Осколок души

Сон не был цельным. Он приходил рывками, как старая маггловская киноплёнка, что застревает в проекторе и дёргается, прежде чем двинуться дальше. Гарри не понимал, о чём он. Не мог ухватить ни сюжета, ни лиц, только приятные и тёплые ощущения. Запах свежескошенной травы и мокрой после дождя земли. Вкус чего-то сладкого на языке, может, патоки, может, того особенного тыквенного сока, что подают только на рождественских пирах. Чей-то далёкий, но такой родной смех. И ласковое прикосновение ветра к разгорячённой коже. Он парил в этом сне, как в колыбели, и где-то на грани сознания ему хотелось остаться там навсегда. Но свет пробрался даже туда. Сначала, неяркое золотое свечение, просачивающееся сквозь веки. Оно не будило резко, а скорее манило, как тёплая рука, что ведёт ребёнка от сна к яви. Глаза Гарри, ещё закрытые, чуть дрогнули. Ресницы затрепетали, пропуская первые, размытые лучи. Он попытался повернуть голову набок, дабы спрятаться от света, и зарыться лицом в подушку, как делал это сотни раз в гриффиндорской спальне, когда Рон с грохотом распахивал шторы. Тело не послушалось. Мышцы даже не дёрнулись. Шея осталась неподвижной, плечи были, словно приклеенные к матрасу, а руки казались такими тяжёлыми, как две мраморные плиты. Гарри нахмурился во сне, и этот слабый жест, единственное, что ему удалось, заставил поморщиться. Тревога вошла в действие. Она прокралась тихо, и свернулась где-то в животе холодным, скользким узлом. Гарри открыл глаза. Свет стал намного ярче. Он ударил по зрачкам, как вспышка заклинания, и Гарри инстинктивно зажмурился, часто заморгав, прогоняя резь. Перед глазами плыли цветные пятна, а потом они медленно рассеялись, и мир обрёл слабое очертания. Помещение было совсем незнакомым. Первое, что бросилось в глаза, это свет. Он лился отовсюду: от высоких арочных окон, что тянулись от пола почти до самого потолка, до начищенных до зеркального блеска каменных плит пола, что отражали и преломляли лучи, заставляя воздух сиять. Стены были выкрашены в тёплый кремовый цвет, и на них не висело ни одного портрета, а только аккуратные полки с пузырьками и свитками. Мебель была простой, без всякой резьбы и украшений. Кровать, на которой лежал Гарри, была выше и шире, чем та, к которой он привык в Хогвартсе, а простыни пахли не лавандой и не пылью старых книг, как обычно, а чем-то медицинским. Запах окончательно убедил его: он не в школе. Пахло всевозможными снадобьями. Десятками разных зелий и настоек. Их ароматы слоились, создавая сложный, почти осязаемый букет: горький ревень, терпкий шалфей и сладковатая мирра. Ещё что-то спиртовое, холодящее ноздри. И под всем этим — тонкая, но неистребимая нотка хлорки, которую не могла заглушить никакая магия. Пахло взрослой и настоящей больницей, не сравнимую уютному кабинету мадам Помфри с её вечным чайником на прикроватном столике. Куда он попал? Гарри попытался сесть, и снова не смог. Паника, до этого дремавшая, подняла голову и задышала в затылок холодом. Он с усилием, преодолевая сопротивление непослушных мышц, скосил глаза вниз, на своё тело. Оно лежало под тонким, но плотным одеялом. Он попробовал пошевелить пальцами ног: правая ступня отозвалась слабо, едва ощутимо, левая уже чуть сильнее. Хоть что-то. Он не парализован. Только… скован по рукам и ногам невидимыми путами. Тогда он попытался вспомнить, что произошло. Воспоминания не особо шли. Он помнил что он с друзьями громко смеялись. Помнил целую гору шоколадных лягушек что прыгали по его одеялу. Как протянул руку и схватил одну, самую крупную, дабы полакомиться. А потом… Взрыв. Не похожий на петарду или заклинание. Такой влажный и чавкающий, как будто внутри его собственного рта лопнуло что-то живое. Пронзительные крики друзей были переполнены такого ужаса, какого он никогда раньше от них не слышал. А после только красный туман перед глазами, застилающий всё. Дальше, уже светлые стены вокруг. Гарри попытался копнуть глубже, вытащить хоть что-то ещё, но голова взорвалась болью. Сначала тупая пульсация в висках, а затем острая, жгучая вспышка прямо во лбу. Его шрам словно загорелся. Это было странно. Очень странно. Шрам болел редко, только когда рядом был Волан-де-Морт или что-то, связанное с ним, да и не так сильно. Но сейчас ничего из этого нету. Он горел и чесался, пульсировал так часто, что Гарри отчаянно захотелось потереть его, лишь бы унять этот зуд. Но руки не слушались. Они лежали вдоль тела, бессильные, Гарри только и мог что сжимать и разжимать пальцы, чувствуя, как короткие ногти царапают накрахмаленную простыню. Гарри застонал. Звук вышел таким жалким, это был не стон даже, а сдавленное, глухое мычание, застрявшее где-то в горле и не способное вырваться наружу. Челюсть не двигалась. Губы едва разомкнулись а язык ворочался во рту, но упирался во что-то чужеродное. Да что за чертовщина тут происходит? И в этот момент, перекрывая панику и боль, раздался ритмичный цокот мужских каблуков. Кто-то приближался к его палате. Дверь легко распахнулась, даже без скрипа, словно её толкнули ладонью с размаху, и на пороге возник врач. Он был высок и худ, как жердь, с узкими плечами и длинными, чуть сутулыми руками. Одет в белоснежный целительский халат, растёгнутый на все пуговицы, из под него выглядывали ткани тёмно-зелёной мантии. Но первое, что бросилось в глаза, это волосы. Они были длинными, огненно-рыжими, как осенний клён, и собраны в небрежный, но тугой хвост, что болтался за спиной при каждом шаге. Очки в тонкой золотой оправе сидели на самом кончике носа и постоянно норовили сползти ещё ниже. На левой скуле темнела небольшая родинка. А в руке он держал пухлую папку с какими-то шевелящимися, дёргающимися изображениями. Это скорее были диаграммы, что жили своей жизнью и постоянно меняли форму. Увидев, что пациент лежит с открытыми глазами, врач замер на полсекунды. Его узкое, с острым подбородком и тонкими губами лицо, озарилось такой искренней, бурной радостью, словно он только что выиграл в лотерею. Он взмахнув руками, прижал ладони к груди, и папка, зажатая под мышкой, чуть не выскользнула. Очки, разумеется, съехали ещё ниже, и он, не глядя, задрал их обратно указательным пальцем. — Вы очнулись! О, какое счастье! Какое невероятное, восхитительное, потрясающее счастье! — затараторил он, спеша к кровати. Его голос был высоким, с лёгкой хрипотцой, и звучал так, словно кто-то пустил маггловскую грампластинку на удвоенной скорости. — Знаете, мистер Поттер, не каждый день к тебе попадает живая легенда. В моём отделении, во всяком случае. Я, конечно, читал о вас в газетах, но увидеть воочию! И в таком состоянии! Он упёрся обеими руками в металлические перила кровати, нависая над Гарри, и его очки снова предательски съехали на кончик носа. Он их не поправил. Его тёмные, блестящие глаза сияли восторгом. В них Гарри увидел собственное отражение: две крошечные, замотанные в бинты фигурки. — Я, признаться, ожидал вас как можно позже, — продолжал врач, не давая себе труда перевести дыхание. — Лет через пятьдесят, когда вы станете министром магии или, на худой конец, директором каким-то, и вас привезут сюда со старческой хворью. А вы взяли и в тринадцать лет! Разрыв челюсти! Феерично! — он хохотнул, коротко, но весело, и тут же осёкся. — То есть, конечно, не феерично, это ужасно, просто ужасно, но с профессиональной точки зрения — исключительно интересный случай. Он переложил папку из одной руки в другую и, даже не заглянув в неё, выпалил: — Как ваше самочувствие, мистер Поттер? Гарри молчал. Не потому что не хотел ответить, он просто не мог. И это молчание, этот нелепый, восторженный доктор, с его трясущаяся папка слилось в один вязкий, раздражающий комок. Он хотел сказать что-то резкое, едкое, или хотя бы просто спросить: «Где я?» Но из перебинтованного рта вырвался лишь жалкий, приглушённый стон. Губы едва шевельнулись под слоями марли, а язык упёрся во что-то твёрдое. Звук застряв, превратившись в невнятное «Мм-м-м», и Гарри почувствовал, как краска стыда и злости приливает к щекам. Только сейчас он по-настоящему осознал что его голова забинтована. Вся. От макушки до самой шеи. Плотные, тугие слои белоснежной марли обхватывали, начиная с подбородок, прямо до затылка, оставляя лишь узкую прорезь для глаз, носа и полоски лба со шрамом. Бинты спускались ниже, под ворот больничной рубашки, и, кажется, доходили до самых ключиц. Он наконец почувствовал их равномерное давление. Врач, услышав этот стон, отреагировал самым неожиданным образом. Он громко захохотал, прямо от души, сгибаясь пополам и хватаясь рукой за живот. Его рыжий хвост трясся, а очки окончательно слетели с носа и повисли на цепочке. Папка, которую он всё-таки выронил, шлёпнулась на пол, рассыпая вокруг себя кучу шевелящихся пергаментов. — Боже мой! — простонал он сквозь смех, вытирая пальцем слезу в уголке глаза. — Боже мой, как же это очаровательно! Прямо до слёз! Вы бы слышали себя со стороны, мистер Поттер! «Мм-м-м!» — передразнил он, ничуть не стесняясь. — Словно маленький, обиженный котёнок! Гарри вспыхнул. Злость поднялась горячей, удушливой волной, смывая и страх, и растерянность. Этот нелепый человек, смеялся над ним. Над Гарри Поттером, который лежал обездвиженный, с развороченной челюстью, неспособный даже выругаться в ответ. Это было унизительно невыносимо. И это было так несправедливо, что у него защипало в глазах от чистого, концентрированного бешенства. Но прежде чем злость успела выплеснуться хоть каким-то образом, в палате появилась она. Медсестра возникла за спиной доктора бесшумно, как призрак. Невысокая, коренастая, с седым пучком на затылке и таким выражением лица, какое бывает у строгих школьных надзирательниц, заставших учеников за курением в туалете. Её шаги были мягкими, но в руке она сжимала сложенный веер, простое, деревянное орудие, которое в её пальцах выглядело опаснее волшебной палочки. Она остановилась точно за спиной хохочущего доктора, выждала секунду, другую, и с размаху, но без лишней жестокости, обрушила веер на его плечо. Хлоп. Звук вышел сухим и хлёстким, как выстрел пробки из бутылки. Доктор Огюст — а это был именно он, как позже узнал Гарри, — осёкся на полуслове, подавившись смехом. Он резко выпрямился и принялся потирать ушибленное место. — Агата! — воскликнул он с выражением глубочайшей, почти детской обиды на лице. Его нижняя губа оттопырилась, а брови сошлись к переносице. — Это было больно! Вы меня ударили! При пациенте! — И ударю ещё раз, если вы не прекратите позорить это отделение, — отрезала медсестра Агата ледяным, не терпящим возражений тоном. Её глаза, бледно-голубые, метали молнии. — Вы целитель или балаганный клоун, Огюст? Мальчик перенёс тяжелую операцию. У него раздроблена челюсть, разорвано нёбо и пробита гайморова пазуха. А вы стоите и ржёте, как гиппогриф на брачный сезон. Профессиональная этика? Слышали о такой? Доктор открыл рот, чтобы возразить, но Агата уже не смотрела на него. Она развернулась к Гарри, и выражение её лица неуловимо изменилось. Строгость осталась, но к ней добавилось спокойная, деловитая забота, без примеси жалости или восторга. — Мистер Поттер, — произнесла она, подходя к кровати с другой стороны. В её руках уже был тот самый серебряный прибор, похожий на диковинную авторучку с тонкой, полой иглой на конце. — Я мадам Агата, старшая медсестра этого отделения. Сейчас мне нужно будет взять у вас немного крови для дальнейших исследований. Это не больно. Только укол, и всё закончится. Потерпите, пожалуйста. Она говорила размеренно, без всякого сюсюканья, но и не холодно. Просто констатировала факт. И Гарри, сам того не ожидая, почувствовал, как его злость на доктора немного отступает, сменяясь чем-то похожим на благодарность. Хоть кто-то здесь относился к нему не как к диковинному экспонату или смешному недоразумению. Агата ловким, отработанным движением приладила прибор к его предплечью. Тонкая игла скользнула под кожу, Гарри почти ничего не почувствовал, только лёгкий, мимолётный укол. Стеклянная капсула начала медленно наполняться тёмно-алой жидкостью. Он смотрел, как его собственная кровь перетекает в прозрачный сосуд, и думал о том, сколько же её уже было потеряно. Интересно, отмылась ли она? Доктор Огюст, тем временем, подобрал с пола свою папку, отряхнул пергаменты от невидимой пыли и, уже без тени улыбки, присел на стул у изножья кровати. Он поправил очки, заложил ногу на ногу и, кажется, наконец-то стал серьёзным. Или почти серьёзным. В его глазах всё ещё плясали озорные искорки, хотя голос зазвучал уже тише и мягче. — Вы уж простите меня, мистер Поттер, — сказал он, уже не тараторя. — Я не со зла. Хотя да, признаю, бывает я слишком ярко реагирую. Он помолчал, глядя куда-то в окно, за которым плыли редкие, пушистые облака. "Ярко реагирую?" Серьёзно? — подумал Гарри, но виду не дал. — Но вы не волнуйтесь. Вы в Центральной больнице Святого Мунго, в отделении тяжёлых магических травм. Вас доставили к нам вчера утром, сразу после происшествия. Операция длилась четыре часа. Работали три костных целителя и один специалист по магическим проклятиям. Челюсть собрали буквально по кусочкам. Но сейчас, — он наконец перевёл взгляд на Гарри, и в его глазах больше не было смеха, — сейчас всё хорошо. Вы будете говорить, жевать и улыбаться, как словно ничего и небыло. Обещаю. Гарри смотрел на него и не знал, что чувствовать. Злость ещё теплилась где-то глубоко, но уже не жгла как пару минут назад. Он почувствовал резкую усталость. Страх, боль и напряжение, разом навалилось на него тяжёлым, свинцовым одеялом. Он просто закрыл глаза, дабы хоть немного отдохнуть. Агата закончила збор крови, извлекла иглу, заклеила место укола крошечным пластырем телесного цвета и поправила одеяло, подоткнув его с боков. — Спите, мистер Поттер, — сказала она тихо. — Сон сейчас — лучшее лекарство. И не слушайте этого клоуна. Он, может, и талантливый целитель, но чувство юмора у него, так себе. — Я всё слышу, Агата! — донёсся от двери притворно-возмущённый голос Огюста. — Я на это и рассчитывала, — отрезала она, и в её голосе впервые мелькнуло что-то похожее на улыбку. Дверь закрылась, а ней стихали чужие шаги. Гарри остался снова один.

***

За это время, тишину в кабинете Снейпа наполняло мерное, убаюкивающее бульканье зелья, что вызревало в котле над слабым, приглушённым магическим огнём. Жидкость не кипела бурно, а именно лениво булькала. Пахло нагретым серебром, сушёной ромашкой, и чем-то горьковато-сладким, лакрицей, быть может. Этим запахом Снейп дышал, как другие дышат горным воздухом. Здесь, в окружении банок с заспиртованными тварями и пучков подвешенных к потолку трав, он чувствовал себя почти в безопасности. Насколько вообще мог чувствовать безопасность человек, всю жизнь прослуживший двум господам и не принадлежавший ни одному. Он сидел за столом, откинувшись на высокую спинку стула, и рассеянно помешивал зелье длинной палочкой. Движения его были отточенными до автоматизма: левая рука помешивает, правая лежит на подлокотнике, а пальцы и вовсе медленно, ритмично постукивают по тёмному дереву. Глаза смотрели в одну точку, конкретно на язычок пламени под котлом, но мысли блуждали совсем в другом месте. Тринадцатая лягушка. Она не давала ему покоя. С того самого момента, как Уизли упомянул странный запах, а Финниган, захлёбываясь слезами, твердил о невинной шутке, Снейп чувствовал где-то под ложечкой тот самый холодок, который всегда предшествовал большим неприятностям. Двенадцать лягушек в четырёх коробках. Он уверен что была на одну больше, но вопрос: откуда она взялась? Он снова и снова прокручивал в голове ответы мальчишек. Финниган был испуганным, и искренний в своём ужасе. Уизли: упрямый, злой, но тоже честный, он не умел врать, это читалось по его веснушчатому лицу с той же ясностью, что и заголовок «Ежедневного пророка». Долгопупс, явно ничего не знал сверх того, что уже сказали другие. И подавленный Томас, подтвердивший слова остальных почти шёпотом. Никто из них не лгал. По крайней мере, сознательно. Значит, лишняя лягушка попала в их компанию иначе. Через кого-то другого. Или что-то другое. Снейп отложил свою палочку и потёр переносицу. Голова гудела. Он даже не знал толком, что сейчас варит, просто какой-то маленький эксперимент, из остатков ингредиентов, которую он начал готовить скорее ради процесса, чем ради результата. Это помогало ему прийти в себя. Когда руки заняты, мысли сами собой выстраиваются в ровную, послушную цепочку. Терапия зельевара, так сказать. Старое, проверенное средство от тяжёлых будней. Он почти убедил себя, что нужно будет повторить допрос. Завтра же. Вызвать каждого по отдельности, задать те же вопросы, но под другим углом, и посмотреть: не всплывёт ли новая деталь. Какая-нибудь мелочь, которую они упустили в первый раз. Запах, о котором говорил Уизли. Может, кто-то ещё его почувствовал? Может, кто-то видел, как чужая коробка оказалась в их пакете? А может... Резкий стук в дверь оборвал его мысли. Снейп не успел даже ответить. Дверь распахнулась, не дождавшись приглашения, и в проёме возникла высокая, прямая, облачённая в безупречно скроенную чёрную мантию с серебряной вышивкой по воротнику, фигура. Люциус Малфой держал голову высоко, чуть откинув назад, так что его острый подбородок смотрел в потолок, а длинные платиновые волосы струились по плечам, как замёрзший водопад. В одной руке он небрежно сжимал свою знаменитую трость с набалдашником в виде змеиной головы, в другой, пару лайковых перчаток, которые, видимо, снял только что, перед входом. Снейп бросил на него один-единственный взгляд и молча закатил глаза. Потом отвернулся обратно к котлу, всем своим видом показывая, насколько он не рад этому визиту. — Снова ты в своих зельях, — произнёс Люциус язвительно, растягивая слова, как растягивают дорогую ириску. Он шагнул в кабинет, и дверь за ним закрылась сама собой, от простого, хорошо рассчитанного толчка тростью. — Весь в трудах и заботах. Прямо пчёлка-труженица. Он подошёл ближе к столу, и его ноздри чуть дрогнули, то-ли от запаха зелья, то-ли от общего запаха подземелья, который аристократический нос Малфоя всегда воспринимал как личное оскорбление. Люциус наклонился, пытаясь заглянуть в котёл, вытягивая шею с тем особым, чуть брезгливым любопытством, с каким рассматривают диковинного жука в банке. Но Снейп, не оборачиваясь, двинул плечом и заслонил ему обзор. Люциус выпрямился и посмотрел на Снейпа с выражением лица, которое обычно предшествовало фразе «ты меня утомляешь». Он закатил глаза, почти так же, как минуту назад закатил их сам Снейп, и небрежно повёл плечами. — Больно надо мне это знать, — бросил он в сторону. — Что ты там варишь. Тем более я сюда пришёл не просто побеседовать. Он оглядел кабинет с медленным, оценивающим презрением, задерживая взгляд на банках с мутными, плавающими в формалине существами, на пучках трав, свисающих с потолочных балок, и на пыльных фолиантах, громоздящихся в углу неровной стопкой. — Каждый раз, когда прихожу в это убогое место, — протянул он задумчиво, постукивая тростью по каменному полу, — всё больше понимаю, почему мой сын так часто жалуется на вас. Тебе бы тут прибраться. Снейп даже не обернулся. Его рука потянулась к очередной баночке с ингредиентом,что-то серебристое и порошкообразное. Он аккуратно, точно отмеряя на глаз, ссыпал щепотку в котёл. Зелье на мгновение сменило цвет с бледно-голубого на насыщенно-синий и снова вернулось к прежнему оттенку. — Что на этот раз? — спросил он безо всякого интереса. Люциус слегка нахмурился, чуть сдвинув брови, обозначая неудовольствие. — Говорит, что у профессора зельеварения уже весь лоб в морщинках от хмурых бровей. Вот теперь Снейп обернулся и уставился на Люциуса своими чёрными, ничего не выражающими глазами. Пауза затянулась настолько, что даже Малфой, привыкший к любым светским дуэлям, почувствовал лёгкий укол неловкости. А затем Снейп — о, этот момент Люциус запомнит надолго, — поднял руку и машинально, почти рассеянно потёр лоб кончиками пальцев, разглаживая несуществующие морщины. Люциус от души расхохотался. Так, как смеялся только в присутствии старых друзей, с которыми можно было позволить себе не держать лицо. — Ты хоть раз в годик, на Рождество, улыбнись, а? — выдохнул он сквозь смех. — Дай услугу детям. Снейп цыкнул. Он опустил руку и посмотрел на Люциуса с выражением, которое у любого другого человека означало бы крайнюю степень раздражения. У Снейпа оно означало лишь лёгкое недовольство. — Видя твою глупую рожу, — произнёс он тихо, чеканя каждое слово, — мало того что улыбаться не хочется, так и жить просто в невмоготу. Хохот Люциуса стих так же резко, как начался. Его лицо застыло, а в серых глазах мелькнула досада. Как у игрока, который сделал неверную ставку. — Ну ты как был хмурым, таким и остался, — буркнул он разочарованно. — Если что-то не нравится, — Снейп отвернулся обратно к котлу, — дверь ты знаешь где. Но Люциус не ушёл. Вместо этого он театрально вздохнул, и начал прохаживаться по кабинету, с тем особым чувством собственности, какое бывает только у Малфоев, входящих в любое помещение, будь то министерский зал или убогая подземная каморка. Его трость ритмично постукивала по полу. Свободной рукой он скользил по полкам, касаясь разных банок. Перебирая пучки сушёных трав, и поднося к носу какие-то корешки, он снова возвращал их на место с гримасой лёгкого отвращения. — Ну да ладно тебе, — произнёс он другим, более мягким тоном. — Мы же старые друзья. Он подошёл к столу, где были разложены оставшиеся после варки ингредиенты. Взял в пальцы какой-то сморщенный, тёмный стручок, повертел его перед глазами, а затем, без спроса, небрежным движением бросил его в котёл. Жидкость дёрнулась, пошла рябью и сменила цвет на грязно-болотный. Снейп замер, а его плечи напряглись. — Я лишь хочу тебе помочь, — сказал Люциус, отряхивая пальцы. Снейп медленно повернулся. Его лицо ничего не выражало, но в глазах зажёгся опасный, холодный огонёк. — Не нуждаюсь я в твоей помощи. — А как насчёт должности ЗОТИ? Вот тут Снейп дрогнул. Едва заметно, лишь на долю секунды его пальцы сжались крепче на палочке, а дыхание чуть сбилось с ритма. Но Люциус, знавший его много лет, заметил, и торжествующе улыбнулся. — Ты о чём? — спросил Снейп после паузы. Голос его звучал так же ровно, но в нём появилась новая, напряжённая нота. — Ну, за небольшую услугу, конечно,— Люциус говорил медленно, смакуя слова, — я вполне могу помочь тебе заполучить это место. Снейп скрестил руки на груди. — Ты тут явно не в силах. Учитель ЗОТИ уже установлен. Тебе не вмешаться. — Ах да, учитель. Как там его? Люциус сделал вид, что задумался: приложил палец к подбородку и отвёл глаза к потолку, чуть наклонив голову. Всё это было настолько наигранно, что Снейп скривился. — Люпин, — произнёс он сквозь зубы, потому что знал: Малфой не отстанет, пока не услышит это имя из его уст. — Какое знакомое имя, — протянул Люциус. — Где же я его слышал? Такое… звериное, не находишь? Снейп не ответил. Его челюсть сжалась. — Здесь не о чем думать, — отрезал он. — Мне твоя помощь не нужна. Тебе лучше уйти. — Ох, милый мой Снейп, — Люциус шагнул ближе, оказавшись теперь почти вплотную к столу. Его голос понизился до заговорщицкого полушепота. — А вот окажись случай, что это место освободится… ты бы принял мою помощь? Тишина сгустилась. Даже зелье, казалось, затихло на мгновение, прежде чем снова забулькать. — Что ты задумал? — спросил Снейп, и в его голосе не было ни капли прежней усталости. — За кого ты меня принимаешь? — Люциус прижал ладонь к груди в жесте оскорблённой невинности. — Я сужу чисто теоретически. Пауза. Снейп чувствовал что-то неладное. Что-то под этим разговором, было не чисто. Зелье тем временем начало кипеть сильнее, мелкие пузырьки сменились крупными. Бульканье перешло в низкий, угрожающий гул, а пена поднималась к краям котла. — Ну так что? — Люциус протянул руку, раскрытую ладонью вверх, в жесте, который мог означать и предложение, и угрозу. — Мы можем договориться? Снейп опустил взгляд на эту холёную, белую ладонь без единой мозоли, с безупречным маникюром, и с фамильным перстнем на мизинце. Он смотрел на неё, и перед его внутренним взором проносились обрывки старых воспоминаний. А зелье всё кипело. Пена поднялась выше края и начала переливаться, стекая по стенкам котла, превращаясь в едкий, болотно-зелёный дым. Эксперимент, которому Снейп посвятил последний час, был безнадёжно испорчен.

***

Вечер опустился на башню Гриффиндора не сразу. Сначала он подкрался к окнам, разливаясь по подоконникам густой синевой, просочился сквозь щели в каменной кладке и только потом, осмелев, заполнил собой всё пространство от пола до потолка. Камин в общей гостиной ещё потрескивал, но его света не хватало, чтобы разогнать сумрак, сгустившийся по углам. Школа затихала, устраиваясь на ночь: где-то далеко хлопнула дверь, где-то прозвенел смех, а после сразу стих, и всё погрузилось в ту особенную, чуть звенящую тишину, какая бывает только после тяжёлого дня. Мальчики вернулись в свою спальню последними. Они шли через гостиную гуськом, не глядя друг на друга, даже не произнося ни слова. Младшекурсники, ещё сидевшие у камина с домашними заданиями, провожали их встревоженными взглядами, но никто не решился спросить. Слухи уже разлетелись, как это всегда бывает в Хогвартсе: «Вы слышали? Поттер… кровь… больница…» Но никто не знал точно. И никто не решался уточнить у тех, кто был там. Дверь в спальню открылась с тихим, хорошо смазанным скрипом, и все замерли на пороге. В комнате было идеально чисто. Ни единого следа утреннего ужаса. Ни пятнышка крови на каменных плитах пола, а ведь ещё несколько часов назад здесь расплывалась целая лужа. Постель Гарри была застелена свежим бельём, туго натянутым, без единой складки. Кто-то, вероятно, домовые эльфы, вылизали комнату до блеска, заменив бельё, вымыв пол и проветрив воздух. Пахло теперь не медью и шоколадом, а лавандой и свежестью, как будто ничего и не было. Как будто это утро приснилось им всем в одном общем, чудовищном кошмаре. Но это был не сон. Симус Финниган первым переступил порог и медленно, словно ступая по тонкому льду, подошёл к своей кровати. Он сел на край, двже не раздеваясь, и уставился в одну точку. Его пальцы, которые он так и не смог отмыть до конца, машинально теребили нитку, выбившуюся из одеяла. Он крутил её, наматывал на указательный палец, разматывал, и снова наматывал, словно это однообразное движение было единственным, что удерживало его от нового приступа истерики. Он не поднимал глаз. Ему казалось, что если он посмотрит на пустую кровать Гарри, то снова сорвётся. Дин Томас сел на свою кровать напротив, но не лёг. Он прислонился спиной к столбику балдахина, подтянул колени к груди и обхватил их руками. Его взгляд был устремлён в стену, просто в каменную кладку, в которой не было ровным счётом ничего интересного. Его губа была искусана до крови. Он сам не заметил, когда это произошло. Невилл мял в руках подушку. Его круглое лицо было бледным, а глаза — красными, с припухшими веками. Он явно боролся с желанием заплакать снова. Боролся изо всех сил, потому что слёзы уже достаточно лились сегодня: и в спальне, когда он бежал за мадам Помфри, и в коридоре, когда Симус спросил, не убили ли они Гарри. Он устал плакать. Но слёзы всё равно подступали, требуя выхода, и он сжимал подушку, как спасательный круг. Тишина в комнате стояла такая, что было слышно, как потрескивают остывающие камни в стенах. Никто не решался заговорить первым. Каждый прокручивал в голове одно и то же. — Как думаете… — голос Дина прозвучал неожиданно даже для него самого. Он осёкся, прокашлялся и начал заново, тише: — Как думаете, с ним сейчас всё хорошо? Вопрос повис в воздухе. Никто не ответил. Симус продолжал теребить нитку, Невилл сжал подушку так, что костяшки побелели а Дин уткнулся подбородком в колени и закрыл глаза. Они не знали. И от этого незнания было хуже всего. Дверь открылась, и в спальню вошёл Рон. Он задержался дольше всех. После допроса, когда их наконец отпустили, он не пошёл с остальными, а свернул в библиотеку, зная, что Гермиона будет там. Она сидела за дальним столом, у окна, уткнувшись в какой-то фолиант, но не читала, просто смотрела в одну точку, и плечи её мелко вздрагивали. Рон сел рядом, и ничего не сказав, просто взял её за руку. Они просидели так, наверное, час, а потом ещё час он уверял её, что всё непременно наладится. Что Гарри выкарабкается. Что всё будет хорошо. Он повторял это снова и снова, как мантру, пока Гермиона не перестала плакать. А потом, чтобы окончательно отвлечь её, он сменил тему, ляпнув что-то про её кота, который опять, по его мнению, пытался съесть Коросту. И Гермиона, как всегда, завелась. Старая, почти родная ссора, успокаивающая в своей обыденности. Оглядев озадаченных, молчаливых друзей, Рон стал твёрдым. Он поднял голову, расправил плечи, и словно ничего не случилось, начал переодеваться в пижаму. — Слышали? — спросил он, стараясь говорить непринуждённо. Он стянул мантию и небрежно швырнул её на сундук у своей кровати. — Говорят, Малфой снова что-то задумывает со своей компании. Весь день по углам прятались. Рон коротко посмеялся, но друзья не реагировали. Тогда он перевёл взгляд на кровать Гарри. Она стояла аккуратно застеленная, с нетронутой подушкой, и с ровным, без единой морщинки, одеялом. Слишком правильная для человека, который никогда не заправлял постель по утрам, вечно сбрасывая одеяло на пол и оставляя на подушке вмятину от головы. Что-то сжалось у Рона в груди, но он не позволил этому чувству взять верх. — Даже не думайте так, — сказал он твёрдо, и его голос прозвучал громче, чем он сам ожидал. Он обернулся к друзьям, уже в пижаме и обвёл каждого строгим взглядом. — Он вернётся. Вот увидите. Это же Гарри. Наш друг. И мы верим в него. Так? Сначала была короткая пауза, но после последовал и ответ. Сначала Симус поднял голову, впервые за весь вечер, и тихо, но твёрдо сказал: «Так». Потом Дин оторвал взгляд от стены и кивнул: «Так». И наконец Невилл, всё ещё сжимая подушку, выдохнул: «Так». Рон нахмурился, удовлетворённо кивнул, и, уже ничего не добавляя, плюхнулся в свою кровать. Пружины жалобно скрипнули. Он натянул одеяло до самого подбородка и уставился в тёмный потолок. Остальные последовали его примеру. Спальня погрузилась в тишину, нарушаемую только тихим дыханием и лунным светом, что лился сквозь высокое окно. Уснули они в этом свете, всё ещё встревоженные, но уже не раздавленные. Последним, кто закрыл глаза, был Рон. Он лежал и смотрел на серебряный квадрат лунного света на полу, и думал о том, что завтра нужно будет обязательно навестить Гермиону. Написать Гарри. И узнать, можно ли его навестить, что-бы не смотреть больше на его пустую кровать.

***

День прошёл невероятно быстро. Гарри и оглянуться не успел, как утро сменилось днём, а день уже вечером. Всё слилось в одну сплошную, смазанную череду: осмотры, анализы, зборы крови, смена бинтов, снова осмотры. Медсестра Агата появлялась и исчезала с бесшумной деловитостью. Меняла капельницы, поила его через соломинку горьковатыми зельями, записывала что-то в свой пергамент и уходила, не проронив лишнего слова. Доктор Огюст заглядывал лишь дважды. Оба раза с неизменной улыбкой и той же папкой под мышкой, но его визиты были короткими: проверить показатели, пошутить что-то, и после ободряюще похлопать по спинке кровати, исчезнув дальше по коридору, где его ждали другие пациенты. Гарри почти не запомнил, что именно ему говорили. Всё размывалось в голове сразу же. К вечеру он жутко устал, но сон не шёл. Он крутился, насколько вообще мог крутиться человек, чья голова была намертво зафиксирована бинтами. Любое движение отдавалось тупой, ноющей болью в челюсти, а поворачиваться на бок и вовсе не получалось. Он ворочался так и сяк, взбивал подушку, комкал одеяло, но сон упрямо обходил его стороной. Тело просило отдыха, но разум, взбудораженный событиями последних дней, не желал затихать. В конце концов Гарри сдался. Он поднялся медленно с кровати, осторожно придерживаясь за спинку, и подошёл к окну. Отсюда был совсем другой вид, нежели из башни Гриффиндора. Там звёзды казались ближе и их можно было разглядывать, лёжа на подоконнике, свесив ноги в спальню, пока Рон храпел на соседней кровати. Здесь же они были так далеко. Гарри вдруг вспомнил свой первый курс. Маленький, испуганный мальчик, ещё не знающий ни о чём. Он часто сидел тогда у окна в гриффиндорской спальне, когда все уже спали, и смотрел на звёзды. Прислушиваясь к шороху ветра за стёклами, он верил, что где-то там, на небе, за ним наблюдают его родители. Интересно, как они там? Вдруг в тишине коридора раздался знакомый цокот. Гарри сразу его узнал. Доктор Огюст ходил легко, почти вальяжно, и его каблуки выбивали по каменному полу неровный, чуть ленивый ритм, который невозможно было спутать ни с чьим другим. Неужели он ещё не ушёл? В такой-то час? Гарри обернулся к двери, настолько, насколько позволяла забинтованная шея. В узкой дверной щели, там, где створка была прикрыта неплотно, горели два янтарных огонька. Это не были глаза доктора Огюста. У того глаза были зелёные, с вечной смешинкой, а эти светились неестественно ярко. Они даже не моргали. Просто смотрели на него с жутковатым любопытством. Волосы на затылке Гарри встали дыбом. Он замер на месте, не в силах ни пошевелиться, ни отвести взгляд. Кто это? Пациент? Ночной дежурный? Тень за дверью шевельнулась. Гарри показалось, или свет в щели дрогнул, словно незнакомец наклонил голову? И ещё, ему почудилась улыбка. Она мелькнула и исчезла. Ничего из этого, добра явно не сулили. А потом янтарные глаза пропали. Просто исчезли, как будто их и не было. Цокот повторился, но теперь он удалялся. Тот же ритм, те же лёгкие, небрежные шаги, но теперь они звучали тише, уходя куда-то в конец коридора, прочь от его палаты. Ещё несколько секунд и всё стихло. Гарри стоял у окна ещё какое-то время, глядя на дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Он прислушивался, но слышал только тишину. Потом, не выдержав, он отступил от окна и забрался обратно в кровать. Закутался в одеяло до самого подбородка и повернулся спиной к двери. Он лежал, глядя в стену, и прислушивался к каждому шороху. Этой ночью он так и не уснул.