Слишком сладко, чтобы злиться

Нари впервые заметила его на дне рождения своей подруги Хевон. Вечеринка была в джазовом клубе с диванами цвета горчицы, и Нари уже почти час пряталась от навязчивого парня в очках, который пытался втюхать ей криптовалюту. Она как раз придумывала убедительный способ сбегать за новым бокалом и не возвращаться, когда перед ней вырос кто-то высокий, в свободной чёрной футболке и с таким видом, будто сам не до конца понимал, зачем сюда пришёл. — Ты тоже ищешь вариант, как отсюда смыться, но при этом не обидеть виновницу торжества? — спросил он вместо приветствия, и в его голосе было что-то настолько усталое и одновременно тёплое, что Нари невольно усмехнулась. — Настолько очевидно? — ответила она, кивнув в сторону парня в очках, который уже начал рассказывать кому-то другому про майнинг. — Я уже полчаса слушаю про биткоин, и если честно, я готова заплатить любому, кто придумает, как меня отсюда вытащить. Не для того я после работы припёрлась сюда на каблуках, чтобы выслушивать инвестиционные советы от человека, у которого футболка в пятнах от засохшего соуса. Парень рассмеялся громко, на весь бар, так что пара человек обернулась, и Нари вдруг подумала, что у него красивый смех, какой-то детский, что ли, беззащитный. — Я вообще не умею знакомиться на таких мероприятиях, — признался он, косясь на стойку, где хохотала компания Хевон. — Каждый раз чувствую себя идиотом, который пришёл всем что-то продать, но забыл свой товар дома. И потом, моя сестра специально меня притащила, чтобы я наконец с кем-то познакомился, потому что последние три месяца я, по её словам, превратился в затворника и скоро начну разговаривать с кактусом. — Твоя сестра Хевон? — удивилась Нари. — Боже, она мне ничего не сказала. Хотя это на неё похоже. Устроить тайное сватовство и сделать вид, что это просто вечеринка. Она у тебя всегда такая? — Ты даже не представляешь, — Чонгук закатил глаза, и Нари заметила, как у него смешно дёргается бровь. — Однажды она притащила меня на свидание вслепую, сказав, что мы просто идём ужинать вдвоём с братом. Я пришёл в ресторан, а там сидит какая-то девушка с огромным бантом на голове, и мы оба полчаса не знали, куда девать глаза. С тех пор я ей не доверяю. Но сегодня она сказала, что если я не приду, то она выложит в интернет мои детские фотографии в костюме пчелы. Так что выбирать не приходилось. Нари тогда впервые за вечер улыбнулась по-настоящему широко, с каким-то детским облегчением. — Костюм пчелы звучит угрожающе. Теперь я обязана узнать тебя поближе, потому что если я пропущу шанс когда-нибудь увидеть это фото, то буду жалеть всю жизнь. Меня, кстати, Нари зовут. Но ты, наверное, уже понял, если Хевон тебе меня описывала. Она протянула руку, и он пожал её крепко, но не больно. Его ладонь оказалась тёплой и сухой. — Чонгук. И да, она сказала, что ты та самая подруга, которая разбирается в вине и однажды заставила официанта переписать всю винную карту, потому что нашла опечатку в названии сорта. Я тогда подумал, что это звучит как суперспособность, которую я хотел бы иметь. — О, это была эпическая история, — Нари почувствовала, как напряжение в плечах наконец отпускает. — Тот официант меня ненавидел, зато я сэкономила всем нам кучу денег, потому что оказалось, что они продавали под видом дорогого бордо какую-то дешёвую подделку. Хевон до сих пор меня благодарит. А что ты умеешь, кроме того, что пугаешь людей детскими фотографиями? Она сама не ожидала от себя такой лёгкости. Обычно Нари в новой компании сидела тихо, присматривалась, не лезла в разговоры первой. А тут просто говорила и говорила, и каждое слово рождалось само собой, без усилий. — Я работаю на стройке, — Чонгук сделал глоток пива и чуть поморщился, будто оно было невкусным. — Правда кирпичи не таскаю. Я прораб, то есть слежу, чтобы всё было по плану, материалы вовремя привозили, рабочие не скандалили. Но сегодня у меня был жёсткий день, потому что один подрядчик решил, что бетон можно заливать прямо под дождём, и мне пришлось с ним орать полтора часа, пока он не понял, что я не шучу. И знаешь, после этого хочется не знакомиться с новыми людьми, а лечь лицом в подушку и не вылезать до понедельника. Но тут ты. — А что я? — спросила Нари, чувствуя, как к щекам приливает тепло. — Ты похожа на человека, который тоже устал от этого всего, но при этом не ноешь, а просто ищешь выход. Это… я не знаю, это приятно. Ты не пытаешься казаться клёвой или прикидываться, что тебе весело. Ты просто сидишь и пьёшь вино, и тебе, кажется, нормально быть собой. Я такие вещи ценю. Она тогда подумала, что у него красивые руки. Длинные пальцы, которыми он крутил ключи от машины, с аккуратно подстриженными ногтями и маленькой родинкой на запястье. Следующие две недели превратились в бесконечный обмен сообщениями, которые приходили в три часа ночи, и нелепые встречи на десять минут, потому что расставаться было физически больно. На первом сознательном свидании Чонгук пригласил её в бар с крафтовым пивом, но они так и не дошли до него из-за ливня. Промокшие до нитки, Нари с текущей по лицу тушью, они бежали к его машине, и он вдруг взял её за руку, чтобы она не поскользнулась. — Ты вообще представляешь, как мы сейчас выглядим? — крикнула Нари сквозь шум дождя. — Я похожа на утопленницу, которая забыла вовремя вынырнуть, а ты смеёшься как ненормальный, и люди на нас оборачиваются. Это самое провальное первое свидание в истории человечества, Чонгук. Обычно хотя бы до бара доходят, прежде чем начинаются такие приключения. — А мне нравится, — ответил он, открывая дверь машины и заталкивая её внутрь. — Во-первых, ты всё равно красивая, даже с размазанной тушью. Во-вторых, это будет история, которую мы расскажем внукам. Типа: а знаешь, мы впервые поцеловались под ливнем, как в каком-то дешёвом корейском сериале. В-третьих… ну, в-третьих, я просто рад, что ты не убежала, когда я предложил тебе сесть ко мне в машину. Серьёзно, моя мама всегда говорила, что я выгляжу подозрительно, но ты, видимо, решила рискнуть. — Твоя мама права, ты выглядишь подозрительно, — засмеялась Нари, выжимая волосы прямо на коврик в салоне. — Но у тебя есть костюм пчелы, и это перевешивает любые риски. Я теперь не успокоюсь, пока не увижу это фото. Хевон обещала скинуть, но, кажется, дразнит меня специально. Сидя в машине, они смотрели, как по стеклу течёт вода, и молчали не неловко, а как-то спокойно, будто знали друг друга сто лет. На втором свидании они гуляли по набережной Хангана. Пахло речной водой и жареными каштанами, и Чонгук без всякого предупреждения вдруг остановился посреди дорожки, развернул её спиной к себе и обнял сзади. Его подбородок лёг ей на макушку, а руки сомкнулись на талии. — Ты чего делаешь? — спросила Нари, чувствуя, как её голос прозвучал глупо и счастливо. — Мы на людях, вообще-то, они же смотрят. Тот дядька с собакой уже пятую минуту на нас пялится. — Мне плевать, — пробормотал он в её волосы, и она почувствовала тепло его дыхания. — Просто мне так спокойнее, когда я чувствую, что ты рядом. Я не умею говорить красивых слов, Нари. Я умею строить дома, забивать гвозди и спорить с поставщиками цемента. А с тобой я хочу просто стоять и обнимать, и чтобы никто не мешал. Это нормально? Она тогда подумала, зарывшись лицом в его футболку: «Господи, ну почему это так хорошо? Почему я не могу просто расслабиться и получить удовольствие, не придумывая сразу, чем это закончится?» Но вслух сказала совсем другое. — Нормально. Только обнимай уже молча, а то ты меня... смущаешь короче. И он обнимал. Долго, так, что у Нари затекли плечи, но ей не хотелось вырываться. Третье свидание случилось у него дома. Старая квартира Чонгука была спартанской: минимум мебели, везде разбросаны виниловые пластинки, на кухне пахло корицей и чем-то горелым. Он зачем-то решил испечь печенье по рецепту из интернета и в итоге сжёг нижнюю партию. — Боже, Чонгук, у тебя на кухне пахнет так, будто ты пытался поджечь дом, но передумал на полпути, — сказала Нари, заходя в квартиру и оглядываясь по сторонам. — Ты вообще умеешь готовить? Или ты один из тех мужчин, которые считают, что дошик это полноценный ужин? — Я умею готовить яичницу, — гордо ответил он, выключая духовку и открывая окно. — И ещё я умею заваривать кофе. А печенье, это был эксперимент, который пошёл не по плану. Но ты не переживай, у меня есть чипсы и пиво. Если ты, конечно, не из тех девушек, которые на свиданиях пьют только шампанское и едят фуа-гра. — Я из тех девушек, которые на свиданиях едят чипсы и пьют пиво, а потом жалуются, что набрали вес, — засмеялась Нари, плюхаясь на его диван. — Но предупреждаю: если ты включишь какое-нибудь артхаусное кино, где герой ходит по пустыне и молчит два часа, я усну и буду храпеть. Мой максимум, это комедии с плоскими шутками и чтобы хэппи-энд был понятен с первого взгляда. — А если я включу чёрно-белое фестивальное кино, где один актёр смотрит в стену всё экранное время? — спросил он с хитрой улыбкой, садясь рядом и протягивая ей банку пива. — Тогда я расскажу тебе всё, что думаю о фестивальном кино, и мы поссоримся на нашем третьем свидании, и это будет не очень романтично, — парировала Нари. — Давай не будем рисковать. Включи что-нибудь тупое, под что можно не следить за сюжетом. Он включил какую-то чёрно-белую комедию, которую нашёл на стриминге, и они почти сразу же вместо экрана уставились друг на друга. Нари помнит, как его рука легла на её затылок, как он наклонился медленно, давая ей возможность отстраниться, и его губы коснулись сначала уголка её губ, потом щеки, потом наконец то самих губ. — Бляха.. просто поцелуй меня уже нормально, без этих твоих пауз, будто я стеклянная. Он засмеялся ей в губы, и поцелуй стал глубже, жаднее, его пальцы вцепились в её волосы, а её руки сами собой скользнули под его футболку. Она чувствовала его спину, тёплую, с бугорками мышц, и думала: «Блять, как же давно я этого хотела». Потом он отстранился, тяжело дыша, и спросил, глядя прямо в глаза: — Ты правда этого хочешь? Потому что если нет, мы можем просто лечь спать, и я никуда не тороплюсь, честно. Я не хочу, чтобы ты потом думала, что я на тебя давил. — Гук, — она взяла его лицо в ладони, чувствуя лёгкую щетину под пальцами. — Я хочу этого с первой секунды, как увидела тебя на той дурацкой вечеринке. Если ты сейчас остановишься, я обижусь на всю жизнь. Так что закрой рот и продолжай. Он продолжил. Их первый раз был неловким и сладким одновременно. С дрожащими руками, с его «тебе точно удобно?», с паузой, когда он замер на секунду, боясь сделать больно. А потом она лежала на его узком диване, накрытая пледом, а он водил пальцами по её спине, легко, как по клавишам, и Нари закрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и огромное, чему она пока боялась дать название.

***

Три года пролетели незаметно, но осели в памяти сотней мелочей. Их квартира, двушка на северо-западе Сеула, которую они выбирали вместе, споря о цвете стен и том, куда поставить диван. — Нари, мы не можем купить этот светильник, он стоит как моя зарплата за месяц, — говорил Чонгук, глядя на неё с мольбой. — А я не могу жить в квартире с голой лампочкой, Гук, у меня детская травма, связанная с плохим освещением, ты что, хочешь, чтобы я мучилась всю жизнь? — парировала она, и он сдавался, потому что с ней было невозможно спорить, когда она смотрела вот так с прищуром, чуть наклонив голову, как будто он был не прав по определению. Кухня стала их гордостью: остров с мраморной столешницей, за которым они пили кофе по утрам, глядя друг на друга. — Ты сегодня какая-то сонная, — говорил он, протягивая ей чашку. — Может, хватит сидеть в телефоне до двух ночи? — А может, ты перестанешь мне указывать, когда мне спать? — она делала глоток и жмурилась от удовольствия. — Ты мой парень, а не папа. И вообще, сам вчера смотрел футбол до трёх, так что не надо. — Футбол это другое, это спорт, это расширяет кругозор. — А мой ютуб про косметику, по-твоему, не расширяет? Я, между прочим, теперь знаю, чем праймер отличается от базы, и могу научить тебя, если хочешь. Он закатывал глаза, но целовал её в лоб и шёл на работу. Гостиная встречала их большим диваном, на котором они помещались даже лёжа, правда плотно прижавшись друг к другу. — Гук, ты опять занял весь диван, сдвинься, — ворчала она, толкая его в бок. — А ты опять холодная как лёд, иди сюда грейся, — отвечал он, притягивая её к себе. У стены стояло большое зеркало в полный рост, о которое Нари спотыкалась каждое утро. — Я когда-нибудь расшибу себе нос об это зеркало, и это будет на твоей совести, Чонгук, — предупреждала она. — Тогда мы повесим табличку: «Здесь Ким Нари встретилась со своей гордостью и проиграла», — ржал он, а она швыряла в него подушку. Ванная раздражала её одной деталью: старый кран постоянно капал. Кап-кап-кап, монотонно, особенно ночью. — Чонгук, когда ты уже вызовешь сантехника? — спросила она в сотый раз, стоя в дверях ванной с мокрыми волосами. — Я не могу больше слушать это капанье, оно сводит меня с ума. Я уже начинаю считать капли во сне, и это какой-то ад. — На следующей неделе, — отвечал он, не отрываясь от телефона. — На следующей, я обещаю. — Ты так говоришь уже три недели, Гук. Я серьёзно, если кран не починят, ты будешь спать один. — Ты блефуешь, ты без меня не засыпаешь. — Проверим? Они смотрели друг на друга, и она знала, что он опять отложит. У них были ритуалы. По пятницам он готовил ужин, всегда что-то новое, с кучей ингредиентов и бардаком на столешнице. — Нари, где у нас орегано? — кричал он из кухни. — Ты куда-то его переставила? — В шкафу слева, на полке с пряностями, где он и лежал последние три месяца, Гук, может, запомнишь уже наконец? — А сковорода где? — Там же, где и всегда, — она закатывала глаза, сидя на барном стуле. — Ты специально меня бесишь, да? — Бешу, — он подходил и щипал её за попу, а она шлёпала его полотенцем. — Потому что ты смешно злишься. У тебя нос краснеет. — У меня не краснеет нос, это ты врёшь. — Краснеет, но я люблю тебя такой. По утрам она заваривала ему кофе в медной турке и ставила чашку на его сторону стола. Он просыпался, садился, делал глоток и говорил: — Ты лучшая женщина на свете, Нари, никогда меня не бросай, а то кофе будет некому делать. — Ах, то есть я для тебя просто кофеварка с ногами? — она надувала губы. — Романтик, блять. — Ты для меня всё, но кофе тоже важно, — он целовал её в щёку. — Без кофе я злой, без тебя потерянный. Разница есть? — Есть, ладно, прощаю. Перед сном он целовал её в лоб, каждый вечер, без пропусков. — Спокойной ночи, куколка, — говорил он, утыкаясь носом ей в макушку. — Завтра будет хороший день. — Откуда ты знаешь? — спрашивала она сонно. — Потому что ты в нём будешь. — Фу, какая слащавая пошлость, выключай свет и спи уже. Но внутри всё пело. А когда у неё болела голова или накатывала грусть, она натягивала его серую кофту, мягкую, растянутую на локтях, пропахшую его гелем для душа. Он никогда не комментировал это вслух, но однажды поймал её взгляд в зеркале и сказал: — Знаешь, каждый раз, когда вижу я тебя в моей кофте, чувствую себя так, будто ты меня обнимаешь, даже если я в другой комнате. Это странно? — Странно, — ответила она. — Но мило. Не переставай быть странным, Гук. Но копились и раздражения. Она ненавидела, когда он перебивал её. — Гук, я не договорила, — говорила она, когда он влезал в её рассказ о работе со своим советом. — Ты опять меня перебил, и теперь я забыла, о чём хотела сказать. — Извини, я просто хотел помочь, — оправдывался он. — Помогать надо, когда просят, а не когда тебе вздумается. Это база, Чонгук. Он кивал, но через неделю всё повторялось, и её голос становился всё холоднее. Она ненавидела его «завтра» про кран, которое длилось три недели. Он ненавидел её кружки, грязные, с засохшим кофе, которые она оставляла на тумбочке. — Нари, ну сколько можно? — вздыхал он, убирая их сам. — Это же не сложно отнести в раковину. — А ещё не сложно починить кран, — огрызалась она. — Мы оба можем быть упрямыми, Гук, вопрос, кто первый сдастся. Он закатывал глаза, она бурчала себе под нос «вечно ты со своими кружками, как будто мир рухнет, если она постоит ещё час». И это бурчание бесило его сильнее всего. Но они терпели. Проглатывали. Улыбались. До того самого вечера. Та пятница была адом для обоих. Нари пришла с работы уставшая до дрожи, начальница на больничном, проект горит, таблицы не сходятся. Чонгук злой как черт: на стройке залили пол не тем составом, подрядчик врёт, бюджет трещит по швам. Она сидела на диване в его серой кофте, листала телефон, он зашёл, бросил ключи в миску (не попал), прошёл на кухню и открыл пиво. — Нари, ты не можешь мыть эту грёбаную сковороду сразу, как приготовила и поела? — спросил он с порога, и в его голосе звенело раздражение, накопившееся за день. Нари подняла голову, чувствуя, как в груди закипает что-то тёмное и колючее. Она встала, прошлёпала босиком на кухню и сказала, стараясь быть ровной, но голос всё равно дрожал: — А ты, Чонгук, не мог бы не забывать про то, о чём я тебя прошу, уже в четвёртый раз? Кран у нас течёт три недели, Гук. Три. Недели. Я устала просыпаться от этого капанья и просить тебя вызвать мастера, потому что сама я, знаешь, тоже работаю и не обязана тащить весь быт одна. Что, сложно запомнить? Или мои слова для тебя пустой звук? Сколько мн.. — Вот, блять, опять ты начинаешь, Нари, — перебил он, и она вздрогнула от этого «опять». — У меня в башке сотня дел, я тащу эту стройку на себе, там залив поломался, подрядчик херню несёт, бюджет надо пересчитывать, а ты мне ещё про какой-то чёртов кран начинаешь, как будто это конец света. Может, хватит уже? Она посмотрела на него в упор. На его хмурые брови, на сжатые губы, на то, как он сжимает банку, будто хочет раздавить её голыми руками. И сказала тихо, но каждое слово повисло в воздухе, как приговор: — Не перебивай меня, Чонгук. Слышишь? Не смей меня перебивать. Вечно ты перебиваешь, вечно не даёшь мне слова сказать, как будто то, что я говорю, не имеет никакого значения. Я говорю о том, что мне важно, а ты делаешь вид, что это херня, и переключаешься на свои великие стройки. А у меня, знаешь, тоже был хреновый день. У меня проект горит, начальница в больнице, клиенты звонят в десятом часу вечера, и я хочу прийти домой и просто чтобы меня обняли, а не воевали из-за грязной сковороды. Это так сложно понять? Чонгук поставил банку на стол с глухим стуком, от чего пиво плеснулось через край. Его лицо стало холодным. — Не слышу тебя? Серьёзно? — спросил он, и его голос вибрировал на грани срыва. — Я каждый день встаю в шесть утра, чтобы у нас было всё нормально, чтобы ты могла себе позволить не париться о деньгах и покупать свои дурацкие крема. Я тащу эту стройку на своём горбу, потому что если я свалю, то у нас не будет ни хрена, ни денег на ипотеку, ни еды, ни отпуска. А ты мне говоришь, что я тебя не слышу? Ты хоть раз спросила, как у меня дела, прежде чем начать про свой сраный кран? Она хотела ответить, но он опять перебил. — Да пофиг на этот кран, Нари, понимаешь? Пофиг! Потому что есть вещи поважнее. Ты вечно недовольна, вечно тебе что-то не так. То кран, то я дышу слишком громко, то перебиваю, то ещё что-то. С тобой невозможно разговаривать, потому что любая мелочь превращается в трагедию, и я не знаю, как тебе угодить, сколько бы ни пытался. Может, тебе вообще никто не нужен? Может, ты просто ищешь повод, чтобы вечно ныть? Она смотрела на него и чувствовала, как внутри всё обрывается. Как в горле встаёт ком, как по щекам, если она сейчас не сдержится, потекут слёзы. И сказала не громко, почти шёпотом, но каждое слово упало между ними камнем. — Тогда не живи со мной, Чон Чонгук. Если со мной так невозможно, если я такая невыносимая, если мои проблемы это херня, то зачем ты здесь? Иди туда, где будет легче, раз со мной так тяжело. Она сама не знала, зачем сказала это. Слова вылетели быстрее, чем она успела подумать. Чонгук замер, в его глазах мелькнуло что-то растерянное, почти испуганное. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом поджал губы, отвернулся и вышел из кухни. Не хлопнул дверью, не выругался, просто ушёл в гостиную. Она слышала, как он достал из шкафа плед и подушку, как тяжело опустился на диван, как выключил свет. Она осталась одна на кухне, босиком на холодном полу, глядя на сковороду, на чашку с остывшим чаем, на кран, который продолжал капать, и думала: «Подойди. Скажи хоть слово, я разревусь но всё прощу. Пожалуйста, просто подойди». Но... он не подошёл.

***

Они не разговаривали целую неделю. Он спал в гостиной, она в спальне. По ночам она слышала, как скрипел диван, он тоже не спал. Она лежала, смотрела в потолок и думала: «Ну почему мы оба такие упрямые? Почему не можем просто сделать шаг?» Днём он ходил потерянный, грустный, на работе его рассеянность замечали все. Она делала всё как обычно. Готовила, убирала, стирала. Но не улыбалась ему, не целовала, не трогала. Она ждала извинений первыми, а он, наверное, ждал того же. Намёки были. На третий день он оставил на её подушке конфету, её любимую, с солёной карамелью. Она съела её, облизнув пальцы, и подумала: «Спасибо, придурок. Но это не считается». И не сказала ему ни слова. На четвёртый день она надела его серую кофту, вышла на кухню заварить чай. Чонгук сидел за столом, поднял голову, посмотрел на неё и... ничего не сказал. Только сжал челюсть так, что желваки заходили. Она ждала, но он промолчал. На пятый день он начал ставить джаз, её любимый плейлист, с фортепиано и контрабасом. Музыка лилась по всей квартире, и Нари не выключала её, хотя могла. Она слушала и думала: «Ты помнишь. Ты всё помнишь. Почему же ты просто не подойдёшь?» Они ходили по дому, как две планеты по разным орбитам, чувствуя притяжение, но делая вид, что ничего не происходит. До того самого вечера, когда календарь напомнил им, что сегодня их третья годовщина.

***

Вечер навалился на квартиру как-то незаметно, будто кто-то за окном медленно выкрутил яркость неба на ноль, и теперь в гостиной сгущались липкие сумерки, которые Нари даже не подумала разгонять, потому что зажигать свет значило бы признать, что сегодня не просто очередной день, а дата, которая требует внимания, а она не была готова даже смотреть в сторону календаря. Она сидела на диване, поджав под себя босые ноги и натянув его серую кофту до самых колен. В руке замер телефон, экран давно погас, но она продолжала водить по нему пальцем, делая вид, что читает что-то супер важное, хотя деле просто смотрела в одну точку и ждала. Каждый звук в подъезде заставлял сердце пропускать удар, но каждый раз оказывалось, что сосед сверху просто швырнул мусорное ведро, или кто-то хлопнул дверью на лестничной клетке, и она снова возвращалась к своему пустому экрану, сжимая зубы так сильно, что ныли челюсти. Когда ключ повернулся в замке, сначала один грубый оборот, потом второй, и дверь открылась с тем самым протяжным скрипом, Нари почувствовала, как где-то под рёбрами всё оборвалось и застыло в ожидании. Она не подняла головы, даже не шелохнулась, только пальцы сильнее сжали корпус телефона, до белых костяшек. Краем глаза она уловила его силуэт в прихожей. Как он скинул куртку на вешалку даже не попав на крючок, как поставил на пол что-то объёмное, судя по коробке это был торт, и как в другой руке держал букет. Белые пионы, её любимые. Она узнала их по шелесту листьев и по тому, как он аккуратно, почти нежно, поставил их в вазу на кухне, и от этой нежности в её груди поднялась такая волна злости, что захотелось встать и швырнуть этот букет об стену. Потому что если он помнит, какие цветы она любит, если он специально пошёл и купил их в день годовщины, то почему, блять, он не мог подойти за всю эту неделю? Почему он спал на этом грёбаном диване и молчал, как рыба об лёд? Он всё делал специально громко. Гремел посудой, когда искал вазу, хлопал дверцей шкафчика, шуршал крафтом, двигал стулья на кухне. Каждое его движение было рассчитано на то, чтобы она услышала и поняла: он здесь, он что-то делает, он ждёт реакции. Но она не дала ему этой реакции, она продолжала сидеть, уткнувшись в тёмный экран, делая вид, что её абсолютно не волнует ни его присутствие, ни цветы, ни торт, который он с таким грохотом поставил на кухонный остров. Потом он включил музыку. Джаз, тот самый, лёгкий, с фортепиано и контрабасом, который она всегда ставила, когда хотела расслабиться. Звуки поплыли по комнате, мягкие, обволакивающие, и Нари почувствовала, как у неё засосало под ложечкой от того, что он помнит. Но она не сдалась. Она только сильнее сжала телефон и сделала вид, что музыка, просто шум за окном, не больше. Он танцевал. Она не смотрела на него, честно пыталась не смотреть, но краем глаза всё равно видела, как он двигается посреди гостиной, закрыв глаза, покачивая бёдрами в такт мелодии, такой расслабленный и наглый, будто между ними ничего не произошло. Это бесило её до зубного скрежета. Как у него хватает наглости танцевать, когда они уже семь дней не разговаривают? Когда она спит одна, а он ворочается на диване? Когда каждый из них делает вид, что другого не существует? Она вцепилась пальцами в край дивана и заставила себя смотреть в окно, где уже зажглись жёлтые квадраты фонарей, и думала: «Просто не смотри на него. Просто не поддавайся». Чонгук подошёл. Она услышала его шаги сначала по паркету, потом по ковру, который заглушал звук, но она всё равно знала, что он уже рядом, потому что воздух стал тяжелее, а по спине пробежали мурашки. Ладонью вверх, он протянул ей руку, якобы приглашая. Гук просто стоял, молчал и смотрел на неё. Она чувствовала его взгляд на своей макушке, на щеке, на шее, и от этого хотелось или зарыдать, или ударить его. Она отвернулась резко, почти с вызовом, повернула голову к окну, сжала челюсть, сглотнула горький ком в горле. — Убери руку, — сказала она, не глядя на него, и её голос прозвучал глухо, как из-под воды. Он не убрал, продолжил стоять ещё несколько секунд, потом вздохнул, тяжело, с каким-то надрывом, и выключил музыку одним касанием телефона. Тишина в квартире стала оглушающей. Чонгук сел рядом с ней на диван, так близко, что она чувствовала тепло его тела через ткань кофты, и от этого близкого тепла её затошнило. Взял её за руку, просто накрыл её пальцы своей ладонью, большой, шершавой, горячей, а она отдёрнула руку, как от удара током. — Не смей меня трогать, — выплюнула она, всё ещё не глядя на него. В её голосе звенела такая ненависть, что она сама испугалась. Он взял её руку снова. На этот раз крепче, сжал запястье так, что она не могла вырваться, не сделав резкое движение, которое выглядело бы по-идиотски. Она замерла, чувствуя, как его пальцы впиваются в её кожу, и внутри всё закипело: злость, обида, желание сделать ему больно так же, как он сделал ей. — Отпусти, Чонгук. Я сказала отпусти меня, блять. Ты не слышишь? — Нет, — сказал он, и его голос был низким и холодным, почти чужим. — Не отпущу. Сколько можно уже? Ты неделю молчишь, я неделю молчу, и это бесит. Давай просто поругаемся нормально, как люди, а не будем делать вид, что мы в гребаном театре. Она развернулась к нему резко, так, что хрустнула шея, и посмотрела прямо в глаза. В его глазах не было ни капли тепла, только усталость, злость и какая-то дикая решимость. — Ты хочешь поругаться? Серьёзно? — она усмехнулась, и улыбка получилась кривой и злой. — Ты считаешь, что мы мало ругались? Ты считаешь, что эта неделя молчания была недостаточно красноречивой? Или тебе нужно, чтобы я ещё раз повторила, какой ты эгоистичный мудак, который ни хрена не замечает вокруг себя, пока ему самому не станет плохо? — О, давай, начинай, — он отпустил её руку, но не отодвинулся, наоборот, наклонился ближе, и его голос стал громче. — Расскажи мне, какой я мудак. Расскажи, как я не чинил этот долбаный кран, который капает у тебя в голове, и как я перебивал тебя, когда ты говорила о своей работе. Я всё это уже слышал, Нари. Ты можешь придумать что-то новое? — А тебе нужно что-то новое? — она повысила голос, чувствуя, как внутри разгорается огонь, который она сдерживала семь дней. — Тебе мало того, что ты забыл про все мои просьбы? Тебе мало того, что ты сказал мне, что со мной невозможно, что я вечно недовольна, что я превращаю всё в трагедию? Тебе нужно, чтобы я ещё и список составила? С письменными доказательствами и диаграммами, чтобы до тебя дошло? — А ты не превращаешь? — он тоже повысил голос, и в его интонации прорезалась та самая грубость. — Ты посмотри на себя, Нари! Кран течёт, не купил сок. Это всё, блять, проблемы? Это уровень вселенской катастрофы, чтобы не разговаривать со мной неделю? Чтобы спать в разных комнатах, как чужие люди? — А ты считаешь, что это просто мелочи? — она вскочила с дивана, не выдержав больше сидеть, и он встал следом за ней. — Ты считаешь, что если я прошу тебя о чём-то раз, два, три, и ты игнорируешь, то это мелочь? А когда ты перебиваешь меня каждый раз, когда я пытаюсь сказать, что мне важно, это мелочь? А если после тяжёлого дня я хочу, чтобы меня обняли, а вместо этого получаю срач из-за грязной сковороды, это тоже мелочь? — А мои проблемы ты когда-нибудь замечала? — он шагнул к ней, и его лицо было в нескольких сантиметрах от её. — Я работаю по двенадцать часов, Нари. У меня на стройке всё горит к хуям, подрядчики воруют материалы, рабочие пьют на объекте, а я должен за всем следить и нести ответственность. Я прихожу домой уставший, как собака, и единственное, чего я хочу, это тишина и чтобы меня не пилили по мелочам. А ты начинаешь: «кран, сковорода, сок, перебиваешь». И когда я сказал, что с тобой невозможно, я имел в виду именно это. Потому что ты не умеешь выбирать время. Тебе всегда нужно всё и сразу. — Ах, это я не умею выбирать время? — она вцепилась пальцами в подлокотник дивана, чтобы не броситься на него. — Ты вообще меня слышишь? Ты слышишь, что я говорю? Я говорю о том, что мне больно, а ты переводишь на свои стройки. Я говорю о том, что мы отдаляемся, а ты говоришь, что я пилю. Ты вообще способен услышать не себя, а кого-то другого? — А ты способна не ныть? — он почти кричал, и его голос срывался на хрип. — Ты способна хоть раз сказать: «Гук, у меня был хреновый день, давай просто посидим молча, а завтра разберёмся»? Нет, тебе обязательно нужно устроить сцену. Тебе обязательно нужно, чтобы всё было по-твоему, и чтобы я признал себя виноватым во всех грехах мира. — В своих грехах ты сам разбирайся, Чонгук, — она развернулась и пошла на кухню, потому что больше не могла стоять в одном месте, ноги несли её сами, сердце колотилось где-то в горле, и каждое его слово било по нервам, как молот. — Я не собираюсь просить тебя о внимании. Если ты считаешь, что я ною, иди к той, кто не ноет. Иди к кому-нибудь, кто будет молча терпеть твоё перебивание, твои забытые просьбы, твоё «потом» которое длится три недели. Я на это не подписывалась. — А я подписывался на то, что ты будешь швыряться словами «уходи, не живи со мной» каждый раз, когда тебе что-то не нравится? — он пошёл за ней, и его шаги гремели по паркету. — Ты думаешь, это нормально? Говорить такое человеку, который, блять, всё для тебя делает? Я ради тебя, Нари, горы свернуть готов, но когда ты говоришь «уходи», у меня руки опускаются. Зачем тогда всё это? Зачем мы вообще вместе, если ты готова меня вышвырнуть при первой серьёзной ссоре? Она оказалась на кухне, схватилась за край столешницы, чувствуя холод мрамора под пальцами, и развернулась к нему лицом. Он стоял в проёме двери, тяжело дыша, его футболка прилипла к груди, на лбу выступили капли пота. — А зачем мы вместе, если ты меня не слышишь? — закричала она, и слёзы наконец потекли по щекам, но она даже не пыталась их вытирать. — Зачем, Чонгук? Чтобы я каждое утро варила тебе кофе, а ты уходил на работу, даже не поцеловав меня? Чтобы я засыпала одна, пока ты на диване смотришь в потолок? Чтобы мы трахались раз в месяц, когда тебе захочется, и делали вид, что у нас всё отлично? Это ты называешь отношениями? — А что ты называешь отношениями? — он шагнул в кухню, и его голос стал ещё громче. — Вечные скандалы из-за того, что я не донёс кружку до раковины? Ультиматумы и манипуляции? Ты думаешь, это нормально, карать меня молчанием за то, что я забыл купить сок? Я не идеальный, Нари, но и ты не подарок. Ты думаешь, мне нравится, когда ты бурчишь себе под нос, вместо того чтобы сказать прямо? Или когда ты надеваешь мою кофту и ждёшь, что я догадаюсь? Я не экстрасенс, блять! — Я и не прошу тебя быть экстрасенсом! — она ударила ладонью по столешнице, и боль от удара отдалась в запястье, но она даже не заметила. — Я прошу тебя просто СЛЫШАТЬ меня. Когда я говорю «Гук, мне больно» не отвечать «у меня тоже дела». Когда я говорю «Давай поговорим», не отмахиваться. Когда я прошу починить кран в четвёртый раз не обещать «на следующей неделе». Это так сложно? Это запредельный уровень требований? — А тебе не приходило в голову, что у меня на следующей неделе тоже не будет времени? — он подошёл к ней почти вплотную, и его голос вибрировал от злости. — Что у меня работа, Нари, от которой зависит, сможем ли мы платить за эту квартиру, есть ли у нас деньги на отпуск, на твои дурацкие крема и мои виниловые пластинки? Может, мне всё бросить и стать твоим личным сантехником? Пойти работать в жэк, чтобы нравиться тебе? — Не надо мне ничего бросать! — она почти плакала, но в голосе всё равно была злость, такая же сильная, как и боль. — Просто признай, что ты виноват, хотя бы в том, что перебиваешь меня! Просто скажи: «Нари, извини, я был неправ, я постараюсь». И я бы уже давно всё простила! Но ты не можешь этого сделать, потому что тебе проще сделать вид, что ничего не произошло, чем признать свою ошибку! — А ты можешь признать свою? — он встал прямо перед ней, и его глаза горели. — Ты можешь сказать, что тоже не права, когда молчишь неделю и ждёшь, пока я приползу на коленях? Ты можешь сказать, что швыряться словами «уходи» это хуёво, даже если ты зла? Или ты у нас всегда белая и пушистая, а я один мудак? Она смотрела на него, и внутри неё всё клокотало от обиды, от злости, от его близости, от того, что он пах так, как всегда, от того, что она скучала по этому запаху до тошноты. Она хотела ударить его. Она хотела поцеловать его. Она хотела разбить что-нибудь о его голову и одновременно упасть в его объятия. И эта двойственность разрывала её изнутри, заставляла её слова быть резкими, а голос срываться на крик. — Я была права, когда сказала «уходи»! — выкрикнула она, но даже сама не поверила своим словам. — Потому что если человек не меняется, если он не слышит, если ему плевать зачем он нужен? Зачем мне такой парень, Чонгук, который не может даже посмотреть мне в глаза и сказать, что он меня слышит? — А я тебя слышу! — он ударил кулаком по стене рядом с её головой, и она вздрогнула, но не от страха, а от того, что этот удар выбил из него последние тормоза. — Я слышу, что ты хочешь, чтобы я был идеальным, но я не буду, Нари! Я буду перебивать, я буду забывать, я буду иногда вести себя как мудак. И если ты не готова это принять, может... может ты права, и нам не по пути? Она замерла. Его слова ударили сильнее, чем любой крик, потому что в них было столько отчаяния, что она на секунду забыла, о чём они спорили. Она смотрела на его кулак, прижатый к стене, на его сжатые зубы, на его глаза, в которых больше не было злости, была только усталость и боль, такая же, как у неё. И вдруг они оба замолчали. Резко, как будто кто-то выключил звук. Тишина упала на них, тяжёлая, звенящая, прерываемая только их сбившимся дыханием. Она стояла, прижавшись спиной к столешнице, Чонгук в сантиметре от неё, всё ещё не опуская руки. Их взгляды встретились, и Нари увидела в его глазах что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. Не злость. Не ненависть. Что-то дикое, то, что не выразить словами. Он смотрел на неё. Она смотрела на него. И в этой тишине воздух между ними стал плотным, как перед грозой. — Нахер всё. Прошептал он и подлетев к ней ближе поцеловал её. Грубо, жестко, впиваясь в её губы так, будто хотел выжечь из себя всю эту неделю, всю боль, все крики. Его рука вцепилась в её затылок, пальцы запутались в волосах, а вторая рука сжала её талию, прижимая к себе так сильно, что она почти не могла дышать. Он целовал её голодно, жадно, с каким-то отчаянием, кусая её нижнюю губу, не давая ей отстраниться, не спрашивая разрешения. И она ответила не задумываясь, не сопротивляясь, потому что это было именно то, чего она ждала. Её пальцы вцепились в его футболку, притягивая его ещё ближе, ещё сильнее. Она застонала ему в рот глухо, с надрывом, чувствуя, как его язык врывается в её рот, как его дыхание смешивается с её, как всё, что было между ними, ссоры, молчание, обиды, сгорает в одном этом поцелуе. Поцелуй становился только злее, отчаяннее. Нари чувствовала, как её губы горят от его укусов, как язык врывается в рот без спроса, без нежности, как будто он не целовал её, а брал штурмом, вымещая всю злость, все обиды, все бессонные ночи на этой кухне. Она не собиралась уступать, вцепилась пальцами в его волосы, потянула так, чтобы ему было больно, и сама укусила его за нижнюю губу, почти до крови, чувствуя, как он выдыхает сквозь зубы что-то неразборчивое, похожее на стон или ругательство. Его руки уже были у неё под кофтой, пальцы сжали её грудь, грубо, без подготовки, она не застонала, а скорее выдохнула с каким-то злым облегчением, потому что это было именно то, чего она хотела, без жалости, без «ты уверена», просто желание, которое они оба копили семь дней и которое сейчас вырывалось наружу, как вода из прорванной плотины. — Только попробуй остановиться, Гук, — прошептала она ему в губы, тяжело дыша. — А кто говорит про паузы? — ответил он с рычанием в голосе, от которого у Нари подкосились колени. — Я неделю не трогал тебя не потому, что не хотел, а потому что боялся, что придушу в первую же ночь. Но сейчас мне уже всё равно. Ты хотела внимания, Нари? Получишь, всё, что накопилось. Он отстранился на секунду, только для того, чтобы одним движением включить свет над столешницей, и кухню залил приглушённый желтоватый полумрак, в котором её кожа казалась ещё бледнее, а его глаза ещё темнее. Нари почувствовала холод мраморной столешницы, когда он подхватил её под ягодицы и усадил прямо на край, даже не спросив, удобно ли ей. Холод пробрал до костей, она вздрогнула, сжала его плечи сильнее, но не отодвинулась. Наоборот, развела ноги шире, притягивая его ближе. — Блять, холодно, — выдохнула она, и он усмехнулся. — Терпи, — сказал он, и это слово прозвучало почти как приказ. — Тебе же нравится жаловаться, что я слишком мягкий. Вот тебе, не мягкий. Довольна? Она хотела ответить что-то колкое, типа «мечтай дальше», но он не дал ей сказать, стянул кофту через её голову одним резким движением, ткань проехалась по лицу, спутала волосы. Она осталась сидеть перед ним абсолютно голая, чувствуя, как воздух касается её груди, сосков, которые уже затвердели от холода и возбуждения. Его взгляд скользнул по её телу, такой тяжёлый, что, казалось, его можно было потрогать рукой, и Нари не выдержала, сама потянулась к его джинсам, расстёгивая пуговицу, молнию, помогая ему вытащить руки из рукавов его же футболки, которая летела на пол вместе с её кофтой. — И что ты стоишь? — спросила она, обхватив рукой его член через трусы, почувствовала, какой он твёрдый, горячий, какой огромный, и внутри у неё всё сжалось от предвкушения. Быстрее, Гук. Я не собираюсь сидеть на этом холодном камне полчаса, пока ты будешь изображать из себя нежного любовника. Трахни меня уже, как хотел всю неделю, без этих твоих танцев вокруг. — А может, я хочу, чтобы ты попросила? — он наклонился к её уху, и его дыхание обожгло шею. — Может, я хочу, чтобы ты сказала, как сильно скучала по мне, как тебе было плохо без моего члена, как ты сама трогала себя по ночам, потому что не могла уснуть без меня? Скажи, Нари. Я подожду. — Пошёл ты, — выплюнула она, но её рука уже сама стягивала с него трусы, и член выскочил наружу. — Хочешь услышать, как я плакала в подушку? Хочешь, чтобы я призналась, что кончала с мыслями о тебе, даже когда мы не разговаривали? Да, кончала, доволен? И скучала блять, по всему, по твоему члену, по твоим рукам, по тому, как ты дышишь, когда входишь в меня. Но это не значит, что ты не мудак. Мудак, которого я хочу прямо сейчас. Чонгук открыл коробку с тортом, стоявшую на столешнице рядом с ней, и прежде чем она успела понять, что происходит, его палец зачерпнул крем, белые сливки с карамельными разводами, и мазнул по её ключице, так неожиданно, что она вздрогнула. Крем был холодным, липким, Нари почувствовала, как он плавиться, стекает вниз. Он наклонился и слизнул его широким движением языка, причмокивая громко, как будто это было самое вкусное, что он пробовал в жизни, спустился ниже и прикусил сосок, достаточно сильно, чтобы было больно, отчего Нари застонала, выгнулась, вцепившись пальцами в его плечи. — Твою мать, Гук… — простонала она. Голос сорвался, потому что его язык уже рисовал круги вокруг соска, а пальцы другой руки размазывали крем по её животу. — Ты совсем уже? Это торт на годовщину, придурок, нельзя же просто так… — А я хочу тебя вместе с этим тортом, — прорычал он, не поднимая головы. Его язык спустился ниже, к животу. — Моя девочка должна быть сладкой. Я тебя неделю не пробовал, я уже с ума схожу. Он облизывал её живот медленно, смакуя, иногда покусывая, иногда просто проводя языком от пупка до груди, и каждый раз, когда он приближался к соскам, она выгибалась дугой. Чонгук не торопился, он наслаждался, и её злость только разгоралась от этого. — Прекрати, Гук, — зашипела она, пытаясь притянуть его за волосы к своей груди. — Хватит меня дразнить. Ты что, не хочешь? Или у тебя уже встать не может от этой недели молчания? — А ты проверь, — он оторвался от её живота, его подбородок блестел от крема. — Только не говори потом, что я тебя не предупреждал. Она не стала жаловаться. Нари взяла его член в руку и сама направила к своему входу, чувствуя, как головка касается её влажной кожи, как всё внутри сжимается в ожидании. Он смотрел ей в глаза, такие расширенные, отчего они казались чёрными. — Смотри на меня, — сказал он тихо, но в его голосе был приказ, от которого невозможно было отказаться. — Не закрывай глаза, Нари. И он вошёл. Резко, одним движением, на всю длину. Нари вскрикнула от того, как резко пустота внутри сменилась наполненностью, как он растянул её стенки, как всё тело свело судорогой удовольствия. Она вцепилась ногтями в его спину, оставляя красные полосы, и выдохнула сквозь стиснутые зубы: — Блять, Гук… наконец-то… Он начал двигаться сразу в жёстком темпе, без раскачки, без нежности, просто грубо толкался в неё, каждый толчок отдавался в её позвоночнике, в голове, где все мысли разбивались на куски и собирались заново только для того, чтобы снова рассыпаться. Она чувствовала, как холодная столешница врезается в ягодицы, как его руки сжимают её бёдра, почти отрывая от мрамора, и как он тяжело дышит, нависая над ней, загораживая свет. — Не так быстро, — выдохнула она, потому что внутри всё горело, и она не была уверена, что сможет продержаться ещё чуть-чуть и не кончить, если он продолжит в этом темпе. — Чуть медленнее, Гук, я сейчас… — А я не буду медленнее, — прорычал он, и его толчки стали только глубже и жёстче. — Ты семь дней ждала? Вот и терпи теперь. Я тоже ждал, тоже хотел. И я не собираюсь тебя жалеть, потому что ты не жалела меня, когда молчала, когда надевала мою кофту и делала вид, что меня не существует. — Я надевала её, потому что скучала, придурок! — закричала она, и её голос сорвался на стон, когда он попал в самую чувствительную точку. — Я хотела, чтобы ты подошёл, чтобы снял с меня эту кофту, как сейчас, чтобы трахнул меня прямо в ней, а не спал на диване, как последний идиот! — А почему ты сама не подошла? — он наклонился к её лицу, и его губы почти касались её губ, но он не целовал, только тяжело дышал. — Почему ты ждала, что я приду? Ты тоже могла прийти, Нари. Могла сесть на меня сверху и взять то, что хотела. Но нет, ты решила играть в гордую принцессу. — Заткнись, Гук, — прошептала она и сама не узнала свой голос. — Просто заткнись и поцелуй меня, блять. Она сама потянулась к его губам, перекрывая ему рот поцелуем, грубым, жадным, с языком и Чонгук сразу застонал ей в рот, ускоряясь ещё сильнее, вбиваясь в неё так, что столешница сдвигалась при каждом толчке. Её бёдра уже горели от того, как он их сжимал, его пальцы наверняка оставят синяки, но ей было всё равно. Она чувствовала только, как внутри нарастает что-то огромное, горячее, неизбежное, как волна перед цунами. Он оторвался от её губ, чтобы спросить, и его голос был почти нечеловеческим — низким, с хрипотцой, с чем-то отчаянным. — Скучала по мне, Нари? — спросил он, и его толчки стали ещё глубже, ещё резче. — Скучала по моему члену? Говори, я хочу слышать. — По тебе, — выдохнула она, чувствуя, как слёзы от натяжения текут по щекам. — По тебе скучала, придурок. По твоему члену, по твоим рукам, по тому, как ты пахнешь. Я скучала по всему, даже по тому, как ты перебиваешь меня, когда я говорю. Скучала... господи просто… не останавливайся, пожалуйста, Гук, не останавливайся. Он ускорился, и Нари поняла, что ещё немного и она кончит, чувствовала что внутри неё всё сжимается вокруг него, пульсирует, требует завершения. — Моя девочка, — прорычал он. — Скажи это. Скажи, что ты моя. Сейчас же. — Твоя, — закричала она, потому что больше не могла сдерживаться, потому что волна накрыла её с головой, тело выгнулось дугой, и она кончила громко, с матом, с всхлипами, вцепившись в его плечи. — Твоя, блять, да, твоя, твоя… Она чувствовала, как её мышцы пульсируют вокруг его члена, как он продолжает двигаться, не останавливаясь, даже когда её тело сотрясают спазмы удовольствия, даже когда она уже не может ни стонать, ни говорить, только тихо поскуливает, уткнувшись лицом в его шею. Чонгук замер, тяжело дыша, прижавшись лбом к её плечу. Долгое время они стояли так молча. Слышно было только их сбитое дыхание и капающий кран. Нари подняла голову, посмотрела на него, и в её глазах уже не было той злости, только лёгкая усталость и что-то тёплое, что она не хотела показывать. Она поцеловала его, на этот раз мягко, почти нежно, провела рукой по его мокрым волосам. — Я в душ, — сказала она тихо, спрыгивая со столешницы и чувствуя, как ноги дрожат и как из неё всё ещё вытекает её собственная смазка. — Мне надо… привести себя в порядок. Он не ответил. Чонгук стоял, опираясь руками о мрамор, смотрел, как она идёт к двери голая и с красными следами его пальцев на бёдрах. Коробка с тортом была наполовину размазана, крем застывал на столешнице и на его пальцах. Чонгук облизал их медленно, убирая сливки и карамель, чувствуя сладкий привкус, смешанный с запахом её кожи, который всё ещё оставался на его губах. Он подумал о том, как она кончала, как её тело выгибалось под ним, как она кричала, что она его, и понял, что ему мало. Что он хочет больше. Гораздо больше. Он посмотрел в сторону ванной, откуда уже доносился шум воды, и почувствовал, как член снова наливается тяжестью. В ванной Нари включила воду, не зажигая свет только тусклый свет из коридора падал на кафель и на её отражение в зеркале. Она смотрела на себя: раскрасневшуюся, с опухшими от поцелуев губами, с красными полосами на бёдрах, с остатками крема на груди, который она не заметила. Она всё ещё дулась, не так сильно конечно, как час назад, но внутри ещё бурлила обида, смешанная с удовлетворением. Она плеснула водой в лицо, провела руками по волосам и вздохнула. Нари услышала его шаги, тяжёлые, уверенные, приближающиеся к двери ванной и замерла, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее. Она подняла глаза на зеркало и увидела отражение Чонгука. Он стоял в дверях, обнажённый, с горящим взглядом, с членом, который был всё ещё твёрдым. Его губы были припухшими от её поцелуев, на шее виднелись красные следы от её ногтей, и он не говорил ни слова, просто смотрел, как она смотрит на него, и в этом молчании было столько напряжения, что воздух в ванной, казалось, стал плотным и тяжёлым. — Мы не закончили, — сказал он наконец, и его голос прозвучал глухо, почти зловеще в этой маленькой комнате с кафельными стенами, которые отражали каждый звук. Нари выпрямилась, медленно, чувствуя, как затекли мышцы спины после того, как она вжималась в столешницу на кухне. Она повернулась к нему лицом, и теперь они стояли друг напротив друга. Она знала, что он ждёт её ответа, и внутри неё боролись два желания: послать его к чёрту, чтобы показать, что она не какая-нибудь послушная кукла, или упасть на колени прямо сейчас и сделать то, о чём она думала всю эту неделю, когда трогала себя ночью в пустой спальне. — Гук, давай не сейчас, — сказала она с лёгкой улыбкой, которая должна была изображать нежелание, хотя на самом деле внутри всё кричало от возбуждения. — Может, дадим друг другу перерыв на пять минут? Она сделала шаг к двери, чтобы выйти из ванной, но он перекрыл ей проход, даже не прикоснувшись, просто шагнул вперёд, и ей пришлось отступить назад, пока спина не упёрлась в холодный кафель стены. Чонгук навис над ней, его лицо было в нескольких сантиметрах, и она чувствовала его дыхание. — Ты думаешь, я поверю, что ты больше не хочешь? — спросил он, и его голос стал ниже, от которого у неё мурашки побежали по всему телу. — Я вижу, как ты смотришь на меня, я вижу твои глаза, Нари. Она хотела возразить, хотела сказать что-то о его самоуверенности, о том, что не он решает, чего она хочет, но он не дал ей даже подумать, схватил за плечи, развернул обратно к раковине, прижал спиной к себе и поцеловал в шею сзади, туда, где пульсировала жилка, и у неё перехватило дыхание. Он целовал грубо, с прикусом, с языком, который проводил по её коже. Она почувствовала, как всё тело становится ватным, как подкашиваются колени, как внутри разливается жар, который она так старательно подавляла. Она откинула голову ему на плечо, закрыла глаза и застонала, совсем тихо, сквозь зубы, потому что не хотела показывать, как сильно он на неё действует. Он перебил её. Он снова перебил её, даже не дал сказать то, что она собиралась, просто взял и заставил замолчать поцелуем. И это осознание вдруг ударило в голову острым, возбуждающим, почти болезненным. Она повернула голову, чтобы увидеть его лицо, и прошептала прямо в его губы, чувствуя, как его дыхание смешивается с её: — Ты только что снова меня перебил, Гук. Я хотела сказать, а ты меня даже не дослушал. Тебе не кажется, что мы уже обсуждали эту тему? Или, ты решил, что раз я дала тебе на кухне, то теперь можно не слушать меня вообще? Он усмехнулся с явным вызовом, его пальцы сжали её талию так сильно, что она вздрогнула. — Заткнись, — сказал он. — Если ты продолжишь говорить о том, кто кого перебил, мы проспорим всю ночь, а я сюда не для того пришёл. Она хотела съязвить в ответ, спросить, с чего он взял, что она хочет, чтобы её «затыкали», но он наклонился и поцеловал её глубоко, жадно, язык ворвался в её рот без предупреждения, и она не смогла сопротивляться. Его поцелуй был грубым, почти агрессивным, он кусал её губы, гладил языком по нёбу, и от этого у неё кружилась голова, а мысли разбегались, она забыла о чём хотела спорить. Её руки сами собой обвили его шею, пальцы запутались в его влажных волосах, и она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как его член упирается ей в живот. Он отстранился первым, тяжело дыша, и не сказав ни слова просто взял её за руку и подвёл к ванне. Сел на край, широкий, белый, с коваными лапками, которые она всегда считала старомодными, и развёл ноги, демонстрируя себя. Член стоял твёрдый, налитый кровью, с блестящей головкой, которая влажно поблёскивала в тусклом свете, проникающем из коридора. Он не говорил ни слова, только смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде было столько ожидания, столько уверенности в том, что она не уйдёт, что она сделает то, что он хочет, что Нари почувствовала, как по спине пробежал электрический ток. «Какая же ты самоуверенная сволочь, Гук, — подумала она, опускаясь на колени. — Но, блять, какая же ты сексуальная сволочь. Я сделаю так, чтобы ты забыл, как дышать». Кафель под коленями был ледяным, холод пробрал до костей, и она вздрогнула, прикусив губу. Нари наклонилась вперёд, положила ладони ему на бёдра, чувствуя под пальцами горячую, напряжённую кожу, и подняла голову, чтобы посмотреть на него снизу вверх. В этом взгляде было всё: и злость, и желание, которое она не могла спрятать. Её волосы мокрыми прядями падали на лицо, на щеках горел румянец, губы были припухшими от его поцелуев, и она знала, что сейчас выглядит именно так, как он хотел, уязвимой и одновременно опасной. Он провёл рукой по её голове медленно, от макушки до затылка, пальцы запутались в мокрых прядях, и она почувствовала, как его ладонь нагревает её кожу. — Какая ты у меня понимающая, — сказал он тихо, дрожащим от напряжения голосом. — И послушная девочка. Ты даже не представляешь, как я хотел этого всю неделю, чтобы ты смотрела на меня вот так, снизу, с этими своими горящими глазами. «Понимающая и послушная?» — мысленно возмутилась Нари, выпрямляя спину. «Я тебе сейчас покажу послушную.». Нари опустила глаза на его член, облизнула губы, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения, и наклонилась вперёд. Она взяла его в рот медленно, сначала только головку, проводя языком по кругу, обводя край, где кожа переходит в более тёмную, более чувствительную. Он был солоноватым на вкус, остатки её смазки, остатки крема, его собственный запах, и от этого смешанного вкуса у неё закружилась голова, а между ног стало так влажно, что она почувствовала, как капелька стекает по бедру. Она облизывала головку неторопливо, с причмокиванием, с лёгким прикусом, иногда задерживаясь на самом чувствительном месте и чувствовала, как напрягаются его бёдра под её ладонями. Чонгук выдохнул громко, с каким-то протяжным, почти мученическим стоном, который отдался вибрацией в его теле, и она почувствовала, как его член дёрнулся у неё во рту. — Блять, Нари… — простонал он, и его голос срывался на середине её имени. — Ты делаешь это так, будто хочешь меня убить… продолжай, не останавливайся… Она начала брать глубже, сантиметр за сантиметром, расслабляя горло, привыкая к его размеру, который всегда казался ей огромным, особенно в такой позе. Когда головка коснулась задней стенки глотки, она замерла на секунду, чтобы перевести дыхание, и почувствовала, как он дрожит, как его пальцы вцепились в её волосы, но не для того, чтобы управлять, просто чтобы держаться, чтобы не потерять контроль. Нари подняла глаза на него, Чонгук смотрел на неё сверху вниз, с выражением, в котором смешались боль, блаженство и что-то ещё, похожее на благоговение, и это зрелище наполнило её чувством власти, которое было слаще любого оргазма. Она начала двигаться медленно, ритмично, в такт капающей воде, каждый раз задерживаясь в верхней точке, чтобы провести языком по головке, и каждый раз погружаясь глубже, почти до основания. Она слышала, как он дышит часто, прерывисто, как иногда сглатывает, будто пытается сдержать крик, и как его бёдра напрягаются, когда она касается языком особенно чувствительного места. Она могла бы ускориться, могла бы довести его до оргазма за пару минут, но она не хотела, Нари хотела мучить его, хотела, чтобы он забыл, кто тут главный, и понял, что она не просто послушная девочка, а женщина, которая знает, как сделать ему больно и приятно одновременно. Она оторвалась от него, вытерла губы тыльной стороной ладони и сказала, глядя на него с вызовом: — Ну что, Гук, тебе нравится? Или мне делать медленнее? Или, может, вообще остановиться и оставить тебя с этим стояком? Ты же любишь, когда я тормозжу, да? А я вот сейчас торможу специально, потому что ты заслужил, чтобы тебя помучили. — Чёрт, Нари, не смей останавливаться, — прорычал он. — Ты же не хочешь, чтобы всё закончилось так быстро, правда? Ты хочешь, чтобы я кончил тебе в рот? Давай, детка, продолжай, у меня на тебя большие планы. Она засмеялась тихо, с каким-то злорадством, и снова взяла его в рот, на этот раз быстрее, настойчивее, без этой мучительной медлительности. Она брала глубже, почти до рвотного рефлекса, чувствуя, как член упирается в нёбо, как горло сжимается, как на глаза наворачиваются слёзы от напряжения. Но Нари не отстранилась, она расслабила горло, сделала глубокий вдох через нос и взяла его целиком, так, что его лобок коснулся её губ, а нос уткнулся в его живот. Тот самый приём, который у неё получался не всегда, но сегодня почему-то получился сам собой, потому что она хотела чтобы он потерял контроль так же, как она теряла его всю эту неделю. Чонгук застонал громко, так, что звук, наверное, разнёсся по всей квартире и выкрикнул её имя с растянутой гласной, с каким-то отчаянным, почти детским надрывом. Его бёдра дёрнулись вверх, непроизвольно, насаживая член в её горло ещё глубже, и она не отстранилась, продолжала сосать, облизывать, посасывать, пока он сжимал её волосы так сильно, что было больно. Она чувствовала, как его член пульсирует у неё в горле, как он вот-вот кончит, как напрягаются его яички под её пальцами, и сама чуть не кончила от этого звука, от того, как он произносит её имя голосом, полным боли и наслаждения, от того, как он задыхается, как хватает ртом воздух, как будто она высасывает из него не только сперму, но и все его обиды, всю его злость, всё его одиночество за эту неделю. — Нари, я сейчас… — простонал он, и в его голосе было предупреждение, почти мольба. Но вдруг он резко отстранил её, взял за плечи и оторвал от своего члена. Он тяжело дышал, его глаза были закрыты, грудь ходила ходуном, и Нари подумала, что он борется с собой, чтобы не кончить. Она облизнула губы, чувствуя вкус его смазки, и спросила, всё ещё стоя на коленях на холодном кафеле. — Что, уже хватит, Гук? А я только вошла во вкус. Я могла бы сделать так, чтобы ты кончил мне прямо в горло, и ты бы даже не успел сказать «прости». Но ты, видимо, хочешь чего-то другого. Чего же ты хочешь, а? — Хватит, — выдохнул он, и его голос был глухим. — Хватит, Нари. Иди сюда. Он не ждал, сам подхватил её под мышки, рывком поднял с колен, и в следующую секунду Нари почувствовала, как мир перевернулся, он закинул её на плечо, одной рукой придерживая за ягодицы, второй опираясь о стену. Она повисла вниз головой, голая, мокрая. — Гук, я сейчас упаду! — закричала она, но в её крике не было страха, только возбуждение и смех, который она не могла сдержать, потому что всё происходящее было настолько безумным, что оставалось только смеяться. — Ты хоть спросить мог, прежде чем меня воровать? А если я не хочу никуда идти? Он шлёпнул её по голой заднице звонко, так, что звук разнёсся по коридору. — Твоё согласие было, когда ты добровольно опустилась на колени передо мной и взяла мой член в рот. А теперь помолчи и не дрыгайся. Он вышел из ванной, перешагивая через порог, и понёс её в гостиную, оставляя мокрые следы босых ног на паркете. Он нёс её через всю квартиру, и Нари, вися вверх ногами, смотрела на перевёрнутый мир. Её волосы касались пола, в голове шумело от прилива крови, но она не чувствовала ничего, кроме дикого, животного возбуждения, которое разливалось по телу от того, как сильно он сжимал её ягодицу своей широкой ладонью, впиваясь пальцами в мягкую кожу, оставляя следы, которые будут ныть завтра. В гостиной он не стал церемониться, просто скинул её с плеча, и Нари полетела на диван, на спину, так, что пружины прогнулись под её весом, а подушка, на которой он спал всю неделю, отлетела в сторону. Она даже охнуть не успела, только вскрикнула от неожиданности, и этот крик потонул в его следующем движении. Чонгук уже был между её ног, раздвигал её бёдра грубо, жадно, не спрашивая разрешения, и Нари чувствовала, как его горячие ладони сжимают внутреннюю сторону её бёдер, как пальцы впиваются в нежную кожу, которую никто не трогал целую неделю. Она смотрела на него сверху вниз, его лицо было на уровне её лобка, и он смотрел на неё снизу вверх, на её растрёпанные волосы, на припухшие губы, на грудь, которая тяжело вздымалась от частого дыхания. — Господи, как же ты выглядишь, — выдохнул он. — Ты даже не представляешь, Нари, как я хотел видеть тебя вот такой подо мной, с открытыми ногами, мокрой и готовой. Я представлял это каждую ночь, когда лежал на этом чёртовом диване и слушал, как ты ворочаешься в спальне. Я хотел просто встать, зайти и сделать это. Он развёл её ноги ещё шире, так, что она почувствовала, как воздух касается её влажной киски, как становится прохладно и сразу же жарко, потому что его взгляд был горячее любого огня. Он смотрел на неё пристально, не отрываясь, она видела, как он облизнул губы, как его глаза потемнели, как он медленно, словно пробуя вино, провёл языком по своей верхней губе, смакуя предвкушение. — Блять, Нари, ты даже не представляешь, как я скучал по этому виду, — сказал он, и его голос стал низким, почти мурлыкающим. — По тому, как ты течёшь, как блестишь, как пахнешь. Я вдыхал твой запах с кофты, которую ты носила всю неделю, и у меня стояло так, что я не мог спать. А теперь я смотрю на настоящую, и это в сто раз лучше, чем мои фантазии. Ты такая мокрая, детка. Это всё для меня? Ты уже текла, когда я нёс тебя из ванной? Она хотела ответить что-то дерзкое, но язык не слушался, потому что всё её тело было сосредоточено там, где он сейчас смотрел. Она прикусила губу, чтобы не застонать, и выдавила из себя: — А ты думал, я неделю резиновую куклу трахала? Нет, Гук, я о тебе думала. Каждую ночь. И кончала с мыслями о том, как ты лижешь меня. Но я не собираюсь тебе это говорить, потому что ты и так слишком много о себе мнишь. Доволен? — Нет, — он наклонился ближе, так что его дыхание коснулось её клитора, и она вздрогнула всем телом, выгнулась, вцепившись пальцами в диван. — Я не буду доволен, пока не попробую тебя. Пока не вылижу тебя. Пока ты не кончишь мне в рот и не скажешь, что прощаешь меня за эту неделю. А потом я заставлю тебя просить прощения у меня. Не дожидаясь ответа, он коснулся её и начал лизать. Медленно, сначала просто проводя языком по складкам, от входа до клитора, смакуя, причмокивая, как будто пробовал что-то невероятно вкусное. Нари выгнулась дугой, её пальцы вцепились в его волосы, и она почувствовала, как первый стон вырывается из груди низкий, протяжный, почти жалобный. — Господи, Гук… — простонала она, и её голос сорвался, потому что он попал языком прямо в нужную точку. — Как же хорошо… блять, я забыла, как ты это делаешь… ты даже не представляешь, как я скучала по твоему языку… Чонгук лизал её круговыми движениями, то медленно, то быстро, посасывая клитор, иногда отрываясь, чтобы провести языком по всей длине, собирая смазку, которая текла всё обильнее. Он водил языком по кругу вокруг клитора, потом резко проводил по нему снизу вверх, и Нари вздрагивала, а её ноги сжимали его голову, притягивая ещё ближе. — Ты такая сладкая, Нари, — прорычал он, отрываясь на секунду. — Я забыл, какой у тебя вкус. Ты даже не представляешь, как я хотел этого. Всю эту чертову неделю. Я хотел просто взять тебя и трахнуть языком, но боялся, что ты оттолкнёшь меня. — А я бы оттолкнула, — выдохнула она, чувствуя, как его язык снова входит в неё, как он дразнит её изнутри, и она едва может говорить. — Я бы оттолкнула, потому что хотела, чтобы ты мучился. Но сейчас… сейчас я хочу, чтобы ты не останавливался. Ты слышишь, Гук? Не смей останавливайся. — Не буду, — пообещал он и снова впился в неё языком. Она смотрела на него сверху, на его широкие плечи, на то, как он устроился между её ног, как его руки сжимают её бёдра, раздвигая их ещё шире, чтобы ему было удобнее. — Ты такой красивый, Гук, когда лижешь меня, — сказала она, и её голос дрожал от возбуждения. — У тебя сейчас лицо такое… я не знаю, как описать. Как будто ты молишься на что-то. Как будто ты поклоняешься мне. Он застонал, и вибрация от этого стона пронзила её до самых костей. — Я твой. Весь твой. Я буду поклоняться тебе, сколько ты захочешь. Но сначала дай мне насладиться тобой. Он взял её клитор в рот, посасывая, нежно и грубо одновременно, и когда он добавил к этому движение языком, быстрое, мелкое, как удар током, и Нари закричала. Она закричала на всю квартиру, вцепившись в его волосы и притягивая его ещё ближе, насколько это было возможно. — Да! Твою мать, Гук, ДА! Не останавливайся, блять, прошу тебя, не останавливайся! Он ввёл в неё два пальца грубо, сразу на полную длину, изогнул их внутрь, нащупывая ту самую точку, которая заставляла её сходить с ума, и продолжил работать языком. Нари чувствовала, как что-то огромное нарастает внутри неё, как сжимаются мышцы вокруг его пальцев, как её дыхание становится всё чаще, как она уже не может говорить, только стонать, и когда его пальцы надавили на нужную точку, а язык одновременно сжал клитор, она поняла, что сейчас, сейчас, ещё секунда… А он вдруг остановился. Поднял голову, и его лицо нависло над ней. — Попроси меня, — сказал Чонгук, и в его голосе была такая власть, от которой у неё подкосились колени. — Попроси меня, чтобы я продолжил. Скажи, как сильно ты хочешь, чтобы я довёл тебя до оргазма. Скажи, что ты скучала по этому. Скажи, что без меня ты не можешь кончить так хорошо. — Пожалуйста, Гук, — прошептала она, смотря ему прямо в глаза. — Пожалуйста, продолжай. Я хочу, чтобы ты заставил меня кончить. Только ты можешь сделать это. Только твой язык, твои пальцы. Я умоляю тебя, Гук, я сейчас сойду с ума, если ты не продолжишь. — Умница, — сказал он и снова опустил голову между её ног, и его язык продолжил своё дьявольское движение, а пальцы снова вошли в неё, изогнулись, надавили, и Нари выгнулась так, что почти оторвала спину от дивана. Он вводил пальцы глубже, изгибал их, нажимал на ту самую точку, его язык одновременно вылизывал её клитор, посасывал, обводил кругами. — Прости меня, Нари, — шептал он, не отрываясь от её клитора. — Прости меня за эту неделю, за то, что не подошёл, за то, что был мудаком. Прости, что заставил тебя страдать. Прости, что молчал. Я больше никогда так не сделаю. Ты слышишь? Никогда. Только не молчи со мной больше. Пожалуйста. Она чувствовала, как его голос вибрирует на её коже, как каждое «прости» отдаётся в её клиторе, и это было так пошло и так горячо, что она не выдержала. Она кончила резко, сильно, с криком, в котором смешались и его имя, и маты, и слёзы. Её тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в его волосы с силой, а ноги сжали его голову так, что он не мог дышать. — Я… прощаю тебя, — выдохнула она, когда смогла говорить. — Прощаю, Гук, прощаю… Боже… как же хорошо… Он поднялся над ней, его лицо блестело от её смазки, от слюны. Он не вытерся, наклонился и поцеловал её в губы, глубоко, страстно, так, что она почувствовала свой собственный вкус. Когда он отстранился, его глаза смотрели на неё сверху вниз. Темные, блестящие, полные нежности, которую он не хотел показывать. — Теперь ты должна попросить прощения у меня, — сказал он тихо, и его голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — За эту неделю. За молчание. За то, что не подошла первой. Ты должна сказать мне это, Нари. Она кивнула, всё ещё тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и как между ног пульсирует удовлетворённая, но уже снова готовая к продолжению плоть. Нари не успела ничего сказать, как он уже подхватил её под мышки, рывком поднял с дивана, и она почувствовала, как её мокрое, разгорячённое тело прижимается к его такому же голому, потному, как его руки сжимают её талию силой. Чонгук не сказал ни слова, просто повёл её через гостиную. Она знала, куда он её ведёт, к большому зеркалу у стены, тому самому, о которое она спотыкалась каждое утро. Но сегодня... Сегодня он хотел, чтобы она смотрела. Он развернул её спиной к себе, и она оказалась лицом к зеркалу. В тусклом свете торшера, который стоял в углу, она увидела их отражения: себя, растрёпанную, с красными щеками, с припухшими губами, с мокрыми волосами, прилипшими к шее; и его, огромного, тёмного, с горящими глазами, стоящего у неё за спиной. Его член упирался ей в ягодицы, оставляя влажную дорожку от смазки. — Посмотри на нас, — сказал он, и его голос был низким, спокойным, почти гипнотическим. — Смотри, Нари. Видишь, как мы выглядим? Как будто мы созданы друг для друга. Как будто эта неделя молчания ничего не изменила. И сейчас, я хочу, чтобы ты посмотрела на себя в зеркало и сказала мне, что ты просишь прощения. За то, что заставила меня страдать. За то, что не подошла. За то, что предпочла гордость. Она хотела ответить что-то дерзкое, например, что это он первый не подошёл, что это он сказал «с тобой невозможно», но он не дал ей сказать, он вошёл в неё. Медленно, плавно и Нари почувствовала, как он наполняет её, как внутри становится тесно, жарко. Она застонала тихо, протяжно, и этот стон отразился от стен гостиной, вернулся к ней эхом, и она увидела в зеркале, как выгнулась её спина, как он придерживает её за бёдра, как его пальцы впиваются в её кожу. — Смотри, как ты принимаешь меня, — прорычал Чонгук ей в ухо, и его дыхание обжигало шею. — Смотри, как ты открываешься для меня. Как твоё тело знает меня лучше, чем ты сама. Даже после недели молчания ты всё равно течёшь для меня. Всё равно хочешь меня. Скажи, Нари. Скажи, что хочешь. — Хочу, — выдохнула она наконец. — Хочу, Гук. Хочу тебя. Всегда хочу. Даже когда злюсь, даже когда не разговариваю. Особенно когда не разговариваю. Так что, пожалуйста, не мучай меня, двигайся уже, блять. Он начал двигаться медленно, размеренно, но глубоко, каждый раз выходя почти до конца и снова погружаясь на полную длину. Она видела в зеркале, как его член исчезает в ней, как её тело реагирует на каждое его движение, как напрягаются мышцы живота, как грудь покачивается в такт толчкам. Он смотрел на неё в зеркале, и его глаза были прикованы к её лицу, к тому, как она кусает губу, как закатывает глаза, как её рот приоткрывается в беззвучном стоне. — А теперь проси у меня прощения, — сказал он почти ледяным голосом, а его толчки становились всё глубже и настойчивее. — Ты хотела, чтобы я извинился? Я извинился. Теперь твоя очередь, Нари. Покажи мне, что ты умеешь быть не только гордой, но и честной. Она молчала. Не потому, что не хотела просить, а потому, что ей нравилось, как он останавливается, когда она молчит. Он замер прямо внутри неё, не двигаясь, и она почувствовала, как пульсация его члена отдаётся в её стенках, как её тело требует продолжения, как мышцы сжимаются вокруг него, пытаясь заставить его двигаться. — Ну? — спросил он, и в его голосе появились металлические нотки. — Я жду, Нари. Я не сдвинусь с места, пока ты не скажешь. Мы можем стоять здесь хоть до утра. Хоть до следующей годовщины. Но ты знаешь, что я не уступлю. Проси. — Гук… — прошептала она, и её голос дрожал. — Я прошу прощения. За эту чёртову неделю. За то, что молчала, когда ты оставлял мне конфеты на подушке. За то, что не сказала «спасибо» за джаз. За то, что надевала твою кофту и делала вид, что это ничего не значит. Я прошу прощения за то, что не обняла тебя, когда ты ходил потерянный и грустный. Я тоже была дурой. Я тоже виновата. Прости меня, Гук. Пожалуйста. Он не задвигался, он ждал, и она поняла, что этого мало. Что он хочет большего. И она продолжила, чувствуя, как слова вырываются из неё, как будто прорывают плотину, которую она строила семь дней. — Я люблю тебя, Чонгук, — сказала она, и впервые за эту неделю её голос не дрожал — он был твёрдым, почти спокойным, потому что она знала, что это правда. — Я люблю тебя даже тогда, когда ты меня бесишь. Даже когда ты забываешь про кран. Даже когда перебиваешь. Даже когда говоришь, что со мной невозможно. Просто прости, и пожалуйста... продолжи дви... Он ускорился. Резко, грубо, вбиваясь в неё с такой силой, что она вскрикнула и упёрлась руками в стену, чтобы не упасть, потому что ноги уже не держали. Его хватка на её бёдрах стала стальной, он почти отрывал её от пола при каждом толчке, и она видела в зеркале, как её тело сотрясается от его движений, как грудь подпрыгивает, как его лицо искажается от напряжения. — Моя девочка, — прорычал он, и в этом «моя» было всё: и собственничество, и гордость, и облегчение, и желание, которое он сдерживал всю неделю. — Моя хорошая девочка. Ты простила меня? — Простила, — закричала она, потому что внутри неё снова начала нарастать новая волна оргазма. — Да, Гук, простила, уже давно, с первой минуты, как ты вошёл в квартиру с этими дурацкими пионами. Просто… не останавливайся… я сейчас… Чонгук не останавливался, он ускорился ещё сильнее, она чувствовала, как он близко, как его член пульсирует внутри неё, как он вот-вот кончит, как его дыхание становится прерывистым, как его пальцы впиваются в её бёдра до боли. — Нари, я сейчас… — простонал он, и его голос сорвался на крик. — Я сейчас кончу, блять, я не могу больше… — Нет! — закричала она, и в этом «нет» было столько власти, что он замер. Прямо на середине толчка, с членом, пульсирующим внутри неё, с дрожащими мышцами, с лицом, искажённым от напряжения. — Не сейчас, Гук. Подожди. Не кончай. Я хочу кое-что. Я хочу сделать это сама. Она выскользнула из него быстро, пока он не успел возразить, и он остался стоять у зеркала, тяжело дыша, с членом, который торчал вперёд, твёрдый, блестящий от её смазки, багровый от прилива крови. Нари пошла на кухню. На кухне горел приглушённый свет над столешницей, и коробка с тортом всё ещё стояла там, где они её оставили. Она взяла коробку обеими руками, чувствуя, как холодный картон касается её горячей кожи, и понесла обратно в гостиную, не торопясь, покачивая бёдрами, потому что знала, что он сходит с ума от этого зрелища. Она вернулась к нему, поставила коробку на ковёр прямо у его ног, опустилась на колени, медленно, грациозно, как кошка. Она подняла голову, чтобы посмотреть на него снизу вверх, на его напряжённый живот, на его лицо, искажённое от желания и нетерпения. — Ты кажется хотел торт? — спросила она, и в её голосе было столько игривой злости, что он сглотнул. — Ты его получишь. Но только так, как я хочу. И не смей кончать, пока я не скажу. Понял, Гук? Он кивнул, не в силах говорить. Она улыбнулась криво, с вызовом, и открыла коробку. Торт был изрядно потрёпан, бисквит раскрошился, сливки растеклись, ягоды превратились в кашу, карамель застыла липкими нитями. Но для того, что она задумала, этого было более чем достаточно. Она запустила пальцы в крем и зачерпнула приличную порцию, чувствуя, как липкая масса обволакивает её пальцы. Потом медленно, не отрывая от него глаз, она перенесла руку к его члену и начала намазывать крем, от основания до головки, тщательно, не спеша, как будто покрывала глазурью самый важный десерт в своей жизни. Он зашипел сквозь зубы. — Холодно? — спросила она, не переставая водить пальцами, распределяя крем по всей длине. — Терпи. Ты же хотел сладкого, вот тебе сладкое. А теперь смотри, что я буду делать. Она наклонилась и провела языком по головке, медленно, смакуя, слизывая крем, который смешивался с его смазкой и её слюной. Вкус был безумным: сладкая карамель, кисловатые ягоды, солоноватая горечь его смазки, всё это смешивалось у неё на языке, и она застонала от удовольствия. — Блять, Нари… — простонал он, и его голос сорвался, потому что она снова провела языком, на этот раз по всей длине, снизу вверх, собирая крем. — Это… это жестоко… — А чего ты хотел? — спросила она, отрываясь на секунду, чтобы добавить ещё крема. — Ты хотел, чтобы я была послушной девочкой, которая делает всё, что ты скажешь? Нет, Гук. Сегодня я делаю то, что хочу я. А я хочу вылизать этот торт с твоего члена, а потом взять тебя в рот и заставить кончить. Он сжал челюсть так, что желваки заходили. Нари снова взяла его в рот, на этот раз не медленно, а жадно, заглотив почти половину. Она сосала, облизывала, иногда отрываясь, чтобы добавить ещё крема, пальцем черпала из коробки и намазывала на его член и снова брала в рот, и снова сосала, и снова облизывала. Чонгук стонал громко, не сдерживаясь, его стоны были такими грязными, такими откровенными, что у неё самой внутри всё сжималось от возбуждения. — Ох, Нари, твою мать… — выдохнул он, когда она провела языком по уздечке. — Как ты это делаешь… у тебя язык, блять, волшебный… я сейчас… я сейчас не выдержу… Она посмотрела на него снизу вверх, облизнула губы. — Я хочу, чтобы ты смотрел, как я слизываю этот крем. Как мой язык обводит твою головку. Как я беру тебя в рот целиком. Гук, ты такой вкусный... Она снова взяла его в рот, на этот раз глубоко, почти до рвотного рефлекса, и он зарычал, вцепившись руками в её плечи, но не толкая, не управляя, просто держась, чтобы не упасть. Она работала языком, облизывала, как леденец, а Чонгук дрожал всем телом, его член пульсировал у неё во рту. — Нари, я сейчас… пожалуйста… — простонал он, и в его голосе была мольба, настоящее унижение, которого она добивалась. — Я больше не могу… разреши мне кончить… ну пожалуйста, детка… Она ускорилась, заглатывая его всё глубже, работая языком, посасывая, массируя яички свободной рукой. Он уже не стонал, он всхлипывал, его тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в её волосы так сильно, что было больно, но она не остановилась, она хотела этого, она хотела чувствовать, как он кончает у неё во рту, как заливает её горло своей спермой, смешанной с кремом и карамелью. Он кончил с громким, почти животным рёвом, который разнёсся по всей квартире. Его член дёрнулся несколько раз, и горячая, густая жидкость залила её рот, смешиваясь с остатками крема, а Нари глотала, не отрываясь, чувствуя, как он продолжает кончать, как его тело сотрясается в спазмах, как он едва стоит на ногах. Она проглотила всё до последней капли, облизала головку, собирая остатки, и только потом отстранилась, вытирая губы тыльной стороной ладони. Она посмотрела на него снизу вверх и улыбнулась. — Вот так, Гук, — сказала она. — Теперь точно мир. Чонгук стоял, опираясь на стену у зеркала, тяжело дыша, с закрытыми глазами и с лицом, на котором застыло выражение полного, абсолютного блаженства. Нари смотрела на него снизу вверх, всё ещё стоя на коленях на ковре, и чувствовала, как её губы горят от его вкуса, смешанного с кремом и карамелью, как внутри разливается что-то тёплое и почти нежное. Но вдруг, она почувствовала как внутри поднимается что-то огромное, тёплое, почти пугающее. Слёзы подступили к глазам, и она не стала их сдерживать, они потекли по щекам, смешиваясь с остатками крема, и она почувствовала, как Чонгук садится рядом и прижимает её к себе крепче. — Эй, — сказал он тихо, и его голос дрожал. — Ты чего, Нари? Я тебя чем-то расстроил? У тебя что-то болит? — Я не расстраиваюсь, — всхлипнула она, вытирая слёзы, которые текли всё сильнее. — Я просто… Гук, я так скучала по тебе. Ты даже не представляешь. Каждую секунду этой дурацкой недели. Я ложилась спать и чувствовала, что ты не рядом, и мне было физически больно, как будто у меня оторвали часть тела. Я не хочу больше так. Давай договоримся, что если мы ссоримся, ну, бывает, люди ссорятся, то мы не молчим дольше одного дня, ладно? Потому что я больше не выдержу этого ледяного ада. Я лучше буду на тебя орать, кидаться тарелками, бить посуду, что угодно, только не это молчание, когда ты проходишь мимо и делаешь вид, что меня не существует. Он молчал несколько секунд, она чувствовала, как его сердце колотится где-то у её спины, как его дыхание становится глубже, как он подбирает слова, которые хочет сказать. — Я сам скучал по тебе, — сказал он наконец, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я просыпался ночью, Нари, и трогал твою подушку, а её там не было. И каждый раз надеялся, что это просто сон, что ты сейчас засмеёшься и скажешь: «Гук, ты чего, я же здесь». Но ты была в другой комнате, и между нами была стена, которую я не знал, как разрушить. Я боялся подойти, боялся, что ты оттолкнёшь меня. Думал, что если дам тебе время, ты сама остынешь. Но ты не остывала. И я понял, что время не лечит. Оно только делает больно дольше. Не хочу больше так. Давай, как ты и сказала, если ссоримся, не молчим дольше дня. Хорошо? Обещаешь? Она развернулась к нему, села на колени лицом к нему, обхватила его лицо ладонями. — Обещаю, — сказала она, и её голос сорвался. — Обещаю, Гук. Я люблю тебя. Даже когда ты мудак. Даже когда перебиваешь. Даже когда не чинишь кран. Потому что без тебя я не могу. Прости меня за эту неделю. За то, что я гордая дура, за то, что не обняла тебя первой. Ты же не разлюбил меня за эту неделю? Правда? — Правда, — он прижался лбом к её лбу, и она почувствовала, как его ресницы щекочут её кожу. — Я не могу тебя разлюбить, Нари. Она рассмеялась сквозь слёзы и поцеловала его. Чонгук сразу же ответил на поцелуй мягко, почти бережно, как будто она была хрупкой вещью, которую он боялся разбить. Его руки скользнули по её спине, по голой коже, которая уже успела покрыться мурашками от ночной прохлады, и она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её. — Я тебя тоже люблю, — прошептал он ей в губы, отстраняясь на миллиметр. — Даже когда ты дуешься на меня. Даже когда ты бурчишь себе под нос, вместо того чтобы сказать прямо. Даже когда ты права, а я нет. — Взаимно, — сказала она, и они снова поцеловались. Она оторвалась от него первой, зачерпнула пальцами этот кусок и поднесла к его губам. — Ешь, — сказала она. — Это твоя доля. А я уже наелась. Тобой, в основном. И немного тортом. Он взял её пальцы в рот, облизал крем, прикусил подушечку, и она вскрикнула от неожиданности. — Ты специально меня кусаешь? — возмутилась она, вытирая руку о его грудь. — Вот это благодарность за то, что я тебя накормила? — А ты бы предпочла, чтобы я тебя поцеловал? — спросил он с улыбкой, и его улыбка была такой тёплой, что у неё заныло где-то в груди. — Поцелуй тоже был бы неплох, — сказала она, наклоняясь к нему. — Но сначала... Давай доедим торт?

***

Солнце светило в окна кухни так ярко, что Нари пришлось прищуриться, когда она заваривала кофе в турке. За окном был обычный будний день, люди спешили на работу, машины сигналили в пробке, где-то лаяла собака, но в их квартире было тихо и спокойно, как в отдельном маленьком мире, который они строили три года и который чуть не разрушили за одну глупую неделю молчания. Она насыпала кофе в турку, залила водой, поставила на медленный огонь и прислушалась. Кран не капал. Чонгук, как и обещал, вызвал мастера, который пришёл, поковырялся полчаса, сказал: «Ну и чего вы раньше не вызывали? Там прокладка сгнила полностью». Нари тогда смотрела на Чонгука с таким видом, что он покраснел и начал оправдываться, что забыл, что работа, что некогда. Она не стала спорить, только поцеловала его в щёку и сказала: «Ладно, проехали». Потому что иногда важнее не кто прав, а то, что они снова разговаривают. Она раскладывала завтрак по тарелкам, яичница с беконом, тосты с авокадо, свежевыжатый апельсиновый сок, когда услышала его шаги. Чонгук спускался с кровати, наверное, только что проснулся, и она представила, как он сейчас выглядит: заспанный, с взлохмаченными волосами, с отпечатком подушки на щеке, в одних боксерах, которые сползают с бёдер. Она улыбнулась своим мыслям и уже открыла рот, чтобы крикнуть «Доброе утро!», но не успела, он подошёл сзади, обнял её за талию, прижался к спине и уткнулся носом в её шею. — Доброе утро, — пробормотал он сонным, хриплым голосом, от которого у неё внутри всё переворачивалось, даже спустя три года. — А который час? Я хотел тебя разбудить поцелуями, но ты, как всегда, вскочила ни свет ни заря. Почему ты не можешь просто полежать со мной хотя бы пятнадцать минут? Она засмеялась, чувствуя, как его руки скользят по её животу, как его пальцы играют с тканью её майки. — Потому что, Гук, кто-то должен зарабатывать деньги, пока ты дрыхнешь, — ответила она, переворачивая яичницу лопаткой. — И вообще, ты сам виноват, нечего было вчера ночью устраивать марафон по просмотру аниме, если сегодня тебе на работу к девяти. Я тебя предупреждала, что пора спать, а ты сказал: «Ещё одну серию, и всё». Ты так сказал три раза, между прочим. Не жалуйся теперь. — А ты и не жалуюсь, — он поцеловал её в шею медленно, с причмокиванием, оставляя влажный след. — Я просто констатирую факт: ты невыносима по утрам. Но я тебя всё равно люблю. Даже когда ты не даёшь мне доспать. Даже когда ты... Нари повернулась к нему лицом, обняла за шею и поцеловала коротко, но крепко, чтобы он замолчал. — Я тоже тебя люблю. А теперь садись за стол и ешь, пока я не передумала. Кофе в турке, я его уже сняла с огня, так что он не горький. Тост подрумянился, как ты любишь. И кран, кстати, работает. Я проверила. Спасибо, что вызвал мастера. Я это ценю. Он сел за стол, сонно моргая, и его взгляд упал на кран. — Ну вот, — сказал он с гордостью, откусывая кусок тоста. — Я же говорил, что починю. Ты просто не верила. Я мужчина слова, Нари. Если сказал «починю», значит, починю. Может, не сразу, но починю. Ты же знаешь, я всё делаю основательно. — Да, основательно, — она налила ему кофе, поставила чашку перед ним и села напротив. — Три недели, Чонгук. Это новый рекорд. В следующий раз, если ты так долго будешь собираться, я сама вызову мастера. Но в этот раз прощаю. Потому что ты меня и вчера хорошо оттрахал, я всё ещё под впечатлением. Он поперхнулся кофе, закашлялся. Нари засмеялась, глядя на его красное лицо. — Ты специально, — прохрипел Чонгук, вытирая губы. — Ты знаешь, что это моё слабое место, когда ты говоришь такие вещи, с этим своим невинным лицом. У меня тогда сразу одна мысль в голове, отнести тебя обратно в спальню и не выпускать до обеда. — А что, почему бы и нет, — она отломила кусочек тоста, намазала его кремом и протянула ему через стол. — На, попробуй. Я новый рецепт придумала. Должно быть вкусно. Он наклонился, взял тост губами, прожевал, и его глаза загорелись. — Боже, Нари, это невероятно, — сказал он с набитым ртом. — Ты меня убьёшь когда-нибудь своей едой. Или своим кремом. Или своими шутками про секс за завтраком. Кстати, о креме... Он хитро прищурил глаза, взял её за руку, притянул к себе, макнул палец в банку с кремом, который стоял на столе, и медленно, глядя ей в глаза, намазал тонкую полоску на свою верхнюю губу. — А теперь слижи, — сказал он, и в его голосе снова появилась та самая властная нотка, от которой у неё подкашивались колени. — Если ты такая смелая по утрам, то докажи. Она наклонилась, обхватила его лицо руками и медленно провела языком по его губе, слизывая крем, сладкий и липкий, пахнущий ванилью. Он замер не дыша, и когда она отстранилась, его глаза были тёмными, почти чёрными, как тогда у зеркала. — Ты чертовка, — прошептал он, сглатывая. — Ты знаешь, что ты делаешь, да? Ты делаешь это специально, чтобы я опоздал на работу. — А ты и не против, — она улыбнулась. — Так что не жалуйся. И вообще, у тебя ещё двадцать минут до выхода. Двадцать минут это много. Можно много чего успеть. Например, доесть завтрак. Или, скажем, не доесть завтрак, а съесть что-то более вкусное. Чонгук не стал думать, подхватил её на руки, прямо со стула, и понёс в спальню, оставляя на столе недоеденные тосты, остывающий кофе и открытую банку с кремом. Нари смеялась, обвив его шею руками, и её смех разносился по всей квартире, громкий, счастливый, такой, каким он не был целую неделю. И когда он ногой закрывал дверь спальни, она подумала, что, наверное, ссоры, это не так уж и страшно, если после них всегда есть примирение. Такое сладкое, что зубы сводит.