Суженый мой

«...И подошли они к тому месту, что не значится ни на одной карте, ибо нет ему имени в языке человеческом. Место, где сама твердь земная истончилась до паутины, и дыхание Бездны сочится сквозь неё, отравляя воздух и самую жизнь. Говорят, что небо там всегда затянуто тучами, даже в ясный день, и солнце не проникает сквозь эту пелену. Говорят, что птицы не летят над тем краем, а звери обходят его за три версты. И только твари, порожденные Тьмой, вьются там, как мухи над гниющим мясом, ожидая часа, когда же наконец падёт последняя преграда. Ибо Разлом — это врата. И горе тому миру, если врата эти откроются.»

Из «Сказаний о Последней Войне», записанных волхвом Велемиром со слов немногих выживших, год 113-й после Прорыва

***

Отряд выступил на рассвете. Их было сорок три человека — двадцать восемь воинов из дружины Гребня, девять уцелевших бойцов Драгомира, трое охотников, что вызвались добровольцами и знали лес как свои пять пальцев, да Огняна со Златом и Радогой, что не отходил от Злата ни на шаг с того самого дня, как их деревня сгорела дотла. Остальных горожан — женщин, детей, стариков — оставили в Гребне, под защитой стен и оставшегося гарнизона. Бранислав, стиснув зубы и понимая, что другого выхода нет, выделил им лучших коней: крупных, выносливых, привычных к дальним переходам, с лоснящимися крупами и густыми гривами. Дорога шла на восход. Первый день пути пролегал через поля — серые, пустые, с пожухлой, прибитой дождями травой и редкими островками голых осин, что дрожали на холодном ветру, роняя на землю последние бурые листья. Небо висело низкое, тяжёлое, как намокшая овчина, и солнце едва пробивалось сквозь эту пелену — мутное, белёсое, словно и оно боялось смотреть на то, что творилось на земле. Ехали молча. Лишь изредка перебрасывались короткими, ничего не значащими фразами — о том, где лучше перейти ручей, о том, что конь под Радогой начал прихрамывать, о том, что пора бы сделать привал. Но за этими простыми словами стояло другое, невысказанное, что каждый носил в себе: страх. Не тот страх, что бросает в дрожь и заставляет бежать, а иной — глубинный, холодный, как вода в зимнем колодце. Страх от осознания того, что они идут к месту, откуда никто прежде не возвращался. Огняна ехала впереди, бок о бок со Златом, и молчала. Она почувствовала Разлом задолго до того, как он показался на горизонте. Сначала это было просто беспокойство, зудящее где-то под кожей. Потом — давление в висках. Потом — отдельные, чужие образы, что вспыхивали перед внутренним взором: чёрные скалы, ледяной ветер, лицо Желаны, искажённое гримасой ненависти, и два алых глаза, что смотрели на неё из темноты. Она вздрагивала, отгоняла видения, но они возвращались, и с каждым часом пути становились ярче. Связь с наставницей, что когда-то была почти сестринской, теперь работала против неё — как надрыв, как открытая рана, в которую сочилась чужая боль и чужая злоба. К исходу второго дня лес сменился мертвецкой равниной. Деревья здесь стояли чёрные, обугленные, с искорёженными, будто скрученными неведомой силой стволами. Ветви их тянулись к небу, как скрюченные пальцы старухи, и не было на них ни листвы, ни почек — только мёртвое, сухое дерево, что крошилось под пальцами в труху. Земля под копытами коней стала твёрдой, потрескавшейся, усыпанной мелкой чёрной крошкой, похожей на битое стекло. Трава не росла. Птицы не пели. Даже ветер, казалось, обходил это место стороной, и тишина стояла такая глубокая, что каждый звук — скрип седла, звяканье удил, собственное дыхание — казался оглушительным. А впереди, на горизонте, небо светилось. Не синим, не серым, не чёрным — а лилово-багровым, как застарелый синяк на теле мира. Этот свет пульсировал медленно, ритмично, словно биение огромного, больного сердца, спрятанного где-то под землёй. Именно туда, к этому свечению, и вела их Огняна. Кони начали беспокоиться, когда до Разлома оставалось, может быть, часа два пути. Первый жеребец — крупный, серый в яблоках, под седлом у одного из дружинников Гребня — вдруг встал как вкопанный и захрапел, кося налитым кровью глазом куда-то вперёд. Всадник ударил его пятками в бока, но конь только попятился, замотал головой, и из его рта полетели хлопья пены. Второй конь, третий — все они, один за другим, начали всхрапывать, прядать ушами, перебирать ногами, отказываясь идти дальше. Гнедой Злата, тот самый, что когда-то ускакал от падальников и потом нашёлся у городских ворот, дрожал всем телом, и от его шкуры шёл пар. Злат спешился первым, успокаивающе похлопал коня по взмокшей шее, что-то тихо пробормотал в самое ухо — слова, которым научил его ещё отец, когда они держали лошадей в деревне. Конь всхрапнул, но дрожать перестал. — Дальше придётся пешком, — сказал Злат. Огняна кивнула, спрыгивая на землю. Её собственная лошадь, чуя ведьминскую силу, держалась чуть спокойнее прочих — она привыкла к этой странной, потрескивающей энергии, что исходила от хозяйки, — но и она прядала ушами и косилась на горизонт, тихо, жалобно постанывая. — Привяжите коней здесь, — приказал Драгомир, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. — К деревьям. Если кто вернётся — заберёт, и будет на чём добраться домой. Если нет... Он осёкся и махнул рукой. Все поняли без слов. Дальше шли пешим строем, выстроившись клином. Впереди — Огняна и Злат, за ними — Драгомир, Радога и четверо лучших мечников Гребня, следом — остальные. У каждого в руках было оружие, проверенное и перепроверенное на кратких привалах до этого: у кого меч, у кого тяжёлый боевой топор, у кого рогатина с широким, остро отточенным лезвием, у кого лук с туго натянутой тетивой. Щиты держали наготове, прикрывая грудь. Дышалось тяжело — воздух здесь был спёртый, влажный, с неприятным, сладковатым привкусом, от которого першило в горле. — Что это за свет? — спросил Злат негромко, наклоняясь к Огняне. — Это сам Разлом? — Нет, — она покачала головой, и он заметил, как побелели костяшки её пальцев, сжимавших край плаща. — Разлом совсем не таков. А это — отблеск ритуала. Желана уже начала. Я чувствую её. Она там, на самом краю. — И Морок? — И Морок, — она сглотнула. — Я видела его. Во сне. Он... он не такой, как другие. Он думает. Чувствует. И он любит её. Злат помолчал, переваривая услышанное. — Тварь, которая любит, — произнёс он наконец. — Это даже хуже, чем тварь, которая просто убивает. — Хуже, — согласилась она. — Потому что он будет защищать её до конца. Первая атака случилась, когда они прошли примерно половину пути. Из-за мёртвых деревьев, из трещин в сухой, растрескавшейся земле, из самого воздуха, казалось, выметнулись падальники. Сотни падальников. Они налетели визжащей, воющей тучей, и воздух наполнился тем самым, вытягивающим душу ультразвуком, от которого начинали ныть зубы и леденела кровь в жилах. Слепые, кожистые твари с приплюснутыми собачьими мордами, они не видели людей, но чуяли их — тепло тел, биение сердец, страх, что просачивался сквозь поры. — Щиты! — рявкнул Драгомир, и его голос перекрыл визг тварей, как труба перекрывает шум толпы. — Строй держать! Лучники — залп! Воины сомкнули щиты мгновенно, с той отработанной, въевшейся в кровь слаженностью, что приходит только после лет тренировок и боёв. Над верхним краем щитов поднялись луки, и в воздух, со свистом рассекая его, ушли первые стрелы. Несколько падальников, пронзённых на лету, рухнули на землю, но остальные даже не замедлились. Их было слишком много. Злат встал перед Огняной, закрывая её собой, и его новый меч — тот самый, что дал ему Бранислав взамен потерянного у города, — описал широкую дугу. Первый падальник, дорвавшийся до него, разлетелся на куски, забрызгав чёрной слизью его кольчугу. Второй попытался вцепиться в плечо, но Злат стряхнул его движением щита и добил коротким, точным ударом. — Не трать силу! — крикнул он через плечо Огняне, не оборачиваясь. — Береги для главного! Но она не послушала. Слишком много их было, этих тварей. Обычным оружием не перебить такую стаю — пока один падает, десять новых налетают на его место. Она выбросила вперёд руку, и с ладони сорвался золотистый, дрожащий луч — не широкий, не всепожирающий, а узкий, прицельный. Он прошёлся по первым рядам нападавших, и десяток тварей вспыхнули одновременно, скукожились, осыпались серым, дымящимся пеплом. — Я же сказал — береги! — рявкнул Злат, уклоняясь от очередной твари и всаживая меч ей в брюхо. — А я сама решу, что мне беречь! — огрызнулась она, но магию убрала, понимая, что он прав. Бой длился, казалось, целую вечность. Визг тварей, крики людей, звон стали, хриплое дыхание — всё смешалось в один непрерывный, оглушительный гул. Падальники налетали волнами, разбивались о строй, как вода о камни, и откатывались, оставляя на чёрной земле десятки дымящихся тушек. Но и люди теряли своих. Один из охотников — молодой парень, что вызвался добровольцем, оставив в Гребне жену и двоих детей, — не успел прикрыться щитом. Три десятка тварей вцепились в него одновременно, и он рухнул, захлебнувшись криком. Его тело, ещё мгновение назад полное жизни, стало серым, иссохшим — падальники высосали всё, до последней капли. Но они всё же отбились. Когда последняя тварь упала и вой стих, воины, тяжело дыша, опустили оружие. На земле остались лежать трое — охотник и двое дружинников Гребня. Драгомир, стиснув зубы, закрыл им глаза и произнёс короткую молитву — не богам, а так, что-то из детства, чему учила мать. — Идём дальше, — сказал он, поднимаясь. — Нельзя медлить. Если остановимся — налетят снова. И они пошли. Местность менялась с каждым шагом. Чёрная крошка под ногами стала крупнее, острее, она хрустела и крошилась, и из трещин в земле поднимался пар — не тёплый, не от жара, а ледяной, колючий, пахнущий серой и чем-то ещё, чему Огняна не могла подобрать названия. Что-то гнилостное, древнее, как запах вскрытой могилы. Деревья кончились, уступив место голой, как лунная поверхность, равнине, и впереди, уже совсем близко, багровое свечение стало ослепительно ярким, пульсирующим. — Там, — сказала Огняна, указывая вперёд, и голос её дрогнул. — За тем подъёмом — сам Разлом. Желана там. — Ты как? — спросил Злат, заглядывая ей в лицо. — Ты бледная. — Нормально, — солгала она. — Идём. И словно в ответ на её слова, земля под ногами дрогнула. Вторая атака была страшнее первой. Неизмеримо страшнее. Из-за горизонта, из самой сердцевины багрового свечения, хлынули Моры. Их были десятки — высокие, неестественно вывихнутые фигуры с длинными, негнущимися руками, что свисали ниже колен и заканчивались чёрными, влажно блестевшими когтями. Их лица — если это можно было назвать лицами — были вытянуты, лишены глаз, лишь гладкая сероватая кожа, обтягивающая костяные провалы. Они двигались быстро, неровными, прыгающими шагами, и их птичий, переливчатый клёкот, полный стекла и безумия, разрывал тишину. — Строй!!! — заорал Драгомир, но Моры не дали им времени построиться. Они ударили с флангов. Они не нападали в лоб, как падальники, нет, — эти твари были хитрее, опаснее. Они заходили с боков, отрезая пути к отступлению, разбивая отряд на кучки, изолируя воинов друг от друга. Завязался бой — не тот правильный, выверенный бой, которому учат в дружине, а дикий, хаотичный, где каждый бился сам за себя и за того, кто рядом. Злат рубился, не жалея себя. Его меч — добрый, хорошо сбалансированный клинок — свистел в воздухе, выписывая смертоносные дуги. Он уворачивался от когтей, подныривал под длинные, несуразные руки, бил в корпус, в шею, в то место, где у нормального существа должно было быть сердце. Один Мор, второй, третий — чёрная кровь хлестала на землю, и твари падали, корчась и рассыпаясь гнилостными ошмётками. Радога сражался рядом, прикрывая его левый бок. Его огромная секира, что весила больше, чем иной меч, крушила Моров, как дровосек крушит сухие ветки. Он всаживал лезвие в грудь одной твари, выдёргивал, разворачивался и обрушивал удар на другую — и при этом успевал рычать что-то неразборчивое, то ли заговоры, то ли ругательства, то ли и то и другое вместе. — Слева! — крикнул он, и Злат, не глядя, рубанул влево, снося голову Мору, что подобрался слишком близко. — Спасибо! — Сочтёмся! Огняна, оказавшись в центре этого ада, не могла оставаться в стороне. Она видела, как падают воины. Видела, как Мор, схватив одного из дружинников Гребня за плечо, рвёт его пополам, и кровь летит во все стороны. Видела, как другой воин, уже раненый, пытается отползти, но тварь настигает его. И она снова и снова выбрасывала вперёд ладони, и золотистые лучи, яркие, как маленькие солнца, пронзали тварей, заставляя их корчиться, гореть, исчезать. Но их было слишком много. Слишком много. И вдруг — так же внезапно, как началась, — атака прекратилась. Моры отступили. Просто развернулись и ушли, растворяясь в багровом мареве, словно кто-то отозвал их обратно, как отзывают свору гончих псов. Воины, тяжело дыша, опустили оружие, оглядываясь. На земле остались лежать ещё пятеро — их лица, застывшие в посмертной гримасе, были обращены к небу. — Зачем они ушли? — спросил кто-то, и голос его дрожал. — Почему? — Потому что мы уже пришли, — ответила Огняна и указала вперёд. Разлом, расстилающийся перед ними, был огромен. Он не был просто трещиной в земле. Не был разверзшейся пропастью. Нет, всё было иначе — страшнее, непостижимее. Казалось, что сама ткань реальности здесь была разорвана, как старая, истлевшая холстина. Что воздух, земля, небо — всё это разошлось, раздвинулось, обнажив то, что находилось за. За миром. За жизнью. За всем, что способен вообразить человеческий разум. Из Разлома бил свет. Чёрный свет. И это было самое страшное, что Огняна видела в своей жизни — а она, рождённая в Пустыни, повидала многое. Тьма, которая светилась. Мрак, который был ярче солнца. Он клубился, переливался, и в его глубинах, в этой колышущейся, живой черноте, двигались тени — бесчисленные, безымянные, ждущие. Они скользили вдоль краёв Разлома, приникали к нему, как мухи к открытой ране, и в их движениях читался голод — древний, неутолимый, бесконечный. А над Разломом, на самом его краю, стояла Желана. Она была выше, чем помнила её Огняна. Или, может быть, сила, что переполняла её теперь, искажала само пространство вокруг, делая её фигуру больше, величественнее, страшнее. Её волосы, когда-то серебристо-седые, как у всех ведьм Пустыни, достигших расцвета магической зрелости, — Огняна хорошо помнила этот цвет, цвет инея на скалах, цвет старости, приходящей к ведьмам раньше срока, — теперь стали чёрными, как вороново крыло. Они развевались на ветру, которого не чувствовал никто другой, — это был её собственный ветер, рождённый магией. Одета она была в длинный, чёрный балахон, расшитый серебряными рунами по подолу и вороту, и руки её были воздеты к небу. С губ срывались слова — не человеческие, нет, гортанные, щёлкающие, чужие, звучавшие так, словно сама Бездна говорила её устами. А рядом с ней стоял Морок. Огняна увидела его и замерла. Потому что он был прекрасен. Это было первое, что пришло ей в голову, — и от этого понимания её замутило так, словно она глотнула тухлой воды. Высокий, выше самого высокого человека в отряде на целую голову, он был сложен, как статуя, изваянная безумным мастером, что вознамерился запечатлеть саму идею красоты, но переступил черту, за которой красота становится жутью. Его кожа была бледна до полупрозрачности, словно тончайший фарфор, подсвеченный изнутри. Длинные, иссиня-чёрные волосы струились по плечам, как вода. Черты лица были тонки, изящны, почти женственны: высокие скулы, прямой нос, губы, изогнутые в странной, отстранённой полуулыбке. Но глаза — глаза горели ровным, алым светом, без зрачков, без белков, просто два кровавых огня на бледном лице. И когда он перевёл взгляд на приближающихся людей, Огняна почувствовала, как по спине пробежал холод. Этот взгляд был взглядом существа, для которого люди — не враги, не добыча, а так, пыль под ногами. Нечто настолько незначительное, что даже ненависти не заслуживает. — Огняна, — произнесла Желана, и голос её, усиленный магией, прокатился над мёртвой равниной, как далёкий раскат грома. Она произнесла это имя не зло, не торжествующе, а почти задумчиво, словно пробовала на вкус воспоминание, которое давно не доставала из глубины памяти. Её глаза — тёмные, почти чёрные, лишённые былой серебристой прозрачности — остановились на лице ученицы. — Ты всё-таки пришла. Я чувствовала тебя задолго до того, как ты пересекла границу мёртвых земель. Твоя сила, такая слабая, такая робкая... такая упрямая. Моя ученица. Моё разочарование. — Желана, — Огняна шагнула вперёд, и Злат инстинктивно двинулся за ней, прикрывая плечом. Она чувствовала его присутствие, как чувствуют жар костра в холодную ночь. — Остановись. То, что ты делаешь... это конец. Не только для людей — для всего. Для каждой травинки, для каждой птицы, для самой земли. Ты уничтожишь мир. — Я знаю, — ответила Желана, и на её губах заиграла лёгкая, спокойная улыбка. — Именно этого я и хочу. Слова упали, как камни в ледяную воду. Огняна смотрела на неё и не узнавала. Перед ней стояла не та Желана, что когда-то учила её управлять даром — строгая, но справедливая, с серебристыми волосами и спокойными, мудрыми глазами. Та Желана верила, что ведьмы должны быть хранительницами равновесия, что сила Разлома дана им не для разрушения, а для защиты. «Мы — мост, — говорила она. — Мы стоим между миром людей и Бездной. И если мы упадём, упадёт всё». Что случилось с ней за эти лета? Что превратило её в это существо, с горящими ненавистью глазами и Мороком за спиной? — Ты безумна, — выдохнула Огняна. — Ты была моей наставницей. Ты учила меня, что сила — это ответственность. Что мы должны защищать равновесие, а не нарушать его. — Я лгала, — перебила её Желана, и голос её стал резче, как удар хлыста. — Я лгала себе и вам всем. Тогда я ещё верила, что можно договориться с людьми. Что если мы уйдём в Пустынь, если будем жить тихо, не трогая их, то и они оставят нас в покое. Но ты знаешь, что случилось. Они нашли нас даже там. На краю мира, во льдах, куда не ступала человеческая нога — они пришли и туда. С огнём. С мечами. С факелами. Они убили твою сестру, Огняна. Помнишь? Огняна вздрогнула. Перед глазами вспыхнуло воспоминание: Лада, самая младшая из учениц Желаны, девчонка, которой едва минуло четырнадцать зим. Её нашли на дальнем кордоне — люди, охотники, что забрели в Пустынь в поисках пушнины. Нашли и забили камнями. Просто так. Потому что она была ведьмой. — Я помню, — сказала она тихо. — Тогда ты должна понимать, — Желана подалась вперёд, и голос её зазвенел от сдерживаемой ярости. — Они не меняются. Они не могут измениться. Они боятся нас, и этот страх делает их зверями. Ты прожила среди них три лета — и что? Они узнали, кто ты. И что они сделали? Приняли тебя? Поблагодарили за то, что ты лечила их детей, что ты спасала их мужей? Или всё же попытались сжечь? Огняна молчала. Потому что ответить было нечего. — Вот именно, — Желана усмехнулась, и усмешка эта была горька, как полынь. — Ты предала свой род, Огняна. Ты выбрала их. Ты думаешь, что поступаешь правильно? Что они оценят? Они используют тебя и выбросят, как использованную тряпку. Единственный способ остановить эту бесконечную резню — уничтожить их всех. Весь людской род, до последнего младенца. И начать заново. Мир, в котором будут только ведьмы и мороки. Мир, в котором нас не будут бояться и ненавидеть. — Ты не понимаешь, что ты несёшь! — выкрикнула Огняна. — Ты стала тем же, чем были они! Ты так же убиваешь невинных! Детей, женщин, стариков — чем они виноваты перед тобой?! Тем, что родились людьми?! — Именно, — отрезала Желана. — Хватит слов. И она воздела руки к небу. Ритуал, что до этого тёк медленно, исподволь, как вода сквозь треснувшую плотину, взорвался силой. Слова, срывавшиеся с губ Желаны, стали громче, резче, они звучали уже не как речь, а как удары огромного невидимого барабана, от которых содрогалась земля. Чёрный свет Разлома начал расширяться, пульсируя всё быстрее, и из его глубин донёсся низкий, утробный вой — не один голос, а тысячи, слитые воедино, вой, от которого заложило уши, а земля под ногами пошла трещинами. — Она начала! — крикнула Огняна, оборачиваясь к воинам. — Мы должны остановить её! Сейчас или никогда! И тогда Морок двинулся. Он не бежал — он скользил. Его движения были плавны, текучи, как у змеи, но быстры настолько, что человеческий глаз не успевал их отследить. В одно мгновение он ещё стоял за спиной Желаны, положив длинные бледные пальцы на её плечо, а в другое — уже оказался перед строем воинов. Воздух вокруг него заколебался, пошёл рябью, и запахло озоном и чем-то сладковатым, тошнотворным. Драгомир, стоявший впереди, успел вскинуть меч. Он был опытным воином, одним из лучших, кого знали эти земли, — и он успел. Его клинок описал короткую дугу, целя Мороку в шею, но Морок просто исчез из поля зрения. Сместился — не вправо, не влево, а как-то иначе, словно сама реальность изогнулась, пропуская его. И в следующее мгновение его рука, длинная, бледная, с пальцами, что заканчивались не ногтями, а тонкими, как иглы, когтями, пронзила грудь Владаря насквозь. Время остановилось. Драгомир посмотрел вниз, на руку, торчащую из его груди, и на его лице отразилось не столько страдание, сколько удивление — глубокое, почти детское. Кровь хлынула из раны, заливая кольчугу, капая на чёрную, жадно впитывающую её землю. Он поднял глаза на Огняну, и в этих глазах, уже затуманенных приближающейся смертью, она прочла что-то — то ли просьбу, то ли приказ, то ли последнюю волю, которую он не успел высказать словами. А потом он рухнул на колени, завалился на бок и затих. — Владарь! — заорал Радога, бросаясь вперёд, но Злат перехватил его, схватив за плечо мёртвой хваткой. — Не лезь! Убьёт! Морок выпрямился. Он поднёс окровавленную руку к лицу и медленно, почти элегантно облизнул пальцы, не сводя алых глаз с Огняны. В его взгляде не было торжества — только холодный, оценивающий интерес, как у змеи, разглядывающей мышь перед броском. Он словно спрашивал: «Ну, и кто из вас следующий? Кто осмелится?» — Не трогай её, — произнесла Желана, и в её голосе, всё ещё громовом, полном магии, прорезалась странная, почти человеческая нотка. — Эта — моя. Морок повернул голову к ней и улыбнулся. Улыбка была нежной. И от этой нежности на нечеловеческом лице веяло таким холодом, что даже Желана на мгновение прикрыла глаза. Он отступил — плавно, нехотя, как отступает хищник, которого отозвали от добычи, — и снова встал за её спиной. Его руки легли на её плечи, и чёрный свет Разлома, казалось, стал ярче, сильнее, яростнее. А дальше всё понеслось, как горный поток — стремительно, неумолимо, сметая всё на своём пути. Воины, ошеломлённые гибелью Владаря, на миг замешкались, но Радога, дико, по-медвежьи взревев, всё же поднял секиру и бросился вперёд. За ним, опомнившись, ринулись остальные. Они понимали: назад дороги нет. Если Желана завершит ритуал, погибнут все — и они, и те, кого они оставили в Гребне, и весь мир. Поэтому они бились. Бились отчаянно, яростно, не жалея себя. А из Разлома тем временем хлынули новые твари. Падальники, Моры, ещё какие-то существа, которых Огняна не видела никогда — многолапые, склизкие, с десятками глаз на вытянутых, извивающихся стеблях, — все они выплёскивались из чёрного света, как вода из прорванной плотины. Их были сотни. Может быть, тысячи. Они набрасывались на воинов, и те, отбиваясь, отступали, смыкали ряды, снова отступали. Морок тоже вступил в бой. Он двигался среди сражающихся, как тень, как смерть — невидимый, неостановимый. Его когти пронзали кольчуги, как бумагу, его движения были слишком быстры для человеческого глаза. Один воин, другой, третий — они падали, не успев даже вскрикнуть, а он уже был в другом месте, и его алая улыбка светилась в клубах чёрного дыма. Огняна, стоя на краю Разлома, понимала: если она не вмешается сейчас, всё будет кончено. Не важно, сколько тварей перебьют воины, — Разлом ширится, и остановить его может только встречная магия. Та же сила, что его создала. Сила ведьмы. Она закрыла глаза. Отключилась от криков, от звона стали, от воя тварей. Представила себе золотой свет — не тот разрушительный огонь, что сжигал Моров, а иной: тёплый, живой, похожий на солнечный луч, пробившийся сквозь тучи. Свет, который лечит. Свет, который закрывает раны. Свет, который она когда-то дарила Злату там, в лесной хижине, делясь с ним жизнью. И она выбросила этот свет в Разлом. Это было похоже на то, как если бы она голыми руками попыталась сдвинуть гору. Разлом сопротивлялся. Он не хотел закрываться — он хотел расширяться, расти, поглощать. Тьма внутри него была живая, голодная, мыслящая почти, и она впивалась в золотистый свет Огняны, пытаясь поглотить его, переварить, уничтожить. Огняна закричала. Боль была невыносима. Не телесная боль — хотя и она присутствовала, — а иная: боль души, которую рвали на части две противоборствующие силы. Она чувствовала, как сила Желаны, подпитываемая Мороком, давит на неё, и контраст между их магиями был разителен: у Желаны — чёрный, клубящийся мрак, удушливый, как дым пожарища, у Огняны — золотой, дрожащий свет, тёплый, как последний луч заката. Два потока столкнулись над Разломом, переплелись, сцепились, и пространство вокруг них застонало, заискрило, пошло трещинами. Из носа Огняны потекла кровь — сначала тонкой струйкой, потом сильнее. Голова закружилась, перед глазами поплыли чёрные пятна. Она пошатнулась, но устояла, упрямо продолжая вливать силу в Разлом. Её волосы, огненно-рыжие, что всегда были её гордостью, её отличием от других ведьм Пустыни, начали бледнеть — сначала у самых висков, потом прядь за прядью, всё дальше и дальше. Сила уходила из неё. Жизнь уходила. Желана видела это. Она стояла напротив, по другую сторону невидимой линии, где сталкивались их магии, и по её лицу скользнула тень — не торжества, нет. Скорее, чего-то похожего на сожаление. — Ты всегда была упрямой, — произнесла она негромко, почти буднично, и в этом будничном тоне было что-то более жуткое, чем во всех её громовых речах до того. — Упрямой и глупой. Ты правда думаешь, что сможешь одолеть меня? Сейчас, когда за моей спиной — сама Бездна? Она вскинула руку, и с её пальцев сорвался поток тьмы — плотный, почти осязаемый, как струя чёрной воды. Он ударил в Огняну, и та пошатнулась сильнее, едва не упав на колени. Золотой свет вокруг неё задрожал, истончился, но не погас. — Прощай, ученица, — прошептала Желана, и в её голосе Огняне послышалось что-то, чего она не ожидала. Печаль. Настоящая, глубокая печаль. А потом всё случилось одновременно — так быстро, что никто не успел осознать происходящее до того, как оно стало свершившимся фактом. Злат, отбивавшийся от тварей вместе с Радогой, краем глаза увидел, как Огняна пошатнулась. Увидел кровь на её лице. Увидел, как темнеет, клубится чёрная магия Желаны, готовая нанести последний, смертельный удар. И он, не раздумывая ни мгновения, рванулся вперёд. Растолкал воинов, прорвался сквозь стену тварей — один Мор вцепился ему в плечо, но он стряхнул его, даже не замедлившись, — и оказался между Огняной и Желаной. Одновременно с этим один из лучников Гребня — молодой парень, что всю дорогу молчал, стиснув зубы, и только перед самым боем сказал Радоге: «Я их ненавижу. За брата. За всё», — натянул тетиву до отказа и пустил стрелу. Простую, с гусиным оперением, сработанную местным мастером. Она запела в воздухе и вонзилась Желане в грудь — чуть ниже левой ключицы. Желана покачнулась. Её заклинание, сорвавшееся было с пальцев, ушло в сторону, в землю, и чёрная молния, ударившая в мёртвую почву, оставила в ней глубокую, дымящуюся борозду. Она опустила взгляд на стрелу, торчащую из её груди, и на лице её отразилось то же удивление, что и у Драгомира мгновением раньше. Не страх. Не боль. Удивление. А Злат, использовав этот миг замешательства, сделал то, что должен был. Он шагнул вперёд и вонзил меч ей в сердце. Чисто, точно, без замаха — так, как учили его долгие лета тренировок. Сталь вошла в плоть с тихим, влажным звуком, и Желана, захрипев, начала оседать на землю. Морок закричал. Этот крик не был похож ни на один звук, когда-либо слышанный человеком. В нём не было ни ярости, ни угрозы, ни боевого клича — ничего из того, что можно было ожидать от твари. В нём была мука. Бездонная, невыносимая, всепоглощающая мука существа, что прожило тысячелетия и впервые за эти тысячелетия почувствовало, как что-то — кто-то — разрывает его сердце. Этот крик, казалось, расколол само небо; он прокатился над мёртвой равниной, и твари, ещё сражавшиеся с воинами, на миг замерли, как если бы даже их примитивные души были потрясены этим звуком. Он метнулся к Желане быстрее, чем можно было вообразить. Он не бежал — он просто оказался рядом, и его руки, те самые руки, что мгновением раньше пронзали людей, подхватили её, бережно, как ребёнка, прижали к груди. Он опустился на колени, не замечая, как чёрная кровь Желаны заливает его бледную кожу, и прижался лбом к её лбу. — Нет, — произнёс он, и его голос, обычно глубокий и обволакивающий, как тёмный бархат, теперь сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Нет. Нет. Ты не уйдёшь. Ты обещала. Ты обещала мне, что мы сделаем это вместе. Желана открыла глаза. В них, ещё минуту назад горевших чёрным огнём, теперь угасал последний свет. Она подняла слабеющую, дрожащую руку — ту самую руку, что только что метала смертоносные заклинания, — и провела окровавленными пальцами по его щеке. По этой бледной, безупречной, нечеловеческой щеке. На коже остался алый след, похожий на росчерк кистью. — Мой... — прошептала она едва слышно, и голос её был уже не голосом могущественной ведьмы, а голосом женщины — усталой, израненной, но почему-то счастливой. — Мой... — Моя, — ответил он, и его алые глаза, жуткие, нечеловеческие, вдруг наполнились влагой. Не слезами — Мороки не плачут, у них нет слёзных желёз, — но чем-то очень близким, чем-то, что было глубже слёз. — Ты — моя. Ты была моей. Ты будешь моей. Всегда. Слышишь? Всегда. Я не отдам тебя смерти. Я не отдам тебя ничему. А в это время Злат, не теряя ни мгновения, уже был рядом с Огняной. Она стояла на коленях, пошатываясь, и из последних сил удерживала поток золотого света, направленный в Разлом. Её волосы, ещё недавно рыжие, стали полностью белыми, как снег, как иней, как сама Пустынь, — и Злат, увидев это, почувствовал, как внутри у него всё оборвалось. Её лицо осунулось, кожа приобрела сероватый оттенок, кровь из носа заливала губы и подбородок. — Огняна! — он упал рядом с ней на колени, схватил за плечи. — Отпусти! Ты сделала это! Она мертва! Отпусти Разлом! — Не могу... — прохрипела она, не открывая глаз. — Если я отпущу... он снова начнёт расширяться... Я должна... ещё немного... — Ты умрёшь! — Значит... умру... А за их спинами, на краю Разлома, Морок поднял Желану на руки — легко, как пушинку, — и шагнул к чёрному свету. Твари, всё ещё кишевшие вокруг, расступались перед ним, как вода расступается перед носом ладьи, и в их движениях читался страх. Страх перед своим повелителем, который потерял ту, ради которой начал эту войну. Разлом принял их. Чёрный свет сомкнулся вокруг их фигур — высокой, тёмной, и хрупкой, окровавленной, прижатой к его груди. Последнее, что видели люди, прежде чем они исчезли в Бездне, — как Желана, уже теряя сознание, улыбнулась. Не холодно, не торжествующе — а так, как улыбается женщина, что умирает на руках у любимого. И Морок, склоняясь к ней, прошептал что-то — что именно, никто не расслышал, но Огняна, даже сквозь боль и напряжение, почувствовала это слово. Оно было древним, как сам мир. Оно было словом, которое не произносят всуе. И оно было наполнено такой любовью, на которую, казалось, не способны порождения Бездны. Разлом содрогнулся. С уходом Желаны и Морока твари, что ещё оставались по эту сторону, начали отступать. Они не исчезали — они бежали, втягивались обратно в чёрный свет, как вода в воронку, и их визг и вой постепенно стихали. Но сам Разлом — сама трещина в ткани мира — всё ещё был открыт. И он пульсировал, дрожал, готовый снова расшириться в любой момент. Огняна держала его. — Закройся... — шептала она, и голос её был слаб, как шелест сухой листвы под ветром. — Закройся... пожалуйста... закройся... Золотистый свет из её ладоней становился всё тоньше, всё бледнее, но он всё ещё лился. И Разлом под этим ровным, упрямым, нечеловеческим давлением начал сжиматься. Края трещины в реальности сходились, как края раны под иглой целителя. Пространство стонало, трещало, искрило. Воздух наполнился запахом озона и горелого камня. Злат держал её за плечи и кричал — что-то бессвязное, то ли молитвы, то ли проклятия, то ли просто её имя, повторяемое снова и снова. Он видел, как жизнь уходит из неё. Видел, как её волосы, ещё недавно огненные, становятся полностью белыми, как первый снег. Видел, как кровь течёт из носа, глаз и ушей. Видел, как дрожат её руки, но не опускаются. — Хватит! — орал он, не помня себя. — Огняна, хватит! Ты умрёшь! Остановись! Я приказываю тебе! Я прошу тебя! Пожалуйста! Она не отвечала. Она уже не могла говорить. Всё её существо сосредоточилось на одном — закрыть Разлом. Любой ценой. Чего бы это ни стоило. А вокруг них, на чёрной, мёртвой равнине, среди тел павших товарищей и дымящихся останков тварей, стояли уцелевшие. Их было мало. Очень мало — из сорока трёх человек, что вышли из Гребня на рассвете, в живых осталось одиннадцать. Радога, израненный, но живой, с окровавленной секирой в опущенных руках. Двое охотников, чудом уцелевших в мясорубке. И несколько дружинников Гребня. Они стояли и смотрели, как ведьма, которую они ещё недавно боялись и ненавидели, умирает, пытаясь спасти их мир. И тогда, словно в ответ на их молчаливые молитвы, Разлом закрылся. Это произошло с оглушительным, неземным грохотом — как если бы сама земля вздохнула с облегчением. Багровое свечение погасло разом, как задувают свечу. Чёрный свет схлынул, втянулся в себя, исчез. Над мёртвой равниной повисла тишина — глубокая, звенящая, полная. Такая тишина, какой не было в этих землях с тех самых пор, как случился Прорыв. Огняна пошатнулась и начала заваливаться набок. Злат подхватил её, прижимая к груди, и увидел, что глаза её закрыты. Она была бледна, как полотно, и вся её одежда пропиталась кровью. Дыхание было слабым, едва заметным, но оно было. — Огняна! — он встряхнул её, не помня себя. — Огняна! Открой глаза! Слышишь?! Открой глаза! Она не отвечала. Тело её казалось невесомым, как будто жизнь, утекая из него, забрала с собой даже вес. Её белые волосы рассыпались по его рукам, и в этом неестественном, снежном цвете было что-то до слёз красивое и до слёз страшное. Злат прижал её к себе, баюкая, как ребёнка, и вдруг понял, что по его лицу текут слёзы. Горячие, крупные, они капали на её лицо, смывая кровь с бледных щёк. Он не плакал с того самого дня, когда погибла его деревня. Не плакал, когда хоронил друзей. Не плакал, когда на его глазах умирал Драгомир, наставник, заменивший ему отца. А сейчас — плакал, не стесняясь, не скрываясь, и плечи его вздрагивали. — Ты не можешь уйти, — бормотал он, прижимаясь губами к её холодному лбу. — Не можешь. Слышишь? Я тебе запрещаю. Ты же ведьма. Ты же сильная. Ты же говорила: я сама решу, на что тратить силу. Вот и решай. Решай — жить. Жить, слышишь? Жить... И в этот миг — то ли от его голоса, то ли от тепла его тела, то ли просто потому, что ей было отпущено ещё немного времени, — её веки дрогнули. Она открыла глаза. Зелёные, как лес после дождя, они смотрели на него — затуманенно, слабо, но осознанно. — Вот дурак, — прошептала она едва слышно, и в уголках её губ обозначилось слабое подобие улыбки. — Нашёл время... для истерик... Злат засмеялся. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь усталость, что наваливалась на плечи свинцовой тяжестью. Он смеялся и плакал одновременно, прижимая её к себе, и не мог остановиться. Потому что она была жива. Потому что она говорила. Потому что её голос, пусть слабый и хриплый, был самым прекрасным звуком, который он слышал в своей жизни. Вокруг них собирались уцелевшие. Радога, хромая, подошёл первым. Его лицо, залитое кровью и потом, было сурово, но в глазах светилось что-то, чего Огняна никогда не видела раньше. Уважение. Воин опустился на одно колено и положил свою огромную, покрытую шрамами ладонь на её руку. — Ты спасла нас, ведьма, — сказал он хрипло. — Ты спасла всех. Она слабо улыбнулась ему и снова закрыла глаза — на этот раз не теряя сознания, а просто засыпая. Сон, глубокий и целительный, наконец принял её в свои объятия. А Злат, подняв её на руки, понёс прочь от Разлома, обратно к тому, что осталось от мира, который она спасла.