Осколок души

Всю ночь Гарри пролежал с открытыми глазами. Тёмные круги залегли под ними такими глубокими тенями, что даже при тусклом ночном свете они казались двумя синяками на бледном лице. Он не сомкнул век ни на минуту. Стоило ему только прикрыть глаза, как перед внутренним взором снова вспыхивали те два янтарных огонька в дверной щели. Они смотрели на него не моргая. И Гарри снова распахивал глаза и вглядывался в темноту палаты, силясь разглядеть хоть какое-то движение. Но палата была пуста. За окном медленно поднимался рассвет. Сначала небо затянуло бледно-жемчужной дымкой, потом она начала розоветь, а затем и золотиться первыми лучами солнца. Гарри смотрел на этот медленный переход, и казалось, его голова была пуста. Ни одна мысль не смела тревожить этот момент. Внезапный стук в дверь заставил его вздрогнуть всем телом. Голова дёрнулась, из-за чего челюсть отозвалась тупой, ноющей болью. Гарри зажмурившись, зашипел сквозь зубы. Когда он открыл глаза, дверь уже приоткрылась, и в проёме стояла вчерашняя медсестра — мадам Агата. — Доброе утро, мистер Поттер, — произнесла она негромко, но отчётливо. — Я вхожу. Надеюсь, вы уже проснулись. Дверь приоткрылась. Она шагнула в палату, и Гарри заметил, что в руках у неё была не обычная медицинская папка, а чистый лист пергамента и короткое гусиное перо. Он нахмурился, насколько вообще мог нахмуриться человек с забинтованной до самых бровей головой. Что ей от него нужно в такую рань? — Вы выглядите так, словно всю ночь смотрели на потолок, — заметила Агата, приближаясь к кровати. Она поставила на тумбочку небольшую баночку из тёмного стекла и, не глядя, ловко открутила крышку. В воздухе мгновенно разлился густой, усыпляющий аромат: свежесть лаванды, смешанная с чем-то дурманящим, сливочно-сладким, напоминающим запах цветущей гардении и тёплой, древесно-мускусной валерианы. — Дышите глубже. Это расслабляющий бальзам. Просто аромат, без зелий. Нервы успокоить. Гарри с сомнением покосился на баночку, но возражать не стал. Он действительно чувствовал себя так, словно внутри него натянули до предела тетиву, а каждый вдох давался с трудом, будто в груди застрял колючий ком. Он сделал осторожный вдох, и запах мягко окутал его, проникая в лёгкие. Лаванда слегка щипала в носу, но вместе с этим внутри, в самом центре напряжённого тела, начало понемногу отпускать. Плечи чуть опустились, пальцы разжались, а Гарри даже не заметил, как до этого сжимал одеяло в кулаке. Агата тем временем взяла пергамент и перо, присела на край стула у кровати и посмотрела на Гарри. По выражению можно было понять — вопрос будет не приятным. — Мистер Поттер, мне нужен адрес вашего опекуна, — сказала она, и её голос прозвучал ровно. — Я должна уведомить ваших законных представителей о вашем состоянии. Рука Гарри, которая всё ещё лежала на одеяле, дрогнула. Он замер, глядя на перо и пергамент, который медсестра протянула ему. Она сказала «опекуна». Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодный, липкий пот, а в груди всё сжалось в тугой, неудобный узел. Он перевёл взгляд на Агату, и его глаза, наверное, сказали больше, чем он мог бы произнести словами. Потому что она слегка наклонила голову и смотрела на него с лёгким, едва заметным сочувствием. — М-м-о о-я-я-е-о? — "Это обязательно?" сорвалось с губ Гарри. Он не знает, как она его поймёт, но не сдавался. Слова царапали горло, как наждачная бумага, и в конце ему пришлось сглотнуть, чтобы не закашляться. — М-о-е-е... е а-о? — "Может… не надо?" Агата помолчала. Она смотрела на него, и её взгляд смягчился. Совсем чуть-чуть, но Гарри заметил это. Она видела таких, как он, много раз. И знала, что за этим «не надо» прячется. — Боюсь, что надо, мистер Поттер, — сказала она тихо, но твёрдо. — Это больничные правила. Мы не можем оставить несовершеннолетнего без уведомления семьи. Вы должны это понимать. Гарри понимал это слишком хорошо. Он смотрел на пергамент, и перед глазами всплывало лицо дяди Вернона. Красное, налитое кровью, с выпученными от ярости глазами. Или бледное, перекошенное от злости, как тогда, когда Гарри случайно превратил в розовое платье его лучший костюм. «Ты опять принёс свои фокусы в мой дом, недоносок!» — орал он, тётя Петунья поджимала губы, а Дадли хихикал из-за спины. И вот теперь этот адрес — номер четыре по Тисовой улице, — будет отправлен в больницу. Дядя получит письмо. Или, что ещё хуже, ему позвонят. Гарри уже видел эту картину: дядя Вернон, красный, с трясущимися руками, читает письмо из Святого Мунго. «Поттер опять вляпался в неприятности! Я же говорил, что от этого мальчишки одни проблемы! Мы и так натерпелись с ним, а теперь он ещё и в больницу загремел!» Гарри сглотнул. Ком в горле стал таким большим, что мешал дышать. Он опустил глаза, уставившись на мелкие складки на одеяле, что расходились от его пальцев. Он ведь знал, что будет летом. Год только начался, но он уже прокручивал в голове июль. Снова чулан, он давно уже спал в комнате Дадли, но стоило ему переступить порог дома Дурслей, как он снова чувствовал себя тем десятилетним мальчишкой, что прятался под лестницей и боялся дышать слишком громко. Снова косые взгляды. Снова упрёки. Снова чувство, что он лишний, что он занимает чужое место и дышит чужим воздухом. Снова и снова. Он устал... «Они и так терпеть меня не могут летом, — подумал Гарри, и эта мысль была такой горькой, что на языке появился металлический привкус. — А тут… с самого начала года… Ещё до лета… Они скажут, что я специально. Что я хотел привлечь внимание. Дядя Вернон устроит скандал. Или… или вообще откажется меня забирать». Эта мысль ударила наотмашь. Она была гораздо страшнее янтарных глаз в дверной щели. Но вместе со страхом, где-то на самом дне, шевельнулась что-то тонкое, почти незаметная надежда. «А что, если… если они увидят, как мне больно? Если увидят, что я лежу в больнице, не могу говорить, не могу есть… Может быть… может быть, они…» Гарри замер. Он даже перестал дышать на мгновение, осознав, куда завели его мысли. «Полюбят его?» Эта фраза эхом пронеслась в голове, и он почувствовал, как лицо заливает краска стыда и злости. Злости на самого себя. Какая глупость! Какая идиотская, детская, смешная глупость! Он резко сжал руку, той самой, что лежала на одеяле, и вонзил ногти в предплечье. Кожа поддалась, и Гарри, не глядя, надавил сильнее. Почти до боли, до того предела, когда мозг начинает кричать «хватит». Что он делает? Думает, что Дурсли его полюбят? Что они вдруг станут добрыми, если увидят его перебинтованным и слабым? «Ты идиот, Поттер», — мысленно сказал он сам себе. — «Ты же знаешь их. Они такие, какие есть. И никогда не изменятся. Ты для них всегда будешь обузой. Лишним ртом. Чужим ребёнком, которого они не брали, но вынуждены были взять». — Мистер Поттер? — голос Агаты вырвал его из омута мыслей. Она смотрела на него с лёгкой тревогой. — Вы в порядке? Гарри поднял на неё глаза, и только сейчас заметил, что щипает кожу так сильно, что под ногтями выступила тонкая алая полоска. Он быстро отдёрнул руку и спрятал её под одеяло, но Агата, кажется, всё успела заметить. Она ничего не сказала, но её взгляд говорил сам за себя. Он взял перо. Оно было обыкновенным, не магическим, и чернила в нём были самыми простыми. Гарри посмотрел на белый лист пергамента, и кончик пера завис на мгновение в воздухе. Потом он вывел: «Тисовая улица, номер четыре, Литтл-Уингинг, Суррей». Буквы вышли неровными, совсем не похожими на его обычный почерк. Ладонь вспотела, и Гарри поспешно отложил перо, словно оно могло обжечь его. — Спасибо, мистер Поттер, — сказала Агата, забирая пергамент. Она свернула его и убрала в карман халата. — Я передам это в администрацию. К вечеру ваши родственники будут уведомлены. Вы хотите, чтобы мы отправили это совиной почтой или…? — Угу, — перебил Гарри, не дослушав. Если письмо пойдёт через маггловскую почту, дядя Вернон сойдёт с ума от одного вида конверта. Или, что ещё хуже, будет звонить в больницу, чтобы всё выяснить. Гарри не хотел этого. Пусть сова прилетит на Тисовую улицу, как всегда, в самый неподходящий момент, когда тётя Петунья будет поливать герань, или, ещё лучше, когда дядя Вернон будет смотреть новости. Тогда, по крайней мере, у них будет время привыкнуть. — Хорошо, — Агата кивнула, и встала. — Я всё сделаю. А вы, мистер Поттер, попробуйте поспать. И больше не щипайте себя, слышите? Если вам нужно снять напряжение, есть другие способы. Я попрошу, чтобы вам принесли мячик для сжимания. Помогает. Она произнесла это так буднично, словно говорила о погоде, и Гарри почувствовал, как у него отлегло от сердца. Хотя бы кто-то не лез в душу с расспросами. Агата уже взялась за дверную ручку, но на мгновение задержалась и обернулась. — И ещё, мистер Поттер, — сказала она тихо. — Если вам станет тревожно, просто позовите. У нас есть ночные дежурные. Вам необязательно лежать и бояться в одиночестве. Вы не один здесь. Эти слова упали в тишину, как камешки в воду, разбегаясь кругами. Гарри почувствовал, как к горлу подступает странный, щиплющий ком. Он не знал, что ответить. Просто кивнул, глядя вниз на свои руки. Как она признала? Дверь закрылась. Гарри остался один в тишине палаты. Он слышал, как где-то в коридоре стихают шаги Агаты, и под их ритмичный звук его мысли снова начали разбредаться в стороны. Он думал о письме, которое скоро улетит на Тисовую улицу. О том, как сова постучит в окно гостиной и тётя Петунья, вздрогнув, откроет его трясущимися руками. Как дядя Вернон, прочитав письмо, побагровеет так, что даже усы нальются кровью. О том, как Дадли, наверное, будет сидеть за столом и с набитым ртом жевать свой ужин, даже не поднимая головы, потому что ему всё равно на этого "Поттера". И о том, как ему придётся вернуться туда. В дом, где для него нет места. Где каждое его слово — ошибка, а движение — повод для крика. Где он снова станет просто "Гарри Поттер", тем самым, который приносит одни неприятности. Гарри сжался в кровати, подтянув колени к груди. Спина заныла, но ему было всё равно. Он уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как сухая, горячая волна подкатывает к глазам. Он не плакал. Просто лежал, прижимаясь лбом к прохладной наволочке, и смотрел в одну точку. «Зачем я это написал? — думал он. — Зачем я дал им этот адрес? Может быть, можно было соврать? Сказать, что я сирота? Что у меня нет опекунов?» Но он знал — врать бесполезно. Министерство магии знает о Дурслях. Хогвартс знает. И Святой Мунго, конечно, тоже. Тогда зачем его вообще этим вопросом мучать? Он лежал так, наверное, около часа. Может быть, больше. Солнце успело подняться выше, и палата наполнилась ярким, по-утреннему свежим светом, разгоняя тени по углам. Гарри смотрел на этот свет, и в его груди, где ещё недавно сидела только тяжесть, прорастало умиротворение. Его глаза медленно закрывались.

***

В Большом зале, как всегда по утрам было шумно и людно. Золотые тарелки ломились от яичницы, сосисок, гренок и дымящегося чая. А запах свежего хлеба смешивался с ароматом жареного бекона и тыквенного сока. Гриффиндорский стол гудел голосами, где-то в конце смеялись третьекурсники, а ближе к центру Фред и Джордж что-то активно обсуждали, размахивая ложками, казалось они и вовсе какое-то сценку с убийством разыгрывали. Рон сидел к Гермионе спиной, наклонившись над тарелкой так, будто еда могла сбежать в любую минуту. Он уплетал куриную ножку с такой скоростью и с такой страстью, что казалось, будто он не ел целую неделю, хотя все знали — Рон Уизли всегда так ест. Его лицо было сосредоточенным, и на приветствия он отвечал лишь невнятным мычанием, не отрываясь от тарелки. Гермиона подошла к нему с решительным видом. Она уже была полностью одета, с сумкой через плечо и сжатыми в кулак руками. План на утро был ясным: они должны были пойти к МакГонагалл, пока уроки не начались, и спросить, можно ли навестить Гарри. Но Рон, вместо того чтобы ждать её у входа, сидел здесь и набивал живот, словно ничего не случилось. — Рон Уизли! — голос Гермионы прозвенел над столом, и несколько младшекурсников обернулись. Она подошла ближе и, недолго думая, отвесила ему хлёсткий шлепок по плечу, от которого он чуть не подавился куском. — Ты что тут делаешь?! Рон закашлялся, схватил стакан с тыквенным соком и сделал большой глоток, после чего, отдышавшись, уставился на неё с таким выражением лица, будто она только что облила его ледяной водой. — Эй! — возмутился он, потирая ушибленное место. — Зачем ты так? — Я тебя спрашиваю: что ты делаешь?! — повторила она, и в голосе её звенело раздражение. — Ты же сам сказал, что мы с утра идём к МакГонагалл. Я ждала тебя у выхода, а ты сидишь здесь и… и жрёшь! — Я не жру, я ем, — буркнул Рон, но голос его дрогнул, и он опустил глаза в тарелку, уставившись на недоеденную ножку. — Просто… я голоден. — Ты всегда голоден, — отрезала Гермиона, но, взглянув на него внимательнее, почувствовала, как гнев начинает остывать. Рон выглядел уставшим. Под глазами залегли тёмные круги, плечи были опущены, а в уголках губ застыла какая-то странная, детская обида. Он сидел и смотрел в тарелку, не поднимая взгляда, и вдруг в этом большом, нескладном мальчике мелькнуло что-то беззащитное. Гермиона вздохнула. Она села рядом на скамью, и голос её стал тише: — Рон, что случилось? Ты сам хотел идти. Ты вчера всех подбодрил, сказал, что Гарри вернётся, а сегодня… — А сегодня я идиот, — перебил он глухо. Он наконец оторвал взгляд от тарелки и посмотрел на неё. Глаза у него были красные, будто он не спал всю ночь. — Я подвел вас. Потому что… вчера я был такой уверенный, а сегодня сижу и думаю: а что, если он не вернётся? Что, если я ошибся? Гермиона сжала его руку, как делала всегда, когда кто-то из друзей был на грани. — Не говори так. Он вернётся. Рон кивнул, но в этом жесте не было уверенности. Он отнял руку и снова уставился в тарелку, хмурясь ещё сильнее. Несколько секунд он молчал, а потом вдруг выдавил: — Гермиона… Короста нет. Она не сразу поняла. — Что? — Коросты нет, — повторил он, и в голосе его проскользнула такая искренняя, почти паническая нотка, что Симус, сидевший через два места, перестал жевать и настороженно поднял голову. — Я утром… пошёл его кормить, а клетка пустая. Дверца была открыта. Я везде искал, обшарил всю башню, все углы… Её нет нигде. Понимаешь? Гермиона замерла. Она уже открыла рот, чтобы спросить что-то, но Рон не дал ей договорить. — Это твой кот, — сказал он, и в голосе его прорезалась горечь. — Я знаю, что это твой кот. Ты говорила, что он не ест крыс, так как воспитанный, но я видел, как он смотрел на Коросту. Ты видела? Он смотрел на него, как на десерт. И я тебе предупреждал! Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но Рон её перебил, и теперь в его голосе звенело уже не обвинение, а настоящая, детская боль: — Для всех, она просто крыса. — сказал он, и голос его дрогнул. — А для меня она… она была со мной с детства. Перси её отдал, когда я был совсем маленьким. И она всегда была рядом. Даже когда я боялся, и мне было страшно, я брал её в руки, и становилось легче. Понимаешь? Он замолчал, и Гермиона увидела, как его глаза блеснули. Она не знала, что сказать. Она смотрела на этого большого, рыжего, вечно неуклюжего мальчика, который ещё вчера громче всех кричал, что Гарри выживет, что Гарри вернётся, и всё будет хорошо. И вдруг поняла, что весь его героизм был лишь ширмой. За ней прятался тот же испуганный ребёнок, который боялся темноты и искал утешения в старом, лысеющем питомце. — Я… я не знала, что она для тебя так важна, — тихо сказала Гермиона. Она потянулась и погладила его по руке. — Рон, я не думаю, что это Живоглот. Он бы не смог… И даже если бы захотел, он бы её не съел. — Откуда ты знаешь? — буркнул Рон, вытирая глаза рукавом. — Он же зверь. — Потому что я знаю своего кота, — твёрдо сказала Гермиона. — Он мог бы напугать её, погонять по коридору, но съесть — точно нет. Да и потом, ты думаешь, он бы оставил клетку открытой? Крысы сами умеют открывать дверцы, Рон. Особенно старые, которые живут с мальчиками, которые вечно забывают их закрывать. Рон поднял на неё глаза, и в них мелькнула слабая, робкая надежда. — Думаешь, она могла сама сбежать? — спросил он, и голос его уже не дрожал так сильно. — Конечно, могла, — уверенно кивнула Гермиона. — И мы её найдём. Клянусь. Она же не могла исчезнуть из Хогвартса просто так, правда? Рон помолчал, а потом, словно сбрасывая с себя тяжёлый груз, медленно выдохнул. — Ладно, — сказал он. — Ладно. Ты права. Я… я просто испугался. Она же старая, и я подумал… — Ты подумал глупость, — закончила за него Гермиона, но в голосе её не было осуждения. Только усталая, тёплая забота. — И прекрати вытирать рот рукавом! — добавила она вдруг, хватая салфетку и суя её ему прямо в руки. — Боже, неужели тебя вообще не воспитывали? Рон фыркнул, но послушно вытер лицо, смахивая крошки и жирный блеск с губ. Он уже не выглядел таким раздавленным, скорее, смущённым. Словно только сейчас осознал, что устроил сцену из-за крысы, когда Гарри лежит в больнице с раздробленной челюстью. — Я идиот, да? — спросил он, глядя на неё. — У Гарри такое… а я тут... — Немного, — согласилась Гермиона, но уголки её губ дрогнули в улыбке. — Но это нормально. Ты имеешь право переживать. Просто… давай сначала сходим к МакГонагалл, а потом уже будем искать Коросту. Договорились? Рон кивнул и уже хотел встать, но Гермиона остановила его взглядом. — И Рон… — она помедлила. — Ты вчера был молодцом. Честно. Ты всех подбодрил, когда никто не знал, что делать. Не забывай об этом. Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула благодарность. Он открыл было рот, чтобы сказать что-то, но не успел — рядом раздались голоса. — Мы с вами, — сказал Симус, поднимаясь из-за стола. Дин и Невилл уже стояли рядом, и в их глазах горела решимость. — Мы тоже хотим навестить Гарри, — добавил Дин. Рон переглянулся с Гермионой, и она едва заметно кивнула. — Тогда пошли, — сказал он, поднимаясь. — Пока уроки не начались. И они двинулись впятером: Рон, Гермиона, Симус, Дин и Невилл. Прямо через Большой зал, мимо любопытных взглядов учеников, в сторону кабинета профессора МакГонагалл.

***

Нож глухо и размеренно стучал по деревянной доске. Петунья шинковала лук тонкими, почти прозрачными полукольцами. Методичная работа отвлекала её от мыслей. Полуденное солнце заливало столешницу ярким светом, играя бликами на кафельной плитке и отражаясь от начищенных до скрипа кастрюль. Она как раз потянулась за следующей луковицей, когда тишину разрезал резкий, требовательный стук. Петунья вздрогнула и чуть не порезала палец. Она терпеть не могла, когда что-то нарушало заведенный порядок. Резко обернувшись, она уже готова была рассердиться — наверняка опять эти противные соседские мальчишки кинули камешек, но её слова застряли в горле. За стеклом, на фоне залитого полуденным солнцем сада, сидела сова. Птица была крупной и неподвижной, словно изваяние. Но не её размер заставил кровь Петуньи застыть в жилах, а глаза. Они были не просто жёлтыми или оранжевыми. В полуденных лучах они горели глубоким, жидким янтарем, переливаясь, будто драгоценные камни. Они смотрели сквозь стекло с каким-то жутким, почти человеческим пониманием. В клюве сова держала плотный конверт из желтоватого пергамента. Аккуратным, четким почерком выведено: «Мисс П. Дурсль Тисовая улица, 4 Кухня, у третьего окна от угла.» Нож выпал из ослабевших пальцев и со звоном ударился о кафельный пол. Петунья этого даже не заметила. Она стояла, вцепившись побелевшей рукой в край столешницы, а за окном сова терпеливо ждала, сверля ее своими невозможными, жуткими янтарными глазами.