Суженый мой

«...Ибо мир наш не един, но сокрыт от иных миров тонкой пеленой, что трепещет, как завеса на ветру. В древности ведали люди, что пелена та истончается в особых местах, на перекрёстках сил, и места те отмечали священными знаками, дабы не ступить туда неразумному. Но после Прорыва пелена уже не истончилась — она разорвалась. И зияет ныне в теле мира рана, что зовётся Разломом. И пока стоит та рана открытой, нет нам покоя от порождений Бездны. И заповедано мудрыми: не ищите Разлом, не приближайтесь к нему, ибо земля там отравлена, воздух ядовит, а сама Тьма смотрит на пришельцев тысячами глаз. Но если придёт час последней битвы — идите. Ибо только закрыв Разлом, спасём мы род людской от истребления.»

Из «Наставлений о путях и пределах мира», записанных волхвом Радомилом Путешественником, год 43-й после Прорыва

***

Серое, промозглое утро застало колонну беженцев на подступах к соседнему граду. За ночь они одолели немалый путь — сперва лесом, густым, тёмным, полным шорохов и теней, где каждый хруст ветки заставлял вздрагивать и хвататься за оружие, потом — через выжженный пустырь, уводивший всё дальше от пылающих руин. Кони устали, люди выбились из сил, дети уже не плакали, а только хныкали тихо, без слёз, обессиленно приваливаясь к матерям. Огняна, сидевшая впереди Злата на его гнедом, чувствовала, как гудят ноги, хотя она и не шла пешком, как ноет спина и как тяжесть прошедшей ночи давит на плечи неподъёмным грузом. Поселение, к которому они вышли, звалось Гребнем — не то город, не то большая крепость, выстроенная на взгорке, откуда открывался вид на окрестные поля и перелески. Оно было меньше их прежнего города, но крепко сбитое, обнесённое высокой стеной из дикого камня, с дозорными башнями по углам и тяжёлыми воротами. Над стеной взвивались дымы — мирные, домашние, пахнущие печным теплом и едой. От этого запаха, от этого вида уцелевших домов, где ещё не знали беды, у многих навернулись слёзы. Со стен их заметили сразу. Затрубил рог, грузно заворочались створки ворот, обитые поперечными полосами железа, и навстречу беженцам выехали всадники. Шестеро. Крупные кони, добротная броня, настороженные, хмурые лица. Старший из них — кряжистый, бородатый, с алым плащом на плечах, — поднял руку, приказывая остановиться. — Кто такие? Откуда? Драгомир спешился и вышел вперёд, шагая тяжело, как человек, который не спал двое суток, но всё ещё держит спину прямо. Он был без шлема, чёрные волосы слиплись от пота, лицо осунулось, но взгляд оставался ясен. Он остановился напротив бородатого и сказал просто, без прикрас: — Я Драгомир, Владарь города, что стоял на Светлой Реке. Моего города больше нет. Моры прорвали стены. Со мной — те, кто выжил. Просим крова и помощи. Бородатый воин помолчал, вглядываясь в него, потом перевёл взгляд на колонну — измученную, окровавленную, с детьми и стариками, — и лицо его дрогнуло. Он кивнул и развернул коня. — Отворяйте ворота! — крикнул он страже. — Лекарей сюда! Живо! И внутри Гребня всё пришло в движение. Из домов выбегали женщины с тёплыми одеялами, знахари уже раскладывали свои снадобья прямо на расстеленных у стены рогожах, воины местного гарнизона помогали спешиваться раненым. Плакали дети, плакали женщины, плакали даже некоторые мужчины, не стесняясь слёз. Запах дыма и гари, принесённый беженцами, смешивался с запахом свежего хлеба и навоза — здесь, за стенами, ещё текла обычная жизнь, и это было так странно, так невыносимо, что Огняна зажмурилась на мгновение. Владарь Гребня, которого звали Братислав, вышел им навстречу сам. Это был мужчина лет пятидесяти, седой, с длинными, зачёсанными назад волосами и окладистой бородой, одетый в тёмно-зелёный, расшитый серебряной нитью кафтан. Глаза у него были светлые, цепкие, с прищуром человека, который привык видеть дальше, чем говорят. Он обнял Драгомира, как брата, и они обменялись рукопожатием — крепким, мужским, без лишних слов. — Расскажешь всё, — произнёс Братислав негромко. — У меня в тереме. — Со мной мои люди, — ответил Драгомир. — И те, кто знает больше других. Он обернулся и нашёл взглядом Злата, Огняну, Радогу. Те двинулись следом за ним, оставив коней попечению местных воинов. На Огняну, когда она проходила мимо толпы, косились — но не со страхом, пока лишь с любопытством, с непониманием: кто эта рыжая женщина с усталым лицом, идущая рядом с десятником, а не позади, как надлежало бы простой горожанке? Терем Братислава был добротным, сложенным из толстых брёвен, проконопаченных мхом. Внутри, в большой горнице с низким потолком и единственным длинным столом, уже горели свечи, и слуги расставляли глиняные кружки с горячим взваром. Пахло воском, деревом, дымом очага. По стенам висели щиты, рогатины, старая, видавшая виды кольчуга — Братислав был не из тех Владарей, что прячутся за спинами воинов. За столом собрались: сам Братислав, Драгомир, Злат, Огняна, Радога, что угрюмо молчал, сложив на груди перевязанные руки, и четверо доверенных воинов Гребня — всё люди немолодые, битые жизнью, смотревшие на Огняну с плохо скрываемым подозрением. Драгомир заговорил первым. Он рассказывал коротко, по-военному, не смягчая красок: о том, как ночью взвыли сигнальные рога, как Моры, точно зная, куда бить, прорвались через западные ворота, как горели дома, как гибли люди. О том, что в городе видели Морока — высшую тварь, что способна принимать человеческий облик и сеять безумие. О том, что обереги, проверенные и крепкие, пали в одночасье, и это мог сделать только кто-то изнутри — или тот самый Морок. Братислав слушал, мрачнея лицом. Его воины переглядывались, сжимая кулаки. Когда Драгомир закончил, в горнице повисло молчание. — А теперь, — произнёс Братислав медленно, переводя взгляд с одного гостя на другого, — объясните мне вот что. Среди вас я вижу женщину. Она не воин. Но она здесь, на совете. И я слышал, как мои люди уже передают шёпотом: с вами ведьма. Один из его воев — с жёстким лицом, пересечённым старым шрамом, — подался вперёд, и глаза его недобро блеснули. — Ведьма? — голос его был резок, как удар хлыста. — Вы привели ведьму в наш город? После того, что одна из них сделала с вашим? Да вы в своём ли уме, Драгомир? Огняна сидела, выпрямившись, не отводя взгляда. Она ожидала этого. Она знала, что так будет. Знал и Злат — она почувствовала, как он напрягся рядом, как его рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак. Но первым ответил Драгомир. — Эта женщина, — произнёс он спокойно, но в голосе его зазвенел металл, — три лета жила в моём городе. Она лечила наших детей, помогала нашим женщинам, врачевала наших воинов. И когда Моры напали, она не убежала — она сражалась. Своей силой она спасла десятки жизней. Я знаю, чему вас учили. Я сам учил тому же своих воинов. Но сейчас не то время, чтобы рубить с плеча, Братислав. Выслушай её. Братислав поднял бровь. Он долго смотрел на Огняну — взглядом умным, оценивающим, но без той слепой, животной ненависти, к которой она привыкла. — Допустим, — сказал он наконец. — Говори, женщина. Кто ты? Откуда? И что знаешь о том, что происходит? Огняна поднялась. Она чувствовала на себе взгляды всех, кто был в горнице, — тяжёлые, давящие. Чувствовала тепло Злата рядом и то, как он молча поддерживает её одним своим присутствием. И заговорила. Она рассказала о Пустыни — о ледяном плато на дальнем севере, где ведьмы прятались веками от людской ненависти. Рассказала о Желане, своей наставнице, женщине великой силы и великого ума, которая когда-то была справедлива и мудра, но сломалась под гнётом потерь и ненависти. Рассказала о том, как ушла, не в силах принять политику безжалостного истребления людей, как пришла в город Драгомира и жила там тихо, скрывая свой дар. Рассказала о сне-видении, в котором видела Желану и Морока, и слышала их разговор. — Желана верит, что люди — это болезнь, — говорила она, и голос её звучал глухо, но твёрдо. — Что только выжегши их дотла, можно начать заново. Она собрала вокруг себя тех ведьм, что разделяют её ненависть. И она заключила союз с Мороком. — С Мороком? — переспросил Бранислав, и его лицо стало жёстким. — Союз? Как это возможно? Мороки не заключают союзов. Они порабощают. — Она не порабощена, — Огняна покачала головой. — Я видела это. Во сне. Или в видении — я не знаю точно. Но я видела её, чувствовала её. Она любит его. А он... он даёт ей силу. И ведёт её к цели. Когда она закончила, в горнице снова повисла тишина — но теперь она была иной. Наполненной не враждебностью, а тяжёлым, липким страхом. — Ты говоришь, твоя наставница ведёт тварей, — медленно произнёс Братислав, потирая переносицу. — Два города уже пали. Твой — третий. И ты считаешь, она пойдёт дальше? — Да, — ответила Огняна твёрдо. — Но не просто дальше. Она идёт к Разлому. — К Разлому? — хмыкнул шрамолицый воевода. — Разлом на полуночи, женщина. Все знают это. Пустынь, где гнездятся ведьмы, как раз на полуночи. Твоя же бывшая наставница, выходит, идёт оттуда на юг. А Разлом, говоришь, на восходе? — Разлом на восходе, — сказала Огняна, и голос её прозвенел в тишине. — Всегда был на восходе. То, что на полуночи — лишь отголосок, старая трещина, через которую твари сочатся, как сукровица через плохо затянутую рану. Истинный Разлом — там, где впервые порвалась ткань. На восходе, за Холодными горами, в Мёртвой долине. И Желана идёт туда. Мужи за столом зароптали, задвигались. Кто-то стукнул кружкой по столу, кто-то выругался вполголоса. Слишком многое из того, что они знали, рушилось в один миг. — Зачем? — спросил Драгомир негромко, но его голос перекрыл шум. — Зачем ей идти к Разлому? Чего она хочет? Огняна помедлила. То, что она собиралась сказать, было страшно даже для неё самой. — Объединить миры, — произнесла она наконец. — Сейчас Разлом — это рана. Через него твари проникают по ночам, привлечённые теплом жизни. Мороки вообще не могут пройти сами — их должна вытащить ведьма, привязав к своей душе, как Желана привязала своего. Но если сжечь саму ткань между мирами... если Разлом расширить настолько, что он поглотит всё... тогда мир живых и мир Бездны станут одним целым. Твари хлынут сюда полностью. Не сотни, не тысячи — бесчисленные полчища. И люди будут обречены. В горнице стало тихо. Так тихо, что слышно было, как потрескивают свечи и как где-то в дальнем конце терема скрипнула половица под ногой слуги. — Откуда ты знаешь это? — спросил Братислав хрипло. — Я видела это, — ответила Огняна просто. — Я была там, в голове Желаны. Я слышала, как Морок нашёптывал ей. И я знаю, что они идут на восход. И у них получится, если ничего не сделать. Тишина взорвалась. Заговорили все разом: шрамолицый воевода требовал объяснений, Радога мрачно вопрошал, сколько у них времени, один из местных воинов предлагал немедленно выслать гонцов во все города. И только Злат молчал, глядя на Огняну с тем особенным, сосредоточенным выражением, которое она уже научилась распознавать: он уже принял решение и теперь ждал, когда остальные догонят. Первым догнал Драгомир. — Тихо! — хлопнул он ладонью по столу, и все замолкли. — Тихо, я сказал. Времени нет. Если то, что говорит Огняна, — правда, а я верю ей, — то у нас нет времени на споры. Желана идёт к Разлому. С ней Морок и армия тварей. Если они дойдут — миру конец. — И что ты предлагаешь? — спросил Братислав, глядя на него исподлобья. Драгомир переглянулся со Златом, и тот коротко кивнул. — Мы пойдём к Разлому, — сказал Владарь. — Мы остановим Желану до того, как она сделает то, что задумала. Другого выхода нет. — Это самоубийство, — бросил шрамолицый. — Против Морока? Против ведьмы, что управляет тварями? У нас нет столько воинов. — У нас нет выбора, — отрезал Злат, и его голос прозвучал так, что возражать не захотелось никому. — Либо мы попытаемся, либо будем сидеть и ждать, пока нас перебьют поодиночке. Я предпочитаю попытаться. Братислав долго молчал, глядя то на Драгомира, то на Злата, то на Огняну. Потом вздохнул и кивнул. — Готовьтесь. Выступаем завтра на рассвете. И все разошлись отдыхать. Комнату им отвели в том же тереме — маленькую, но чистую, с дощатым полом, застеленным домоткаными половиками, с узкой лавкой у стены и небольшим очагом, в котором уже потрескивал огонь. Служанка принесла кувшин с тёплой водой, чистые тряпицы, миску с горячей похлёбкой и ломоть хлеба. Злат сам настоял на том, чтобы комната была одна на двоих. Братислав удивился, но, глянув на Драгомира и заметив его молчаливое согласие, спорить не стал. — Люди здесь не любят ведьм, — сказал Злат, когда дверь за ними закрылась, оставив их наедине. — Не хочу оставлять тебя без присмотра. Особенно пока твоя сила не восстановилась. — Без присмотра, — фыркнула Огняна, но в голосе её не было настоящей злости. — Как собаку на привязи. — Как ценную собаку, — уточнил он, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего ей стало тепло. Она не ответила, вместо этого подошла к нему, взяла за плечо и усадила на лавку. — Дай посмотрю, — сказала она, уже разматывая его наруч, заляпанный засохшей кровью. — Я же сказал, не трать... — Сиди молча, — перебила она. — Не дал исцелить силой, дай хоть перевязать по-человечески. Или хочешь, чтобы рука загноилась и отсохла? Он вздохнул, но подчинился. Она стащила с него кольчугу, рубаху. Рана на плече была скверной. Коготь Мора рассёк кожу и мышцу, края воспалились, покраснели, из глубины сочилась мутная, желтоватая сукровица. Запах от раны шёл нехороший — сладковатый, гнилостный, тот самый, что предвещает заражение, а то и гнильцо, оставляемое Морами на своих жертвах. — Дурак ты, — прошептала она, смачивая тряпицу в воде и осторожно обмывая края раны. — Терпел же всю ночь, молчал... — А что было говорить? — он поморщился, когда холодная вода коснулась воспалённой плоти. — Там люди умирали. Дети. Что моя царапина... — Это не царапина, — отрезала она, и в голосе её прозвучала тревога. — Это скверна. Яд Мора. Если его не выжечь, он пойдёт дальше. Сначала плечо, потом грудь, потом сердце. — Не смей, — прорычал он. — Ты и так еле на ногах стоишь. Я видел, сколько силы ты потратила. Я сказал, не трать на меня. — А я сказала, сиди молча. Я сама решу, на кого мне тратить силу, — отрезала она и, прежде чем он успел возразить, положила ладонь на рану и прикрыла глаза. Сила потекла из неё тонким, горячим ручейком. Не тот бурный поток, что она обрушивала на тварей, а нечто иное — узко направленное, сосредоточенное, как луч солнца через линзу. Она чувствовала, как магия проникает в рану, находит частицы скверны — чёрные, липкие, холодные, — и выжигает их. Это была кропотливая, ювелирная работа, требовавшая огромной сосредоточенности. Пот выступил у неё на лбу. Руки задрожали. Когда она убрала ладонь, рана выглядела иначе. Воспаление спало, сукровица исчезла, остался чистый, розовый разрез, который теперь заживёт. Злат выдохнул сквозь зубы, глядя на неё. — Ты невозможная женщина, — сказал он тихо. — Я же просил. — А я не слушаюсь, когда меня просят, — она пожала плечами и потянулась за чистой тряпицей, чтобы наложить повязку, но Злат перехватил её руки. — Хватит, — сказал он. — Теперь моя очередь. Он сам взял чистую тряпицу, смочил в воде и, обхватив её подбородок, осторожно, почти нежно начал оттирать с лица кровь и грязь. Огняна замерла. Его пальцы были грубыми, мозолистыми — пальцы воина, привыкшие к мечу, — но прикосновения их были бережны, как если бы он касался редкой, драгоценной вещи. — Зачем ты это делаешь? — спросила она шёпотом. — Ты грязная, — ответил он так же тихо, но его глаза говорили совсем другое. Она не стала спорить. Просто сидела, пока он обмыл царапину на лбу, провёл влажной тканью по виску, по щеке, по скуле, смывая дорожную пыль и копоть пожарища. Потом отложил тряпицу и кончиками пальцев провёл по её брови, по линии скулы, по подбородку. В его глазах, тёмных от усталости, светилось что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. Это было интимно — интимнее, чем их бешеный, страстный секс там, в её доме. Тогда это был пожар, голод, неистовство. Сейчас — что-то другое. Что-то, от чего сердце замирало и таяло, как воск на огне. — Я не хочу, чтобы ты шла к Разлому, — сказал он вдруг хрипло. Она моргнула, возвращаясь к реальности. — Никто больше не знает дороги. Я должна идти. — Ты можешь нарисовать карту. Она не выдержала и рассмеялась — тихо, хрипловато, устало. — Карту? Ты хочешь, чтобы я нарисовала тебе карту к Разлому, как будто это прогулка за травами? «Повернёшь налево у старой ели, пройдёшь через Мёртвую долину, не забудь взять с собой плащ, потому что там ветрено»? Он не ответил. Вместо этого он вдруг обнял её — крепко, сильно, прижимая её голову к своей груди. Она слышала, как бьётся его сердце. Ровно, сильно, успокаивающе. От него пахло потом, кожей, дымом и железом — запах мужчины, запах воина, запах, который стал вдруг для неё самым родным на свете. — Почему тебе не всё равно? — спросила она глухо, уткнувшись лицом в его грудь. — Почему ты переживаешь? Я ведьма. Ты должен меня ненавидеть. Ты сам говорил это. Ты обещал сжечь меня. Он долго молчал. Потом заговорил, и голос его был странным — задумчивым, растерянным, словно он сам не до конца понимал то, что говорит. — Не знаю. Честно. Не знаю. Когда ты целовала меня тогда, в первый раз, в хижине... Когда я умирал, а ты делилась со мной силой... я чувствовал твоё тепло, твоё дыхание, твою жизнь. И что-то во мне... словно прикипело. Как будто ты вплавила частицу себя прямо мне в душу. И теперь я не могу. Не могу смотреть на тебя как на врага. Не могу желать тебе смерти. Не могу отпустить тебя одну. Околдовала ты меня, ведьма. Она слушала его, затаив дыхание. А потом подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Дурак ты, — сказала она тихо, но в этом «дурак» было столько тепла, сколько не было ни в одном другом слове. Он наклонился и поцеловал её. Не так, как в прошлый раз — не яростно, не голодно, а медленно, нежно, словно пробуя на вкус каждое мгновение. Его губы были тёплыми и сухими, и она ответила на поцелуй, чувствуя, как внутри, где-то глубоко-глубоко, разливается тепло. — Ложимся спать, — сказал он наконец, оторвавшись от её губ. — Ты устала. Завтра тяжёлый день. Лавка была узкой, явно рассчитанной на одного. Но они уместились — она легла практически на него, положив голову на его грудь, чувствуя, как его руки обхватывают её, притягивая ближе. От его тела шло ровное, успокаивающее тепло. Огонь в очаге тихо потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие золотистые тени. — Злат, — позвала она тихо. — М-м? — Спасибо. Что заступился за меня. — Спи давай, ведьма, — пробормотал он, и она услышала в его голосе улыбку. Она закрыла глаза. Мир за стенами этой комнаты был полон ужаса и смерти. Где-то там Желана вела свою армию к Разлому, чтобы уничтожить всё живое. Где-то там догорал город, бывший Огняне домом три долгих лета. Завтра им предстояло выступить в поход, из которого многие не вернутся. Но сейчас, в этом маленьком пространстве, ограниченном узкой лавкой и теплом его рук, всё это казалось далёким и почти нереальным. Она заснула быстрее, чем ожидала. И впервые за долгое время ей ничего не снилось.