Табула Смарагдина

             Схрон встретил Казимира и Любчика напряжённой тишиной. Агнешка, подобрав под себя ноги, сидела, прижавшись к Клементине, и глядела на кучу еловых веток, на которой лежал один из раненых. Утра он дождался, а вот вечера нет. Мёртвое тело его обёрнули рогожей, но наружу не вынесли. Должно быть, побоялись выдать место, где прячут князя. Эта нежданная смерть доконала Любчика окончательно. Он сделал пару шагов вглубь и рухнул кулём на пустую лежанку, кляня себя в душе за немощь последними словами. Вина навалилась на душу будто мельничный жернов. Должен был и мог ведь спасти. Рана не была смертельной. Да только слаб оказался Любчик: изнурённый боем он и князя-то, не вылечил, где уж о прибочных думать было. И теперь не знал, где силы взять, чтобы попрощаться по-людски с покойником, снаряжать живых, строить замыслы, везти куда-то князя? Не герой-лыцарь, а обуза: хромой, взвинченный, будто в горячке, пустой, словно высохший колодец.       — Пан Чеслав приведёт воз к Бирувской пещере, — отозвалась Клементина. — Парни отнесут его туда, вас ждали, чтобы князя совсем без охраны не оставлять.       — Добро́, — сказал Казимир, и Клементина стала долго и подробно рассказывать о том, чем поила князя, как чувствует себя последний уцелевший из прибочных князя Яцек, да сколько в деревне припасено для них лошадей.       — Где Мачи? — мрачно поинтересовался Казимир, и Любчик передёрнул плечами, он совсем забыл о мальчишке, а ведь тот ему, почитай, жизнь спас.       — Пан Чеслав его в деревню увёл. Из замка на погост покойников возят. Отец его там, хоронят сегодня. Матери помощь нужна. Да и хлопцу лучше меж нами не крутиться, дома спокойнее ему будет, — голос Клементины становился всё более далёким и приглушённым. Любчик сам того не осознавая провалился в небывало яркий, но тревожный сон.       Снилось лето, жнива, поле у родного села, отцовский надел. Босоногий Любчик бежал по знакомой тропке, зная, что ждут его в конце дороги папа, мама, корчага с холодным квасом, обёрнутая мокрой тряпицей и старая яблоня на меже. Жарило неимоверно, полуденица давила землю великой сушью. Застоявшийся зной пропитался ароматами горькой полыни, дёгтя и печёного хлеба. Земля под колосьями раскалилась так, что казалось, солома вот-вот вспыхнет сама собой. От нестерпимой спёки с сухим треском лопались стебли и шелестела ломкая, мертвая трава. Любчик вслушивался в живую, вкрадчивую, пугающую его тишину и бежал всё быстрее, примружив глаза, чтоб их не выпалило белёсое, выгоревшее от собственного жара солнце. На мать Любчик наткнулся внезапно, до боли в пальцах вцепился в знакомый темно-серый передник и отчего-то испуганно заплакал. Зашёлся взахлёб, позорно, по-детски, как плакала ночами в люльке младшая сестра, зарыдал и тут же застыдился перед матерью своих зряшных слёз. Мать же рухнула рядом на колени и, не спрашивая ни о чём, стала утешать. Не словами, но всей собою, как умеют лишь матери. Прижала к груди, прикрыла от пыльного зноя краем своей полотняной запаски, и тихо забормотала, качаясь в такт колосьям:       — Пройдёт, Мирушка, заживёт, сынку. Погорит-погорит да загаснет, поболит-поболит да утихнет.       И тот маленький, пятилетний мальчик из сна пожалуй обнял бы маму, поверил да утешился, но нынешнему Любчику почему-то становилось всё горше да страшнее, пока боль в сердце стала совсем невыносимой. В носу защекотало от примешанного к воздуху едкого, сладковатого дыма, а в далёких шорохах ухо распознало гулкое гудение огня и щелчки лопающихся семян. Он вдруг понял, почему мать так крепко прижимает его голову к своему боку, отчего закрыла его глаза ладонью, почему сама дышит так неровно и дрожит. Рванулся резко и на фоне далёкого пожара увидел вдруг чётко материнское лицо. Оно было постаревшим, загоревшим до черноты, платок съехал на бок, из под него выбивались поседевшие волосы, собранные в неаккуратную косу. Знакомыми были только глаза, голубые и полные слёз. Его, Любчиковы глаза.       — Паныч, паныч! Проснитесь, — Любчик дёрнулся и резко сел на лежанке, пытаясь понять, где он и с кем. Клементина отошла от него, ловко скользя между спящими и вернулась с ковшом тёплого настоя, который Любчик выпил почти залпом. — Жар у вас, пить нужно, я вам с вечера липов цвет и таволгу заварила. Рану бы ещё вашу посмотреть, да уж потерпит до утра, не хочу пана Казимира будить. И хлебцем закусите, а то не вечеряли.       Любчик хотел отмахнуться, но вспомнил, что каждая капля его силы теперь на счету, и стал торопливо, совершенно не чувствуя вкуса, жевать принесенную Клементиной снедь, запивая её вторым ковшом отвара. Стараясь не шуметь, он сразу лёг на лежанку, как только Клементина оставила его в покое. Сон, как на зло, не шёл, в голове было пусто, а сердце стучало что мельничное колесо во время паводка. Наконец, Любчик сдался и сел на лавке. Его глаза успели привыкнуть к скудному свету, который давал стоящий в углу глиняный каганец. И теперь в этом неверном свете Любчик мог различать лица спящих. Все четверо дорогих да близких его сердцу людей были сейчас здесь: живы и не пленены. Трое среди всей этой кромешной жути продолжали заботиться о нём, рискуя всем, даже самой жизнью. Что до князя, то само его присутствие в схроне, пусть даже беспамятного, продолжало давать силы и надежду.       Любчик осторожно встал с лавки и присел возле лежанки Пшемысла, положив свою ладонь на его лицо. Кожа была тёплой: не обжигающе горячей, не липкой от горячечного пота, и то был хороший знак. Ещё пару дней, может сутки, и князь должен был прийти в себя. «Что скажете вы мне первым делом, Ваша милость? — подумалось Любчику. — Может, пожалеете, что меня своим магом придворным выбрали да потребуете сигнет вернуть?» Большой палец правой руки на этих мыслях привычно огладил перстень на левом мизинце, задержавшись на вырезанном на нём нехитром жешовском гербе. Золотой щит поверх серебряного щита, символ абсолютной двойной защиты выглядел сейчас насмешкой. Серебряный щит был разбит: ни войска не было при князе, ни замковых стен, ни казны, ни оружия, ни честной шляхты. Немногие верные, вот что значил золотой щит. Только оказался он слишком маленьким и непрочным, чтобы защитить княжество от свалившейся на него беды. Любчик задумался снова, и вдруг в голову полезли зазубренные когда-то, а после забытые слова из Табулы Смарагдины.

«Ut aurum argentum superat, ita spiritus cetera vincit.»

      Пустые и непонятные, написанные на чуждой латыни, глупые, неработающие заклинания наполнялись сейчас в мыслях магическим смыслом, оборачиваясь непреложным приказом. Он дал клятву и был придворным магом, тем самым золотым щитом княжества, а стало быть, должен был действовать, не ожидая восстановления магических сил.       Вспомнился разговор на поляне и Любчик мысленно поблагодарил пана Марека. Тот был прав, хоть и рубил с плеча, два мага — сила грозная, но без войска можно считать, что их битва проиграна и следует бежать, спасаясь, как напуганные волками псы. Кровь из носу нужно найти готовых к бою шляхтичей, да только где? В ближайшие города Агнешка уже ездила. Ни в Дзвоновице, ни в Смолени собирать ратников для князя не спешили. Тамошние паны не снизошли даже до пустых обещаний. Видно, посчитали битву за Пшемысла заведомо проигранной. Пришло время искать тех, кому придётся вступить в бой не из жалости или верности и не ради княжеской ласки. Нужен был враг их врагов — тот, кто, защищая князя, будет драться за самого себя.       — Если кого и ненавидит Магдалена так же сильно, как меня, так это её дядю Жегота. Грозилась убить его за то, что убедил её родителей принять моё сватовство, да не дал ей сбежать перед свадьбой с любовником, — вспомнились слова Пшемысла, сказанные им когда-то в близком кругу.       Любчик вскинулся. Нет, он помнил, что передавали потом друг другу шёпотом паны-советники, шляхетские слуги а после и вся дворовая голытьба. Что пан Жегота из Майковиць с порога отверг все посулы князя, повернулся к княжеским послам спиной и приказал выпроводить их из замка пинками, а потом прислал письмо, в котором трижды проклял князя: за его трусость, за то, что не совладал с гонором собственной венчанной супруги и за его порочное семя, из-за которого дитя явилось на свет недужным.       — Это у их отца семя было дурное, одних недоумков на этот свет наплодил. Неужто пан Жегота и впрямь верит, будто брат его, отец Магдалены, сам на охоте упал с коня да шею сломал? Неужто спокойно снёс, что племянница его и войско, и замок, и шляхту к рукам прибрала — в обход младшего брата, прямого наследника по крови? Где, к слову, наследник тот? В склепе, в соседнем от родителя гробу гниёт! — Пшемысл, как помнилось Любчику, тоже спуску Жеготе не дал. Его ответная грамота так и брызгала ядом, а посулы и проклятия в ней были куда солонее да пространнее. Пустая череда шляхетских распрей, от которых польской земле никогда не было покоя. И всё же…       По слухам выходило, что большую часть войска Магдалена оставила как раз на середине пути между Замковой горой и Майковицами. Неспроста это было, ох, неспроста. Сам Жегота уже одряхлел; старший сын его сложил голову в войне с тевтонцами, а младший, Флориан, по слухам, куда больше радел о хозяйских счетах и управлении имением, нежели о ратном деле. К тому же Майковицкая усадьба никогда не славилась прочной обороной: низкий частокол да неглубокий ров — вот и всё, на что сподобились прижимистые хозяева. Войску Магдалены на один зуб, прирежут Жеготу с Флорианом и приберут к рукам всё накопленное. «Флориану и буду писать, — кивнул сам себе Любчик. — А то склочные старики не умнеют порой даже перед лицом смертной опасности».       От появившегося вдруг плана на душе стало легче. Любчик снова прикоснулся к щеке Пшемысла, пожелал ему мысленно здоровья и крепкого сна, прошептал почти неслышно: «Мы ещё повоюем, княже. Поквитаемся за каждого. Contra spem spero!» и ушёл на свою лавку.       Там он попробовал мысленно сложить правильное послание — почтительное, но решительное. Такое, чтобы прочитав его, Флориан просто не посмел бы отказать. Но, как только голова оказалась на свёрнутом кожухе, провалился в глубокий и крепкий сон, на этот раз без пугающих сновидений, и проснулся уже поздним утром, когда в схроне все двигались, выполняя каждый свою работу. Клементина перевязывала Яцеку голову свежими холстяными бинтами, пропитанными дёгтем и зверобойным маслом, Агнешка собирала на стол, а один из мужиков пана Чеслава сидел в углу и привычно правил засаленным оселком найденные в схроне ножи. Казимира, пана Чеслава и второго мужика не было. Любчик встал, пощупал раненную ногу и, убедившись, что повязка сухая, подошёл к князю. Тот по-прежнему был в глубоком беспамятстве, Любчик постарался помочь, чем мог, влить силы, укрепить швы. Получалось всё ещё слабо да медленно, так что пришлось сделать лишь самое простое и нужное, а дальше надеяться на собственные силы и здоровье Пшемысла.       После Любчик спросил у Клементины перо и пергамент. Шесть писем написались споро, будто он действительно сочинял их всю ночь, не смыкая глаз. Первое в Майковице, второе королю в Варшаву (без проку, конечно, но хоть попытался), остальные ближней шляхте, чьи поместья лежали на пути Магдалены к столице.       — Агнес, — позвал он, когда все печати и восковые, и магические были поставлены. — Хочу просить тебя снова, хоть и опасно это…       — Куда везти нужно? — только и спросила Агнешка. — Войско кличешь, да, братку? Правильно. Не может того быть, чтобы князю никто не подсобил. Он ведь за каждого из соседей горой стоял, первым на помощь спешил, коли беда случалась.       На сердце тут же потеплело, и от её веры в лучшее, и оттого, что назвала братом. Любчик отдал свитки, сказал, что самой ей добраться нужно только до Майковиц, остальное же перепоручить Флориану, если он прислушается к просьбам, конечно. Агнес шмыгнула в тёмный угол, где под шушуканье с Клементиной, переоделась в мужское, и вышла к Любчику вылитым сельским пареньком, круглолицым да румяным. Объявила, что сперва пойдёт с Грицем (так звали мужика из Подзамче) в Смолень за лошадью. Соваться в Подзамче было слишком рискованно, а ждать пана Чеслава Агнешка не хотела.       — Приду и скажу ему, ну что, пан Анджей? Не ждали тёзку так скоро? А знаешь, почему тёзку, Клементина? Я же всем Анджеем представляюсь теперь, троюродным княжеским племянником.       Любчик одобрил план, проводил их до выхода из пещеры и, толкнувшись, вышел сквозь марево наружу.

***

                                                                                                                                                                         Тише, мышка, кот не спит,                                                                                           Он под стрехою сидит,                                                                                           А услышит мышку кот,                                                                                           Враз ловить её пойдёт.       — Детка! Детка, я знаю, что ты меня слышишь. Помоги мне и позволь, чтобы я помог, прошу тебя!       Не слушать! Слушать нельзя! От голосов только вред. Если он узнает… И вообще, это может быть новая пытка, тронешь фиолетовый дым — и совсем пропадёшь. Фиолетовые сполохи отчаянно мерцали уже который час, и Мышка изредка поглядывал на них, а потом резко уводил взгляд. Было красиво. Но жутко. Ещё страшней, чем всегда.       — Детка, я же не прошу плохого. Никто тебя не заругает. Тебе нужно всего-навсего открыть дверь и пойти в подвал. Будто на кухню. Если что — скажешь, узвару захотел, свернёшь влево, мимо зала с картинами и доспехами и по винтовой лестнице вниз. Не думаю, что там караул. А если и есть... Ты же княжий сын, кто тебя остановит? Я буду лежать на столе или на полу. Холодный, будто мёртвый. Ты только не бойся, возьми меня за руку. Хорошо?       Если бы только тут был тёмный уголок, Мышка бы давным-давно забился в него и не выходил вовсе. Но он всегда находит и злится, вытаскивает на свет, режет огнём, рвёт в лоскуты и плетёт, плетёт нити, будто огромный паук. И голоса… Они всегда вопят. Злятся, требуют, просят, воют, молят, проклинают. Им всегда нужно что-то. Вот и фиолетовому свету сейчас что-то от него нужно. А Мышка ничего не может ему дать. Не может отпустить, освободить, даже сдохнуть не может. Если б мог… Тело давно не слушается, оно на его стороне.       — Детка, помнишь я бабочек вкруг тебя выпускал? Красивые, да? Я подарок тебе приготовил. Шкатулку музыкальную с твоей любимой песенкой. Точно как та, что Магдалена у тебя отняла. Приди ко мне детка, возьми за руку, а я схожу в свои покои за шкатулкой и сразу тебе отдам. Ты ведь веришь Войцеху?       Фиолетовый свет звался Войцехом. Обычно он был одной из толстых светящихся верёвок, обвитых вокруг Мышки. Куда тоньше, чем его верёвка, конечно. Но сейчас всё было иначе. Всё, куда не глянь, сейчас было наполнено фиолетовым. Так что даже мерзкий малиновый не был виден. Это хорошо. Пусть бы так всегда. Фиолетовый свет никогда не кричал на Мышку. Хвалил, пел песенки, жалел. Когда он в прошлый раз отпустил светящиеся верёвки, и позволил Мышке вернуться в тело и самому с ним управляться, то несколько дней ничего не получалось. Мышка не мог даже ходить и рук поднять, глотать и то не мог без помощи. Войцех приходил тогда и лечил. Почти не больно… Бабочки? Это те фиолетовые огоньки, что ли?       — Детка, не бойся, ты сможешь. Ярогнева и Магдалены нет в замке. Некому ругать, что ты без спросу из комнаты вышел. Спустись на пару минут да возьми меня за руку. Если слуги спросят, скажешь, что решил попрощаться с паном магом. Не бойся, они не разозлятся. Помоги мне, а я тебе помогу. Отвезу тебя к отцу, слышишь? Детка? Ты слышишь меня?       Мышка молчал. Очередное испытание. Хитрое, мерзкое. Он поймает потом и будет мучить. Снова, снова и снова. Запрёт в тишине и мраке. Оставит ему лишь боль. Отберёт память об отце. Найдёт, как наказать. Прости, фиолетовый Войцех. В этом ужасе каждый сам за себя.       — Детка, ты такой сильный и храбрый. Разве тебе не хочется уйти от Ярогнева прочь? Я знаю, где твой отец. Князь Пшемысл не забывал тебя ни на минутку, своего любимого сына. Разве ты не хочешь быть с ним?       Мышка хотел. О, как сильно хотел. Только верить нельзя. Всё это ложь, ловушка, и Мышка больше в неё не попадётся. Ни за что! Нельзя надеяться.       — Детка, смотри. Нравится?       Фиолетовые огоньки закружились вокруг, замахали крылышками. Заиграла музыка. Бал. Да был шляхетный бал. Отец забрал его из кровати и носил на руках. Танцевал с ним, кружил и кружил. Точно… Если бы только он тогда мог говорить, если бы рассказал всё отцу, то отец забрал бы его с собой. Мышка заплакал. Это было больнее, чем любая порка.       — Зачем? Вот зачем ты, Войцех, делаешь это?       — Всё же слышишь, — голос стал радостным и ласковым. — Это хорошо. Я так испугался, решил, что Ярогнев уже совсем извёл тебя. Но ты крепкий парень, не знаю даже, как ты и держишься до сих пор. Истинный княжич! Вставай, Мышка. В две руки проучим этих выродков! Нам ведь с тобой совсем нечего терять, детка. Мы оба, считай, мертвы. А мертвецам чего бояться?