Суженый мой

«…Ибо доподлинно ведомо, что нет в мире создания опаснее, нежели ведьма, скрывающая под личиной добродетели истинную свою суть. Враг явный, будь то Мор или стая падальников, страшен, но понятен, и от него можно заслониться мечом и огнём. Враг же тайный, что живёт бок о бок, что улыбается в лицо, а сама плетёт чары в тёмные часы, — он несоизмеримо страшнее. Ибо когда ударит, — удара ждать не будешь. И потому первый завет всякому доброму жителю твердынь наших: гляди в оба. Ведьма может быть тиха и пригожа лицом. Может врачевать и подавать милостыню. Но душа её — сосуд Тьмы, и рано или поздно Тьма эта выплеснется наружу, как яд из прокушенного зуба змеи.»

Из трактата «О природе женского коварства», составленного старейшиной городского совета Гориславом Брадовым, год 112-й после Прорыва

***

Злат возвращался в мир медленно, словно выплывал из глубокого чёрного омута к далёкой, дрожащей поверхности воды. Сначала пришли запахи. Пыль, зола, сухое дерево, старый дым, впитавшийся в балки, и что-то ещё — живое, тёплое, с лёгкой горьковатой сладостью, как у растёртой в пальцах сосновой смолы. Потом — ощущения. Впервые за долгое, бесконечно долгое время ему не было холодно. Холод, что поселился внутри, в самом нутре, куда не дотягивался никакой мех, ушёл, и теперь его омывало ровное, ласковое тепло. Он чувствовал вес на своей груди — мягкий, уютно-тяжёлый, живой. И собственные руки ощущали под собой гладкую, шёлковую на ощупь кожу. Сквозь багровую пелену бреда всплывали обрывочные, но яркие, как вспышки молний, образы. Губы. Чьи-то губы на его губах — мягкие, требовательные, дарящие нечто большее, чем просто телесное прикосновение. С ними в него вливался свет. Чистый, тёплый, золотой, он растекался по жилам, вытесняя из костей ледяную смерть, и было в этом такое глубокое, забытое с детства чувство покоя, что хотелось плакать. Он помнил, как отвечал на эти поцелуи, как тянулся к их источнику, цепляясь слабыми руками за чьё-то гибкое, прохладное в сравнении с его жаром, тело. Это было как пить родниковую воду в лихорадке — спасение и наслаждение, переплетённые воедино. Потом — тихий, хрипловатый шёпот. Женский голос. Он успокаивал его, баюкал, обещал безопасность. И он поверил. Злат открыл глаза. Сначала мир был размыт, лишь игра оранжевого и чёрного — огонь в очаге ещё жил, хоть и притих, свернувшись алыми угольями под слоем пепла. Потом взгляд сфокусировался, и он увидел её. Она спала. Прямо на нём, устроив голову у него на плече, чуть приоткрыв рот, и дыхание её было ровным, глубоким. Копна медных, спутанных волос закрывала её лицо, рассыпалась по его груди, по шкурам, в которых они лежали. Рыжая травница. Та самая, немая знахарка с Зелёной улицы, что поила стражу взварами от ломоты в костях и смазывала боевые порезы пахучей зеленоватой мазью. Он знал её, но как знают в городе привычную деталь: старый дуб у кузни, вывеску с сапогом у скорняка, немую травницу в синем плаще. Мирную. Безобидную. Свою. А потом воспоминания нахлынули разом, ледяной волной, смыв остатки сна. Утро. Лес. Поляна, залитая солнцем. Она стоит на коленях, такая земная, правильная. И ультразвуковой вой падальников. Его собственный, полный ужаса крик: «Прячься!» Битва, липкий ужас прикосновения слепых кожистых тварей, высасывающих жизнь. И потом — она. Стоящая в центре огненного купола. Её лицо, спокойное, раздосадованное. Её волосы, вставшие дыбом в жарком мареве. Невыносимый, бело-золотой свет, хлынувший из неё и испепеливший стаю дотла. Магия. Ведьмовская магия. Сердце Злата бухнуло так, словно хотело проломить рёбра. Сонное тепло в один миг сменилось ледяным, обжигающим потом. Он рванулся, сбрасывая её с себя, как ядовитую змею, которую по глупости пригрел на груди. Огняна охнула спросонья, слетела на жёсткие шкуры, и он вскочил на ноги, пошатнувшись от слабости, но всё же устояв. Голый. Бешеный. Загнанно дыша. — Ты!.. — выдохнул он, и голос его был хриплым, сорванным. Он смотрел на неё, на её обнажённое тело в неверном свете углей, и видел не красивую женщину, а врага. Самого страшного врага — того, что прикидывался другом. — Ведьма! Огняна села, откидывая волосы с лица. Движения её были медленными, она ещё не отошла ото сна, и тело, бледное в полумраке, лоснилось от пота. Она чувствовала слабость, глубокую, тянущую, как после долгой болезни, и вставать не спешила. Лишь подняла на него взгляд — спокойный, зеленоглазый, без тени страха или вины. Это спокойствие разозлило Злата ещё больше. Он стоял перед ней, тяжело дыша, и внутри у него всё клокотало. Перед глазами встало другое утро, двадцатилетней давности. Деревня, объятая криком и дымом. Твари — не эти слепые твари, а Моры, высокие, как жерди, с негнущимися руками, заканчивающимися чёрными, влажными когтями, — ходили по улице, заглядывали в окна, рвали двери с петель. Он, семилетний мальчишка, сидел в подполе, под половицей, и сквозь щель видел, как соседку Добраву, что всегда угощала его медовыми пряниками, подняли в воздух и разорвали надвое, легко, словно тряпичную куклу. Он слышал её предсмертный крик, от которого обмочился со страху и зажал рот ладонями, чтобы не завыть в голос. А потом была мать. Она не кричала. Она просто смотрела, как в дом входит Мор, и успела бросить на люк единственный взгляд — «молчи». Он молчал. Даже когда они ушли, когда деревня выгорела дотла, оставив только чёрные головешки и запах палёной плоти. И всё из-за одной ведьмы, что жила на отшибе. Это она привела их. Это её тёмная душа, как сказали потом стражники, послужила маяком для тварей. — Ты, — повторил он, и голос зазвенел от едва сдерживаемой ярости. — Ты — предательница рода человеческого. Тварь похуже Моров. Ты жила среди нас, смотрела нам в глаза, лечила наших детей, а сама носила в себе эту... эту мерзость! Змея, подобравшаяся к горлу спящего! Огняна наконец встала. Медленно, опираясь рукой о земляной пол. Её знобило, но она заставила себя выпрямиться. Они стояли друг напротив друга — голые, беззащитные в своей наготе, и от этого ещё более уязвимые для слов, что жалили больнее мечей. Свет от углей играл на их коже, рисовал тени под ключицами, на рёбрах, на напряжённых мышцах живота. Красивая, дикая, не тронутая смущением, она смотрела на него в ответ, и в зелёных глазах разгорался ответный огонь. — Я спасла тебя, идиот, — сказала она тихо, но в тишине хижины каждое слово упало, как камень в воду. Голос её, впервые за три лета прозвучавший открыто, был низким, с хрипотцой, и Злат вздрогнул, услышав его. — Ты бы умер там, на поляне, захлебнувшись собственной кровью и холодом. А теперь стоишь и брызжешь ядом, как гадюка, которой наступили на хвост. — Лучше бы я умер! — выкрикнул он, сжимая кулаки. — Лучше бы меня сожрали слепни, чем быть обязанным жизнью ведьме! Ты думаешь, я не знаю, что вы такое? Ты думаешь, я забыл? Из-за одной из вас вырезали всю мою деревню! Всю, под корень! Детей, стариков, женщин — всех! Моры пришли по её душу, а заодно забрали и наши! И ты такая же! Вся ваша тёмная кровь — отрава для этого мира! — Да что ты знаешь о нашей крови, воин? — Огняна шагнула вперёд, и теперь уже она была не бледной травницей, а разгневанной женщиной, в которой сила гудела под кожей, просилась наружу. — Ты знаешь лишь то, что тебе рассказали ваши старейшины и трусливые волхвы! Что мы — порождение Тьмы, что мы виноваты во всех бедах! А ты хоть раз спрашивал ведьму, чего хочет она? Или тебе проще вешать ярлыки и махать мечом, чем думать головой? Ты полез на целую стаю слепней! Без оберегов, как мальчишка, играющий в героя! Ты кричал мне «прячься», а сам был обречён! И если бы не моя «мерзость», как ты её называешь, твой труп сейчас бы клевали вороны, и город бы рыдал над своим храбрым, но глупым десятником! Злат отшатнулся, как от пощёчины. Слова хлестали его, и хуже всего было то, что в них была правда. Он действительно полез, не подумав. Он действительно был без оберегов. И она действительно спасла его, хотя могла бы просто уйти. Но именно эта правда, исходящая от неё, от ведьмы, была невыносима. — Ты... — начал он снова, но осёкся, потому что вдруг с ужасающей ясностью осознал их наготу. Она стояла перед ним, прямая, как струна, с вызовом во взгляде, и отблески углей ложились на её плечи, на грудь, на бёдра, делая кожу похожей на тёплый золотистый мрамор. И он, только что кричавший о её мерзости, стоял перед ней такой же голый, и где-то в глубине живота предательски сворачивалось воспоминание о том, какими сладкими были её поцелуи. Огняна тоже, казалось, только сейчас осознала это. Краска бросилась ей в лицо, заливая скулы и шею, но она не отступила. Лишь повела плечом, то ли передёрнувшись от холода, то ли от смущения, и резко отвернулась, первой потянувшись за своим платьем, что валялось на полу. Движения её стали отрывистыми, злыми. — Одевайся, — бросила она через плечо. — Хватит сверкать передо мной своей благородной статью. Не на что там смотреть. Это была очевидная ложь, и оба это знали. Злат, стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки, тоже наклонился за своей одеждой. Кожаная рубаха, штаны, сапоги. Он одевался быстро, не глядя на неё, но каждое её движение ловил краем глаза. Кольчуга нашлась у стены, и он с облегчением влез в неё. Тяжесть привычного железа немного успокаивала, возвращала в привычный мир воинского устава и чётких приказов. Но перевязь висела пусто. Не было ни меча, ни щита. Он огляделся, уже зная ответ. — Где мой меч? Огняна, уже натянувшая платье и завязывавшая пояс, хмыкнула. В этом коротком звуке было столько ехидства, что хоть на хлеб намазывай. — Там же, где твой конь. Меч ты бросил на поляне, когда красиво падал без сознания. Конь ускакал ещё раньше. Так что, храбрый воин, обратно пойдём пешком, и, может, если лешие будут милостивы, найдём твои игрушки по пути. — Конь... — Злат сглотнул. Потерять оружие перед лицом врага — позор. Потерять боевого коня — урон. — Сбежал, говоришь? — Как ошпаренный. И я его не виню. У него, видно, ума побольше, чем у хозяина, — Огняна накинула плащ, набросила капюшон, пряча растрёпанные волосы. Слабость ещё давала о себе знать, руки подрагивали, но она не собиралась показывать этого перед ним. Они вышли из хижины, не сказав больше ни слова. Лес встретил их сырым, холодным сумраком. Оказалось, они провалялись в забытьи почти полтора суток, и теперь солнце следующего дня уже клонилось к закату, пробивая косыми оранжевыми лучами густые кроны деревьев. Тени стали длинными, обманчивыми, в каждой кочке чудился притаившийся зверь. Они шли, продираясь сквозь кусты ольшаника и заросли папоротника, и тишину нарушало только их дыхание, хруст веток под ногами да редкое, злое переругивание. — Куда ты прёшь, как лось сквозь бурелом? — шипела Огняна, когда Злат, с треском ломая сухие ветки, лез напролом. — Тропа левее. Или для тебя слово «левее» такое же непонятное, как «оберег»? — Я хожу по лесу так же, как ходил всегда, — рычал он в ответ. — И не тебе, змее, учить меня, как ходить. Молчи, пока я тебя терплю. — Терпишь? — она даже остановилась на миг, обернувшись. В глазах полыхнуло зелёное пламя. — Это я тебя терплю, воин. Ты висишь на моей шее тяжким грузом с той самой минуты, как решил изобразить из себя героя на поляне. Помалкивай лучше. Они выбрались на старую охотничью тропу, и идти стало легче. Злат мрачно молчал, глядя в спину идущей впереди Огняны. Синий плащ, запачканный землёй и пеплом, мерно покачивался в такт её шагам. В его голове крутились мысли, тяжёлые, как мельничные жернова. Ведьма. Ведьма в городе, среди людей. Та, что врачевала стражников. Та, что смотрела такими честными зелёными глазами. И он — десятник Владаря, поклявшийся защищать людей от Тьмы, — обязан сдать её. Обязан рассказать всё. Её схватят. Будет суд. Её привяжут к столбу на главной площади, и палач запалит хворост под её ногами. Он представлял это: языки пламени, её рыжие волосы, что сначала вспыхнут, как солома, а потом она закричит... Картина должна была приносить удовлетворение, но вместо этого где-то под ложечкой заныло, противно, тошно. Он отогнал видение. «Она враг. Враг, которого нужно уничтожить. Это мой долг». — Я сдам тебя Владарю, — сказал он вслух, словно пробуя слова на вкус. — Тебя сожгут, как сжигают всех грязных ведьм. Так и будет. Огняна не обернулась, но в её голосе прорезалась та же усталая, едкая ирония: — Конечно, сдашь. От тупого мужика и не ожидала другого. Сначала ты бездумно лезешь в драку, а потом бездумно следуешь приказу, который тебе вбили в голову. Одно хорошо: на суде тебе придётся рассказать, как ты, десятник, потерял коня и оружие, и как ведьма тебя, голозадого, отогревала в хижине. Славы это тебе не прибавит. Злат стиснул зубы. Проклятая баба. За каждым её словом — шип, за каждой улыбкой — жало. К городу они вышли, когда окончательно стемнело. Над стенами зажглись сигнальные огни, в узких окнах башен затеплился жёлтый свет. Усталые, злые, измотанные дорогой и обществом друг друга, они молча миновали ворота. Стража, узнав десятника, хоть и удивилась его помятому виду и отсутствию коня, пропустила их без лишних вопросов. За воротами их пути расходились. Огняна, не попрощавшись, свернула налево, к Зелёной улице, растворившись в густеющих сумерках, как призрак. Злат, тяжело ступая, пошёл прямо, к гриднице, где его ждали сослуживцы, ужин и расспросы. В гриднице было тепло и шумно. В огромном каменном зале с низким сводчатым потолком горели масляные лампы, чадили факелы на стенах, пахло варёным мясом, чесноком, потом и мокрой кожей. За длинными деревянными столами сидели воины его десятка и других, вернувшихся с дозоров. Лязг мисок, гул голосов, смех. Когда Злат вошёл, несколько голов повернулись к нему. — Злат! — окликнул его Радога, его старый друг, кряжистый, с выбритой головой и сломанным носом. — Где тебя носило? Ты должен был вернуться ещё вчера утром! И где твой гнедой? Где меч? — Всё в порядке, — буркнул Злат, опускаясь на скамью и пододвигая к себе миску с похлёбкой, которую тут же поставила перед ним сердобольная служанка. — Конь захромал, пришлось бросить по дороге. Меч... потерял. — Потерял? — Радога присвистнул, присаживаясь рядом. Остальные притихли, прислушиваясь. — Ты? Потерял меч? Да ты с ним спишь в обнимку. И коня ты бы ни за что не бросил. Что стряслось? Злат молча хлебал похлёбку, не чувствуя вкуса. Воспоминания кружили, как осенние листья на ветру. Зелёные глаза. Ехидная ухмылка. «Защитничек, уж помог так помог». И другое. Её поцелуи. Её дыхание на его губах. Тепло её тела, тонкого, но сильного, прижатого к нему. То, как она дрожала, отдавая ему свою силу. Он с силой сжал ложку. Она ведьма. Враг. Почему же он не сказал страже прямо там, у ворот? Почему дал ей уйти? Почему всё ещё сидит здесь, а не стоит перед Владарем с докладом? Он поднял глаза на Радогу и, вместо ответа, лишь отмахнулся. — Устал я, Радога. Завтра. Тот хмыкнул, но допытываться не стал. Знал характер друга. Злат доел ужин, поднялся и ушёл в свою каморку. Разделся, лёг на жёсткое ложе, уставясь в потолок. Сон не шёл. Перед глазами стояла она. Ведьма. Спасительница. Предательница. Женщина, которую он должен ненавидеть, но чьё тепло до сих пор помнила каждая клетка его тела. А в домишке на Зелёной улице Огняна, не зажигая свечи, сидела на лавке, обхватив колени руками. Корзину с травами она, конечно, потеряла. Завтра придётся идти снова. Силы только-только начали восстанавливаться. Она смотрела в тёмный угол, где мышь шуршала в соломе, и мысленно спорила сама с собой. — Непробиваемый, — шептала она в темноту. — Упрямый баран. Бесячий, самодовольный... красивый, дурак... Бросился один на стаю. Заслонил собой. Идиот. И снова, как наяву, чувствовала его губы. Сначала холодные, безвольные, а потом — оживающие, отвечающие с голодной, беспомощной жадностью. То, как его руки сомкнулись на её талии. То, как его сердце забилось ровнее, сильнее под её ладонью. Она спасла его. Сделала то, что считала единственно правильным. А он в ответ обещал ей костёр. Она сидела и ждала. Ждала, что вот-вот в дверь забарабанят тяжёлые кулаки, что в окнах замелькают огни факелов, что грубые голоса прикажут открыть именем Владаря. Она прокручивала в голове пути отступления, прикидывала, сколько сил осталось, сможет ли она пробиться к воротам, не убив никого. Но ночь текла, тихая, глубокая, и никто не приходил. Стража за ней так и не явилась.