда. Все на своих местах.       Мэн Ши шагнула к нему и обняла крепко, по-настоящему, так, как обнимают только родители. Яо был чуть выше неё, и женские ладони легли ему на спину, прижимая к себе. И он обнял в ответ, закрывая глаза, и на пару мгновений растворяясь в ощущении истинного спокойствия. Губы не сдержанно растянулись в улыбке, и когда омеги разомкнулись, она не исчезла. Наоборот, оплела его глаза тихой радостью долгожданной встречи.       — Пойдем, покажу, что у нас нового, — сказала Мэн Ши, стягивая с сына сумку прямиком на ближайший стул. — Ты же не был уже сколько? Три месяца? У меня тут все зацвело! Ты должен это увидеть, А-Яо.       Она повела его по саду, и Мэн Яо послушно последовал за ней, не пытаясь вырвать руку из чужой. Они пошли меж разноцветных кустов, густно пахнущих детством. Омега слушал рассказ матери о новых розах — сорте с кремовыми лепестками, который дядя Юн привез откуда-то с юга, — и о грядке, которую они перекопали месяц назад.       — Он хотел георгины, а я лаванду. Спорили целую неделю! В итоге посадили и то, и другое. Просто решили разделить грядку пополам. Теперь соседи приходят посмотреть и говорят, что это самое красивое место на всей улице.       Яо слушал, кивал и молча улыбался. Мать говорила с таким увлечением, будто это были самые важные новости в мире, и в этом была своя магия. Здесь действительно существовал мир, где самой большой проблемой был выбор между георгинами и лавандой.       — Кстати, о дяде Юне, — Мэн Ши бросила на Яо быстрый взгляд, чуть смущенный, но довольный. — Мы тут подумали… И решили съездить отдохнуть. Он давно хотел на море, а я все откладывала. Думаю, осенью выберемся, как большинство цветов отцветут.       — Отличная идея, — кивнул Яо. — Вы заслужили.       Мэн Ши просияла и сжала его пальцы. Они еще немного прошлись по саду, прежде чем вернуться к веранде. Там, на пороге, уже стоял дядя Юн — невысокий, сухощавый бета с загорелым лицом и руками, привыкшими к работе в саду и доме. Увидев Яо, он улыбнулся открыто и приветливо, словно увидел собственного ребенка.       — А-Яо! Добро пожаловать.       — Здравствуйте, дядя Юн.       — Как у тебя дела? — спросил бета, вытирая запачканные в земле ладони о рабочие штаны. — Давно тебя не было. Твоя мама уже все уши мне прожужжала…       — Все хорошо, — ответил Яо спокойно, без сухости, но и без деталей. — Работа, курсы. Скоро у меня экзамен на права, а потом сразу куплю машину.       — Молодец. — дядя Юн кивнул с искренним одобрением. — Машина это стоящее дело.       Он перевел взгляд на Мэн Ши, и Яо, случайно скользнув по его лицу, замер.       В этом взгляде было столько тихой и ничем не прикрытой нежности, что на секунду у него перехватило дыхание. Дядя Юн смотрел на Мэн Ши так, будто она была единственным человеком в мире. Без страсти и собственничества — просто с теплом, которое не требовало ничего взамен.       Он её любит, действительно любит. Уже пять лет.       Яо вдруг понял, что забыл об этом. Вернее, знал, но как-то отстраненно, как факт, не вдумываясь в саму суть дела. А сейчас, увидев этот взгляд снова, впервые осознал: его мать счастлива. Не играет в счастье, а просто счастлива с бетой, который перекапывает грядки и спорит о том, кто сегодня готовить ужин.       Дядя Юн, словно почувствовав что-то, смущенно кашлянул и кивнул в сторону дома.       — Пойду поставлю чайник. А вы тут… общайтесь.       Он скрылся внутри, и на веранде снова стало тихо. Мэн Ши проводила его цепким взглядом, а потом повернулась к Яо.       — Ну, садись, — сказала она, указывая на плетеный стул. — Ты же наверняка не завтракал, я тебя знаю… Сейчас все принесу!       Яо сел за столик, положив руки на подлокотники, и внимательно огляделся. Веранда была та же, что и в далеком невинном детстве: те же плетеные стулья, та же ваза с фруктами, тот же виноград, обвивающий опоры. Через несколько минут мать вернулась с подносом: глубокая тарелка с супом — тем самым, который он любил, с тонкими ломтиками грибов и прозрачной лапшой, — горячие баоцзы, чай, который она заварила ещё до его прихода. И отдельно, в маленькой стеклянной вазочке, соленая карамель.       Мэн Яо вдохнул запах супа и на секунду прикрыл глаза. Этот аромат — легкий, пряный, с нотками имбиря, был запахом дома. Не временного, как было с его квартиркой, а настоящего. Того, куда он приезжал раз в несколько месяцев, но который всегда ждал его с распростертыми объятиями.       — Ты помнишь, — сказал он, глядя на драгоценную сердцу карамель.       — Конечно, ты же мой любимый сын. — Мэн Ши поставила поднос на стол и села напротив, поправляя подол платья. — Ешь давай, а то вон какой худой стал... Тебя вообще кормят в твоем Шанхае?       — Кормят, — Яо взял ложку и зачерпнул суп. Горячий, чуть солоноватый, с тем самым вкусом, который не могла воспроизвести ни одна доставка на дом. — Но так, как ты, никто не готовит.       — Это потому что я добавляю любовь, — Мэн Ши улыбнулась и подперла щеку рукой с золотыми кольцами на парочке пальцев. — Твой дядя Юн говорит, что это секретный ингредиент, который невозможно купить.       — Дядя Юн вообще много правильного говорит.       — Он хороший, — Мэн Ши перевела взгляд на сад, и улыбка её стала чуть мягче и спокойнее. — Я рада, что ты с ним нашел общий язык… Он не лезет в наши с тобой отношения, но ты ему нравишься. Он считает, тебя умным мальчиком. А ещё говорит, что у тебя мои глаза.       — Значит, у меня самые красивые глаза.       — Лучшие, — она рассмеялась тихо, но тут же осеклась, и что-то в её лице переменилось: улыбка стала задумчивой, а взгляд — тем самым, каким она иногда смотрела на него перед сном: изучающим, но не оценивающим. — Хотя... нет. Не мои.       Яо поднял бровь, не отрываясь от супа.       — А чьи же?       — Его, — сказала Мэн Ши, и голос её прозвучал почти ласково. — Твоего отца. У тебя его глаза, А-Яо… Золотые. Я смотрела в них каждый день, пока ты рос, и каждый раз видела его. Это было... больно поначалу, ампотом стало утешением.       Яо медленно опустил ложку в суп . Он не ожидал, что разговор повернет сюда так резко и прямо. Но мать смотрела на него открыто, без страха, и омега понял: она готова. Она ждала этого разговора.       — Ты никогда не говорила о нем, — тише выдохнул он, и внутри что-то неуловимо дрогнуло.       — Не говорила, — согласилась Мэн Ши, на пару мгновений отводя темно-золотые, почти черные, глаза в сторону. — Ты спрашивал, когда был маленьким, помнишь? Почти каждый вечер: «Мам, а какой он был? Мам, а почему он не приходит? Мам, а он меня любит?» — омега покачала головой, и легкая тень боли пробежала по её лицу. — А я молчала, потому что думала, что так будет лучше… Что если ты не будешь знать, то и не разочаруешься в нём или во мне... Но теперь... — она перевела взгляд на Яо, и он увидел в нем спокойную решимость. — Теперь я понимаю: ты имеешь право знать. Ты уже взрослый, А-Яо. И то, как ты строишь свою жизнь, говорит мне, что ты поймешь и не осудишь. Я хочу, чтобы ты знал правду.       Мэн Яо медленно кивнул. Он не подгонял ее, не задавал с порога наводящих вопросов — просто ждал, сложив руки на коленях.       Мэн Ши отпила чай и заговорила. Голос её зазвучал ровно, с той особенной интонацией, с какой рассказывают о прошлом, которое давно переварено и больше не колит сердце. Иногда она улыбалась — не горько, а скорее задумчиво, словно перебирала в памяти старые фотографии.       — Мне было двадцать пять, А-Яо. Я тогда работала... ну, ты знаешь. Эскорт или сопровождение... Называй как хочешь. Я была красивая, молодая, и от клиентов не было отбоя. Но он... он был не как все. — женщина чуть прикрыла глаза, словно вглядываясь в туман прошлого. — Я встретила его в клубе. Тогда это было очень модное место в центре города, весь в золоте и зеркалах. Не то что сейчас — сейчас клубов много, а тогда он был один такой. Я сидела у бара, пила коктейль и думала, что вечер будет скучным… А потом подошел он.       — И каким он был? — все таки уточнил Мэн Яо с несвойственным ему любопытством.       — Высокий, — начала Мэн Ши, и уголки пухлых губ дрогнули в улыбке. — Очень высокий и красивый, но не той красотой, от которой хочется ахнуть, а другой… Какой-то холодной и острой. У него были темные волосы — густые, тяжелые, он всегда зачесывал их назад. И глаза… Ох, А-Яо, я смотрю на тебя и снова его вижу… Ярко золотые, с такими же длинными ресницами, как у тебя. — она вздохнула, качая головой. — И ещё у него были очень дорогие часы на запястье. Я тогда ещё подумала, что он стоит больше, чем весь клуб вместе взятый. А потом он заговорил со мной, и я окончательно пропала.       — О чем он говорил?       — Обо всем: о путешествиях, о бизнесе, о том, какие вина он пробовал во Франции и какие оперы слушал в Италии. Он не хвастался, а просто рассказывал, и у него был такой голос... — Мэн Ши вздохнула, качая головой. — Знаешь, есть люди, которые умеют слушать… А он умел говорить. Причем так, что ты чувствовал себя единственным человеком в его вселенной… Я была молодой дурой, А-Яо, и купилась на это с потрохами.       — Мама, не говори так. Ты никогда не была дурой, — сказал Яо спокойно. — Если ты купилась, значит, он хорошо играл.       — Играл, — горько согласилась Мэн Ши. — Но, знаешь, я до сих пор не могу сказать, что это было притворство. Он действительно умел очаровывать. Это был его талант…. Может быть, единственный настоящий талант.       Она отпила ещё чаю и продолжила.       — Мы встречались около трех месяцев. Он дарил мне цветы и часто это были эти пионы, — она кивнула в сторону белых лепестков, — Огромными букетами, которым приходилось покупать огромные вазы. Были украшения… Много, и все из золота: кольца, серьги и цепочки. Все они лежат у меня до сих пор, и ты, А-Яо, в детстве любил надевать их разом и так бегать в сад ко мне. Не помнишь? — улыбка матери стала спокойнее, и её блестящий взгляд весело скользнул по чужому молчаливому мотанию в стороны, — А ещё он возил меня в рестораны и брал в поездки за город. Он всегда говорил почти не останавливаясь: то очередной комплимент, то действительно смешную шутку, то какую-то историю. Я, конечно, влюбилась в него по уши, ты уже это понял, А-Яо... Мне казалось, что я встретила того самого, понимаешь? Того, о ком пишут в романах и о ком снимают фильмы. А он... — омега вдруг замолчала на секунду, поглаживая край чашки. — Он никогда не обещал мне ничего серьезного. Вот что интересно…. Не говорил: «Я на тебе женюсь» или «Ты моя единственная». Он был честен в этом плане. Я сама придумала себе сказку… И сама в неё поверила.       Мэн Яо не перебивал и не вставлял эмоциональных реплик — только пальцы его медленно поглаживали край плетеного стула.       — А потом, — сказала Мэн Ши, и голос её стал чуть тише, — у меня началась течка. Он оказался рядом и остался. Я думала... — она тяжело выдохнула, словно что-то мешало ей признаться в слух: — Я думала, что это что-то значит. Знаешь, если альфа проводит с тобой течку, то это не просто так... Что он чувствует то же, что и ты. И те пять дней были... счастливыми. Он был нежен и страстен, как никто до него и даже после. Твой отец был тем, о ком я думала и мечтала… А утром шестого дня я проснулась одна в пустом номере.       — Он ушел молча?       — Да, просто оделся и ушел, пока я спала. Не оставил записки и не отвечал на мои звонки после, ничего! Я ждала несколько недель: приходила в тот клуб, где мы познакомились, сидела у бара и высматривала его в толпе... Но он исчез, словно провалился сквозь землю. — Мэн Ши помолчала, а потом добавила: — Я потом узнала от общих знакомых, что у него была жена. И он действительно богат, влиятелен и, как оказалось, никогда не был с любовницами долго. Я была не первой и не последней. Просто очередной...       В саду тихо запела какая-то птица, продолжающая мотив последнего тягостного слова. Яо смотрел на мать, а она глядела на пионы, и лицо её, вопреки всему, было спокойным.       — А потом я узнала, что беременна, — мягко улыбнулась омега, и в голосе вдруг прорезалась та самая светлая интонация, которую Мэн Яо помнил с рождения. — И, знаешь, вся боль ушла... Вот просто взяла и ушла! Как будто кто-то щелкнул выключателем. Я сидела в ванной, держала в руках тест и думала: «У меня будет ребенок». Я больше не хотела искать твоего отца, не хотела звонить ему и требовать объяснений. Я просто хотела, чтобы ты родился здоровым. — женщина снова повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. — Я ни разу не пожалела о том, что встретила его, А-Яо. Ни разу! Он дал мне тебя, разве этого мало?       Повисла недолгая, но задумчивая пауза. Яо смотрел на мать: на хлопковую ткань, на лоснящиеся волосы, на морщинки в уголках глаз, которые появлялись, когда она улыбалась. И думал о том, сколько раз в детстве он задавал ей этот вопрос и сколько раз она уходила от ответа. И вот теперь, спустя столько лет, она сидит напротив и говорит об этом так, будто рассказывает о погоде. Спокойно: без слез и выворачивающей внутренности горечи.       — Ты спрашивал в детстве, — повторилась Мэн Ши, словно прочитав его мысли. — «Мама, а какой он? Мама, а почему он не приходит?». Я действительно не знала, что тебе ответить, А-Яо. Думала, что если расскажу правду, ты будешь чувствовать себя... нежеланным. А это неправда! Ты был самым желанным ребенком на свете. Просто я не хотела, чтобы ты знал, что твой отец — человек, который умеет только брать и ничего не дает взамен.       — А теперь? — спросил Яо. — Почему ты решила рассказать сейчас?       — Потому что ты уже не ребенок, — Мэн Ши протянула руку и накрыла его ладонь своей. — И потому что я вижу, как ты живешь… Ты окружил себя альфами, которые дают тебе деньги, и думаешь, что это все, что тебе нужно. Но ты не был создан для этого, А-Яо. Ты был рожден для чего-то большего. — она сжала его пальцы. — И я хочу, чтобы ты знал: любовь существует. Я знаю, что ты в неё не веришь, и думаешь, что это всё глупость и наша омежья слабость. Но это не ошибка..! Я любила твоего отца, и пусть он этого не заслуживал, эта любовь подарила мне тебя. Так что это не было напрасно... И когда-нибудь, может быть, не в ближайшие годы, но ты встретишь человека, который полюбит тебя по-настоящему. И ты позволишь себе ответить.       Яо смотрел на их руки: свою, с аккуратным нюдовым маникюром, и материнскую, с тонкими венками и элегантным золотым кольцом на среднем пальце. Он не знал, что ответить. Все его привычные формулы «это просто работа», «альфы не умеют любить», «я никому не позволю себя приручить» — рассыпались в голове, как сухие листья от особенно холодного порыва ветра.       — Спасибо, — сказал он наконец, и голос его прозвучал тише, чем обычно. — Спасибо, что рассказала. Я думал, что ты никогда не расскажешь.       Мэн Ши светло улыбнулась и в этой улыбке было что-то, от чего у Яо защипало в глазах. Не от слез — он не плакал с детства, а просто от ощущения, что вот сейчас, на этой веранде, среди пионов и роз, он наконец получил ответ на вопрос, который не задавал вслух уже много лет.       — Ну вот, — закончила Мэн Ши, отпуская его руку и берясь за фарфор, — а теперь доедай суп, а то остынет. И про карамель не забудь — я специально заказывала у той женщины с рынка, у которой ты в детстве воровал по одной штучке, пока она отворачивалась. И не говори, что ты на диете! Я же знаю, что хочешь.       Яо усмехнулся, сразу взял небольшой осколок карамели и положил в рот. Соленый и сладкий вкус, тающий на языке — тот самый, из недр памяти. И впервые за долгое время этот вкус не был просто воспоминанием: он был настоящим, с запахом убаюкивающего феромона матери, с долгожданной правдой и истинным покоем.

***

      Остаток утра прошел в саду. Мэн Ши, вооружившись садовыми перчатками и секатором, напоминала сыну, как правильно подвязывать розы, чтобы ветви не ломались под тяжестью бутонов. Яо, никогда не питавший страсти к земле (хотя с детства помогал матери в саду), послушно держал моток бечевки и подавал колышки, пока женщина, стоя на коленях в траве после переодевания, ловко обматывала стебли.       — Ты какой-то рассеянный сегодня, — заметила она, не оборачиваясь. — Все думаешь о своем.       — Есть немного, — признался Яо, тоже наклоняясь и втыкая колышек в землю. — Я расстался с альфой.       Мэн Ши хмыкнула, продолжая работать:       — С тем, с которым ты был последние полгода? Как его звали-то? Ты так и не сказал.       — Я никогда не говорю, потому что это не важно. — омега пожал плечами. — Просто альфа. Очередной.       — Очередной, — повторила Мэн Ши с легкой усмешкой и покачала головой. — Ну и что на этот раз? Предложение сделал?       — Хуже. Он поднял на меня руку.       Секатор замер в длинных пальцах и омега медленно повернулась к Мэн Яо, и в её темных глазах мелькнуло что-то острое — не страх за сына, а холодная, материнская ярость, которую Яо видел всего пару раз за всю жизнь.       — И ты молчал? А-Яо… Он сильно тебя ударил?       — Мама, со мной все в порядке. Он замахнулся и сдулся до удара… Я ушел сразу же после этого, как ты и учила.       — Умница, — она выдохнула и вернулась к розам, но голос её стал чуть жестче. — Надеюсь, он больше не ищет с тобой встречи?       — Нет, — соврал Яо, даже не моргнув. — Побесился и успокоился. Они все успокаиваются.       Мэн Ши кивнула, молча принимая ответ. Если она и заметила ложь, то не подала виду.

***

      День катился дальше: теплый, ленивый, наполненный домашними мелочами. После сада они пили чай на веранде, и мать рассказывала о соседях: кто женился, кто развелся, кто завел собаку, а кто — любовницу. Яо слушал, смеялся в особенно забавных местах и вставлял колкости. Мэн Ши любила поболтать, и в этом они были похожи: оба умели говорить ни о чем так, что это звучало почти как искусство.       Ближе к вечеру она поднялась и потянула его за руку.       — Пойдем. Поможешь мне с ужином.       — Я? — Яо приподнял левую бровь. — Ты же знаешь, что я не готовлю.       — Знаю, А-Яо, поэтому ты будешь резать овощи. С ножом-то обращаться умеешь?       — Обижаешь, мам.       На кухне, пока Яо нарезал грибы — тонко, почти профессионально, тут явно сказывались годы наблюдения за чужими поварами, — Мэн Ши стояла у плиты и помешивала бульон. Она бросила взгляд на его руки и рассмеялась.       — Разбаловали тебя эти альфы! Рестораны, доставка, личные повара — ты же скоро вообще забудешь, с какой стороны к плите подходят. Ну ничего, в молодости я тоже ничего толком не умела. Я купила этот дом, когда уже была беременна тобой, и первый мой суп в жизни, был такой соленый, что есть его было невозможно. Я сидела над кастрюлей, ревела в три ручья, а потом съела все до последней ложки, потому что выливать было жалко, а есть больше было нечего. И тогда я впервые подумала, что ради тебя научусь готовить лучше всех.       Яо на секунду замер, не донеся нож до очередного гриба. Он редко думал о матери как о молодой и испуганной девушке, которая одна, с животом, строила новую жизнь. Его мать была спокойной, уверенной, с мягкой улыбкой и железным стержнем внутри. И сейчас он вдруг увидел её другой — уязвимой, но не сломленной. Такой же, каким был он сам когда-то с первым альфой.       — И как, научилась? — спросил он, возвращаясь к грибам и слыша, как скрипят под чужими шагами деревянные ступеньки на лестнице.       — А ты как думаешь? — Мэн Ши улыбнулась через плечо. — Ты же вырос и всегда ел мою стряпню с удовольствием.

***

      За ужином сидели уже втроем. Солнце клонилось к закату, заливая сад оранжевым светом, и тени от пионов тянулись через дорожку, как длинные пальцы. Дядя Юн, надевший к ужину свежую рубашку, сидел напротив Яо и с видимым удовольствием ел суп, в приготовлении которого тоже успел поучаствовать.       — Как ваш бизнес? — спросил Яо, перенаправляя вдруг закончившийся разговор о повышении цен в магазинах.       — Потихоньку, — бета кивнул, прожевывая. — У меня три магазина на окраине, ну, ты знаешь. Бытовая техника, электроника — ничего особенного. В этом месяце чуть просели продажи, зато в прошлом была хорошая выручка. В целом на жизнь хватает.       — И на новую систему полива, — добавила Мэн Ши, подмигивая.       — И на неё, — согласился он, улыбаясь. — И на каменный мангал хватит, я не забыл.       Яо смотрел на них: на то, как дядя Юн передает матери хлеб, даже не спрашивая, нужно ли ей; как она кладет ему в тарелку добавку салата; как они обмениваются короткими взглядами, в которых читается несколько лет совместной жизни. Пять лет — огромный срок. Мэн Яо знал, что дядя Юн уже давно предлагал матери выйти за него. Она не отказывала прямо, а просто улыбалась, качала головой и говорила что-то вроде «посмотрим» или «куда спешить». Но Яо понимал: она проверяла его. Не словами, скандалами или высокими требованиями, а временем. Ждала, когда станет ясно: этот мужчина не уйдет к другой, не исчезнет, не оставит её одну, если она вдруг забеременеет. И он оставался всегда: и после течки, и после нескольких дней её плохого настроения из-за ерунды, и вообще — просто продолжал сидеть на веранде, работать в саду и обеспечивать эту омегу не только деньгами, но и любовью.       После ужина дядя Юн ушел в дом — у него были какие-то дела со счетами, — а Ши и Яо остались на веранде. Солнце уже село, и в саду зажглись маленькие фонарики на солнечных батареях, которые мать расставила вдоль дорожек. Было тихо, только цикады стрекотали в траве да какие то соседи громко смеялись за очередным забором.       — Оставайся на ночь, А-Яо, — сказала Мэн Ши, глядя на огоньки. — Куда ты поедешь на ночь глядя? А так выспишься, позавтракаем, и поедешь.       Яо мягко покачал головой.       — Не могу, мам. Послезавтра вылет в Пхукет, мне еще собираться. Ты же знаешь, что я люблю, чтобы все было готово заранее.       — Знаю, — она вздохнула, но спорить не стала. — Тогда подожди здесь.       Она ушла в дом и через несколько минут вернулась с пакетом — плотным и шуршащим, из-под которого выглядывали пластиковые контейнеры. Яо уже собрался, поглядывая на время прибытия последней электрички до города.       — Здесь суп, баоцзы и немного салата. Съешь до уезда, иначе испортится! И не вздумай выбросить — я узнаю.       — Ты всегда всё узнаешь, — Яо усмехнулся, но пакет взял.       Они постояли на веранде ещё с минуту, а потом Мэн Ши шагнула к нему и обняла крепко, как обнимала и с утра, и всю жизнь. Яо обнял её в ответ, чувствуя, как самый родной феромон окутывает и тело, и душу.       Она отстранилась и поцеловала его прямо в щеку легко, почти невесомо. И Яо не скрыл появившихся ямочек на щеках.       — Приезжай почаще, А-Яо. Я скучаю.       — Я тоже, мам. И даю слово, что приеду после Пхукета.       Дядя Юн, вдруг появившийся в дверях, запоздало добавил:       — Мы будем тебя ждать.       Яо улыбнулся и кивнул. Он спустился с веранды, прошел по дорожке через сад — мимо белых пионов, уже закрывшихся на ночь, и роз, бледнеющих в сумерках, — и вышел за калитку. Улица встретила его вечерней тишиной и запахом нагретой за день земли.       Он не обернулся на пропадающий в зелени дом, но пакет с едой прижимал к себе всю дорогу до станции.

***

      Электричка, на которую он успел в последний момент, была почти пуста: в субботний вечер все нормальные люди уже сидели по домам или гуляли в центре, а не тряслись в полупустом вагоне на окраинной ветке. Яо сел у окна, поставил пакет с едой и рюкзак на соседнее сиденье и откинулся на спинку. За стеклом проплывали огни — сначала редкие и тусклые, а потом все более частые, складывающиеся в прямоугольники окон и цепочки фонарей. Пригород уступал место окраинам Шанхая, окраины — спальным районам.       В какой-то момент, он не сразу это осознал, по спине пробежал холодок. Тот древний, омежий, который просыпается не от мыслей, а от чего-то более глубокого: будто кто-то смотрел в затылок. Яо медленно повернулся и скользнул взглядом по вагону: уставшая женщина с пакетами из супермаркета дремала, привалившись виском к стеклу; пожилой бета с газетой на соседнем ряду перевернул страницу; двое подростков в конце вагона что-то тихо обсуждали, показывая друг другу экраны телефонов. Никто не смотрел в его сторону.       Показалось.       Он снова отвернулся к окну, и холодок ушел так же внезапно, как появился.

***

      На своей станции Мэн Яо вышел в теплый вечер и зашагал к дому привычным маршрутом: через двор с детской площадкой, мимо круглосуточной аптеки, вдоль ряда припаркованных машин. В голове все ещё звучал голос матери, заглушая все лишнее. Он думал о Пхукете, море и о том, что через два дня будет лежать на шезлонге с коктейлем в руке и ни один альфа в мире не посмеет его побеспокоить. Эта мысль грела и успокаивала лучше всякого массажа.       У двери своего подъезда он вдруг замер: на секунду — ровно на ту, за которую мозг успевает опознать запах, — ему показалось, что в воздухе висит что-то знакомое. Горький шоколад и табак. Выхлопной дым и теплый асфальт, и… нет. Показалось. Ветер дунул в другую сторону, и запах исчез, смытый обычными городскими ароматами: бензином, пылью и жасмином с соседней клумбы.       Яо тряхнул головой и вошел в дом. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.       Он не видел, как у соседнего подъезда в салоне неприметного седана дернулся огонек: кто-то курил, не включая фар. И омега не видел, как этот кто-то проводил его взглядом до самой двери и только потом, когда массивная дверь захлопнулась, затушил сигарету и откинулся на спинку сиденья.       Мэн Яо поднялся в квартиру, закрыл дверь на замок и, не включая основной свет, прошел на кухню. Там он аккуратно, словно выполняя какой-то ритуал, переложил контейнеры из пакета в холодильник: суп — на верхнюю полку, баоцзы туда же, салат — на нижнюю. Карамель, которую мать завернула в отдельный большой кулек, он оставил на столе и взял одну — просто так, без голода. Сладостно-отталкивающий вкус снова вернул его на веранду, к запаху роз и малинового шампуня матери.       Он постоял у окна, глядя на темнеющую улицу и хрустя карамелью, а затем направился в ванную. Завтра — пробежка, может быть, бассейн. А вечером почему бы не выпить? Один вечер в баре перед отъездом — это даже полезно. Развеяться, сбросить остатки напряжения и выдохнуть чуть раньше моря.