Суженый мой

«...Ибо не от природного хода земных недр явилась та беда, но от непомерной гордыни и необузданной жажды силы тех, кого ныне кликают ведьмами. Доподлинно ведомо: в древние времена, когда ещё не ведали люди страха перед Тенью, некая жена, чьё имя предано забвению и пеплу, возжелала отомстить за обиду смертную. В ночь чёрного новолуния, на крови невинно убиенных и собственном чреве, сотворила она немыслимое — разорвала ткань миров, призвав в наш мир холодную Бездну.

И разверзлась земля на полночных пределах, и хлынуло из той раны Скверны воинство бесчисленное, алчущее тепла человеческого. С той поры мы, дети Света, несём бремя вечной войны. И памятуем: доколе существует хоть одна ведьма, черпающая дар свой из той же Тьмы, — рана в теле мира не зарастёт, и твари не уймутся...»

Из «Хроник Разлома», составленных волхвом Велимиром, летописцем Цитадели Стольного Града, в год Восьмидесятой Зимы после Прорыва

***

Огняна шла по городу, когда небо над восточной стеной ещё только начало сереть, наливаясь холодной, разбавленной предрассветной синью. Город спал, но спал чутко, как старый пёс, что и во сне прядает ухом. В проулках, мощённых грубым, сколотым по весне камнем, ещё держался ночной туман, седой и влажный, он цеплялся за замшелые завалинки, за деревянные ставни с прорезными крестами, за частоколы дворов. Пахло мокрым деревом, золой из вчерашних печей и речной тиной — от крепостного рва тянуло стоялой водой. Где-то далеко, у кузнечных ворот, скрипнул журавль колодца и тут же умолк, будто поперхнувшись. Она двигалась почти неслышно, привычно обходя горбатые, выпирающие из мостовой валуны. Высокая, в длинном плаще из плотной, крашенной в глухой синий цвет шерсти, с глубоким капюшоном, надвинутым почти на глаза, Огняна не привлекала взглядов. Да и кому смотреть? Стража на воротах знала её. Знала как немую травницу, что прибилась к городу три лета назад, заплатила пошлину серебром, сняла покосившийся домишко у самой стены и принялась лечить мелкую болячку — чирьи, грудницу, золотуху у детей. Знали: ходит за травами ни свет ни заря, возвращается к полудню, в корзине у неё зверобой, медуница, дикая мята. Ничего тайного. Ничего ведьмовского. Три лета... Срок достаточный, чтобы привыкнуть к городу, но не достаточный, чтобы забыть Пустынь. Сейчас, проходя мимо слепых, без окон, задних стен ремесленных мастерских, Огняна вдруг вспомнила тамошний ветер. Там, на плоскогорьях севера, воздух был сух и прозрачен, как слюда, и резал горло ледяной крупой даже в разгар лета. Там низкое небо опиралось на чёрные скалы, острые, как клыки исполинского зверя, а дома не строили — вырезали прямо в толще ледника, согревая их дыханием и силой. Там не пахло печным дымом, а пахло вечностью и холодным камнем. И ещё — Желаной. Огняна поёжилась, хотя утро было не зябким. Желана... Наставница, чьё имя означало всё, чего можно желать, а на деле дарило лишь холод. Её кремниевый взгляд, её слова, медленные, как капель в оттепель: «Ты хочешь спасти их? Зачем? Зачем спасать золу, Огняна? Из неё не слепить горшка, только руки испачкаешь». И тогда, слушая это, Огняна вдруг поняла, что не согласна. Не разумом — сердцем, всем своим существом, которое отказывалось принимать мир, где живое трепещущее человеческое тепло объявляли мусором. Сила в ней тогда вскипела — живая, огненная, откликаясь на гнев. Сила, что была дарована не за какие-то заслуги, а просто потому, что она родилась такой. Сила самого Разлома, такая же, как и у самой Желаны. Тёмная, жаркая, текущая под кожей как вторая, более горячая кровь. Она могла жечь тварей на лету, останавливать чёрную гниль Мора, окружать себя стеной огненного ветра. Но здесь, в городе, Огняна носила её как вериги. Постоянно ощущая этот жар, это зудящее, нерастраченное могущество, и не смея выплеснуть ни капли. Потому что здесь сила означала смерть. Здесь, в этом мире людей, за проявления дара, за одну лишь искру из пальцев, её ждал костёр на главной площади, обложенный сухим ельником. И лица горожан вокруг, искажённые не только ужасом, но и облегчением: вот она, причина бед, сейчас её сожгут, и тварей, быть может, станет меньше. У Западных ворот, где стена дала трещину прошлой зимой и её латали серым плитняком, стояли двое стражников. Старший, кряжистый, с седеющей бородой, поднял руку, узнав синий плащ. — Травница. Опять одна, ни свет ни заря? — спросил он без злобы, просто чтобы разогнать тишину. — Ну, иди. Далеко не забредай, у Чёртова Ручья опять видели падальников. Мелкие, но стая, говорят, большая. Шла бы ты лучше с охранником. Огняна качнула головой — мол, ничего, справлюсь. Она не говорила. В городе считали, что у неё от рождения повреждено горло, и это было ей на руку. Меньше разговоров — меньше лжи. Она просто кивнула страже и скользнула в приоткрытую калитку. Лес встретил её тишиной и сыростью. Сразу за стеной, за полосой выкорчеванных пней и глубоким рвом, начинался сначала кустарник — ольховый, с чёрными шишечками, усыпанный каплями росы, — а потом и сам лес. Смешанный, угрюмый. Ели стояли вперемежку с голыми ещё осинами, чьи стволы в сумерках казались зеленовато-серыми, как кожа утопленника. Земля под ногами была устлана плотным слоем слежавшейся хвои, глушившей шаги, и лишь изредка под сапогом хрупала прошлогодняя шишка или ледышка. Огняна углублялась в чащу быстро, без колебаний. Она не боялась. Точнее, её страх был не того рода, что у обычных людей. Люди боялись леса из-за тварей. Она же боялась, что встретит тварей — и не сдержится. Сила в ней сегодня пела, гудела под кожей, словно предчувствуя что-то. Может, близость нужной травы — редкого белоголова, что рос только в сырых ложбинах у поваленных деревьев? А может, что-то иное. Она нашла поляну, когда солнце наконец пробило утреннюю дымку и косые лучи легли на мокрую траву, зажигая в каплях росы крошечные, слепящие искры. Поляна была хорошая, потаённая. Окружённая старыми елями, с одной стороны подпирал её замшелый ствол давно упавшего дерева. Здесь, в рыхлой, жирной земле, среди зарослей папоротника, действительно белели головки редкой травы — сон-живун, или белоголова, хорошей от лихоманки. Она опустилась на колени, достала из корзины костяной ножичек и принялась за работу. Плащ распахнула, капюшон откинула. Влага тут же осела на выбившихся из косы рыжих волосах, сделав их похожими на медную проволоку, тронутую патиной. Двигалась Огняна сноровисто, почти благоговейно подрезая стебли, нашёптывая что-то одними губами — не заговор, нет, так, привычка из Пустыни, дань уважения земле. В этот миг, когда её пальцы касались прохладной, напоённой соком земли, когда лес вокруг дышал утренним покоем, она и почувствовала взгляд. Не враждебный. Скорее, изумлённый. Тяжёлый мужской взгляд, упёршийся ей в спину. Злат возвращался с дальнего кордона один. Его десяток остался там, у Чёртова Ручья — добирать заставы, чистить грязь из укреплений, проверять обережные столбы, а он был послан с донесением к Владарю. Конь под ним был хорош — гнедой, широкогрудый, не раз выносивший его из-под Моров, — но устал. Устал и сам Злат. Кольчуга, надетая поверх толстой кожаной рубахи, привычно оттягивала плечи, шлем, притороченный к седлу, мерно покачивался, ударяя о луку. Он въехал в лес ещё затемно, сокращая путь по старым охотничьим тропам. Мысли были тягучие, невесёлые. Снова донесение о тварях, снова нехватка людей, снова мутный, неясный страх, который гнездился где-то под сердцем с самого детства. Он привык его не замечать, но сегодня, в этом сыром, промозглом лесу, страх вдруг заворочался, как старая заноза. А потом он увидел её. Сквозь редкие стволы, на краю залитой солнцем поляны, стояла на коленях женщина. Синий плащ скинут на траву. Рыжие волосы — не просто рыжие, а огненные, медно-красные, струящиеся по спине, схваченные простым кожаным шнурком. Тонкая, но не хрупкая, в простом тёмном платье, с руками, перепачканными землёй. Она склонилась над какой-то травой, и в этом её движении было что-то такое... мирное. Такое правильное. Словно она была частью леса, такой же естественной, как эти ели, как этот мох. Злат придержал коня. Сердце вдруг сбилось с шага. Она казалась видением, порождённым слабыми, золотистыми лучами восходящего солнца и утренним туманом. Красивая. Не смазливой, кукольной красотой, а иной — строгой, диковатой, с острыми скулами и твёрдым рисунком губ. И одна. В лесу. Где рыщут падальники. Мысль обожгла, мгновенно вырвав из созерцательного оцепенения. Дура! Какая же дура! Даже если она травница и знает лес, ходить одной без охраны, без оберегов — это верная смерть. Глупая, безрассудная... Он уже тронул повод, спешиваясь и собираясь окликнуть, высказать ей всё, что думает о её уме, и насильно отвести обратно к городу, когда лес вдруг загудел. Это был не звук, а скорее давление. Низкий, на грани слышимости, ультразвуковой вой, от которого заныли зубы и зазвенело в ушах. Злат знал этот звук. Слишком хорошо знал. Слепни. И целая стая. Они вывалились из-за еловых крон внезапно, как ком грязного, живого тумана. Серые, кожистые твари, размером с крупную кошку, с приплюснутыми, слепыми мордами, омерзительно-ловкие. Десятки, сотни их, издававших этот пронзительный, вытягивающий душу писк, закружили в воздухе. Они не были разумны, но в их хаотичном движении чувствовалась цель. Единый голод. Злат понял это сразу. Слепни чуяли жертву. Но, ко всем духам Бездны, он думал, что их цель — она, беззащитная травница. — Прячься! — заорал он, бросая коня и срывая с плеча щит. Жеребец всхрапнул, заржал от ужаса, встал на дыбы и, когда первая тварь мазнула его по крупу крылом, рванул поводья и понёсся прочь, ломая кусты. — Беги в лес, прячься! Я защищу! Он выхватил меч из ножен и бросился вперёд, размахивая клинком, пытаясь привлечь стаю к себе. «Не бойся, я защищу!» — кричал он вновь и вновь, как молитву. И только потом, краем глаза, заметил, что женщина не побежала. Она встала. Медленно, плавно, как зверь, почуявший добычу. И на её лице не было ни тени страха. Но осознать это он не успел. Стая рухнула на него. Огняна смотрела, как он машет мечом, и чувствовала, как в ней закипает досада. Идиот. Благородный, храбрый, сильный идиот. Без единого оберега, с одним лишь родовым ножом на поясе, против сотни падальников. Он что, собрался перебить их всех мечом, пока они будут пить его силу? Твари налетели хаотично, с мерзким, сводящим скулы визгом. Они не кусали плоть. Нет, всё было хуже. Кожистые, слепые тельца облепляли его руки, плечи, липли на щит, на шею. И от каждого прикосновения шёл холод, вытягивающий живое тепло из тела. Злат рубил их, расшвыривал, но на место каждой убитой, упавшей на землю сморщенной оболочкой твари, приходила дюжина новых. Воздух стал чёрным от их мельтешения. Этот вой, этот визг был невыносим. Он слабел на глазах. Движения, поначалу резкие и чёткие, становились замедленными, словно он рубил не воздух, а густую патоку. Лицо его, мокрое от пота, побледнело. Губы посинели, в них забилась мелкая дрожь. Огняна видела, как его жизненная сила, горячая, золотисто-алая для её ведьминского зрения, утекает ручейками в эти ненасытные, серые глотки. Они дорвались до его души. До его боли. До его застарелого, спрятанного глубоко страха. Она раздосадованно, тяжело вздохнула. Вздох получился глубже, чем она хотела, — грудь расширилась, вбирая утренний холод. Ну как тут скроешь силу? Она просто отпустила её. То, что всегда жило под кожей, то, что она сдерживала годами, вырвалось наружу. Не заклинанием, не мановением руки, а единым, мощным толчком её воли. Внутренний жар, дар Бездны, которую люди зовут Тьмой, хлынул из неё. Мир вокруг Огняны вспыхнул. Не пламенем, нет, а светом — ослепительным, бело-золотым, с дрожащим, переливающимся маревом раскалённого воздуха. Волна этого жара ударила во все стороны, словно невидимый купол расширился от её тела с тихим, утробным гудением, заглушившим визг тварей. Слепни, что были ближе всего к ней, просто исчезли, обратившись в горсть серого пепла на лету. Те, что дальше, заверещали уже не от голода, а от боли, смертной, невыносимой. Их слепые морды запрокидывались, крылья скукоживались и лопались, тельца вспыхивали, словно клочья сухой бересты, и дождём оседали на траву чёрными, дымящимися ошмётками. Воздух наполнился кислым, едким смрадом горелой плоти. Это заняло всего несколько мгновений. Только что вокруг был чёрный, кипящий, визжащий рой — и вот уже лёгкий ветерок разносит облачка пепла, оседающие на мокрую траву, на изумрудный мох, на еловые лапы. Злат, изрядно потрёпанный, с трудом удерживаясь на подкашивающихся ногах, успел увидеть это. Увидел её, стоящую в центре огненного купола, со спокойным, чуть раздосадованным лицом, с волосами, которые встали дыбом и трепетали, словно в жарком ветре, окружённую тающим сиянием. Увидел, как от неё расходятся волны жара. Понял всё. Его губы дрогнули, то ли пытаясь выругаться, то ли спросить. Но сил не было. Зрачки закатились, и он начал заваливаться на бок, тяжело, как подрубленный дуб, брякнув щитом и мечом о землю. Огняна стояла над ним. Пепел оседал на её плечи, на волосы, кружился в воздухе. Досада сменилась злой, усталой обречённостью. Она подошла, носком сапога потрогала его плечо. Без сознания. Конь сбежал. Сама она — хрупкая женщина, а этот воин — огромный, рослый, в кольчуге, и бледный, как первый снег. И умирает. Она чувствовала, как в нём, где-то глубоко, ещё теплится слабая искра жизни, но слепни выпили почти всё. Ещё немного, и он остынет навсегда. И что ей, спрашивается, с ним делать? — Тоже мне, защитничек, — прошептала она хрипло, впервые за три лета подавая голос. Голос, отвыкший от слов, звучал низко, с хрипотцой. — Уж помог так помог... Выбора не было. Бросать его значило убить. А значит, нужно тащить. До хижины охотников в чаще, про которую знала только она одна. Это ближе, чем город. Она наклонилась, ухватила его за запястья. Тяжёлый. Неимоверно тяжёлый, даже без щита, который она просто отбросила в сторону. Кольчуга звенела, цепляясь за корни и мох. Огняна, обливаясь потом, стиснув зубы, волокла его по земле, пятясь задом. Ветки хлестали по лицу, сапоги скользили на влажной хвое. Она тащила и шипела сквозь зубы: — Рослый... как лось... и доспех нацепил... железом звенеть, значит, ума хватает, а оберег повесить — нет! Герой, спаситель... Да чтоб тебя... леший задери... И слова-то какие: «Не бойся, я защищу!»... Защитничек... От кого? От меня от самой, что ли, защищать? Она пыхтела, ругалась вполголоса, выбиваясь из сил, но упрямо тащила его. Мир сузился до этой вот тропы, до хруста веток, до его бледного, красивого даже в беспамятстве лица. До этой проклятой ноши. Хижина встретила их темнотой и запахом застарелой пыли. Старая, брошенная, но ещё крепкая, с земляным полом, низким бревенчатым потолком и большим очагом, сложенным из дикого камня. Огняна втащила его через порог, последним усилием взвалила на лежанку, покрытую истлевшей соломой, и на миг замерла, переводя дух. Руки дрожали. Он был плох. Совсем плох. Его колотило, зуб не попадал на зуб, посиневшие губы что-то беззвучно шептали. Кожа, даже грязная от пота и пепла, была пугающе бледной, с голубоватыми тенями у висков. Мокрая от росы и пота одежда только ускоряла уход тепла. Огняна огляделась. В углу нашлись старые, спрессованные шкуры — не то козьи, не то бараньи, жёсткие, пахнущие пылью и временем. Она скинула свой плащ, расстелила его на полу перед очагом, сверху набросала шкур. Потом, быстро и решительно, развела огонь. Трут, кресало, сухие щепки из старого сруба — пламя занялось с третьей искры, жадно лизнуло сухое дерево, затанцевало, наполняя хижину живым, колеблющимся светом. Теперь он. Его доспехи. Огняна склонилась над ним, ловко, как делала это много раз в Пустыни с ранеными ведьмами, расстегнула пряжки его перевязи, с трудом сняла через голову кольчугу, отбросив её в сторону с глухим, железным стуком. Под ней была толстая кожаная рубаха с высоким горлом, насквозь мокрая. Её она тоже стянула, не церемонясь, с хрустом разрывая лопнувшие завязки. Сапоги, пояс, штаны... Всё полетело на пол. Она старалась не смотреть. Но взгляд, словно сам собой, скользил по его телу. Широкие плечи, рельефные мышцы на груди и руках, загрубевшие от постоянной работы с мечом, старый, рваный шрам на боку, белесый, видимо, с детства. Плоский живот, что судорожно вздымался в ознобе. Он был красив. Настоящий воин, сильный, ладный, как тот мифический герой из старых сказаний, что приходят на выручку. Только вот на деле выручать пришлось ей. Огняна закусила губу, отгоняя смущение. Это просто тело. Просто пациент. Она стянула через голову своё платье, оставшись нагишом. Кожа тут же покрылась мурашками от холода, но внутри уже разгорался тот самый, глубинный жар, что она сдерживала всегда. Теперь его можно было отпустить. Чуть-чуть. Ровно столько, чтобы поделиться жизнью. Она быстро скользнула к нему под шкуры. Теснота их грубого ложа вынудила лечь прямо на него, прижавшись всем телом. Прикосновение обожгло. Его кожа была как лёд, её — как согретая на солнце медь. Он был холоден, недвижим, и только крупная дрожь сотрясала его. Она же была полна той самой украденной у Разлома силой, что сейчас, словно вода через край, готова была перелиться в него. Она обхватила его лицо ладонями, наклонилась и крепко, требовательно прижалась губами к его рту. Это был не поцелуй, а действие. Но от касания тёплых, живых губ по его телу пробежала волна неожиданного, острого удовольствия. Его губы были холодны, но мягки, и она чувствовала, как через это касание, через их сплетённые в холоде и жаре тела, тёплая, золотая сила начинает сочиться в него. Как река находит сухое русло. Она целовала его снова и снова. Долгие, протяжные поцелуи, во время которых она согревала его дыханием, делилась не только теплом, но и самой сутью жизни. И не желала признаваться себе, что это приятно. Что его губы, отвечающие уже неосознанно, дрогнувшие под её напором, заставляют сердце биться чаще. Он забормотал в бреду. Слова были обрывочны, горьки. О деревне. О пожаре, что заливал ночь алым. О том, как рвали людей на части другие твари — не эти слепые крылатые крысы, а Моры, высокие, с длинными руками, с чёрными когтями. Как он, маленький мальчик, сидел в подполе и слышал крики. Как обмочился от ужаса, зажимая себе рот рукой. — Ведьма... — выдохнул он, и голос его был полон такой беспомощной, детской ненависти и боли, что Огняна на миг замерла. — Это всё она... она привела их... Ведьма... — Тсс, — шепнула она, гладя его по мокрым от пота волосам, убирая их со лба. Русые пряди, мягкие, спутанные. — Тихо. Всё прошло. Ты в безопасности. Она снова поцеловала его, и в этот раз он ответил. Слабо, как тянутся к воде. Его руки, до того безвольно лежавшие, вдруг шевельнулись и сомкнулись на её талии. Неуклюже, но крепко, притягивая её к себе. Он всё ещё был в бреду, но тепло, что вливалось в него, делало своё дело. Дрожь утихала. Лицо из смертельно белого становилось просто бледным, губы теряли синеву, на скулах проступил слабый румянец. Она продолжала гладить его плечи, спину, чувствуя, как под её ладонями медленно оживают могучие мышцы. Их тела переплелись, сплетённые в тёплое, живое целое под грубыми шкурами. Огонь в очаге гудел и потрескивал, бросая на их влажную от пота кожу красноватые, золотые, танцующие отсветы. Рыжие волосы Огняны рассыпались, окутывая его лицо и плечи, как шёлковое покрывало. Она целовала его ещё и ещё, пока не почувствовала, что искра жизни в нём разгорелась ровным, спокойным пламенем. Что сердце забилось сильно и мерно. Что он задышал глубоко и спокойно, погружаясь уже не в лихорадочное забытьё, а в глубокий, целебный сон. Только тогда она позволила себе закрыть глаза. Силы, отданные ему, отозвались в ней свинцовой усталостью. Она так и уснула, лёжа на нём, ощущая его спокойное дыхание на своей щеке и мерные, сильные удары его сердца прямо под своим ухом. Последней мыслью было: «Что же я скажу ему утром?..» Но ответ утонул в тёмной, тёплой волне сна.