Табула Смарагдина

      Дорога, слава Великой, оказалась короткой, так что хромающему и морщащемуся от боли в ноге Любомиру даже не понадобилась помощь. Схрон был буквально в десяти минутах ходьбы от пещеры. Казимир выбрал тёмное место, прикрытое вековыми елями, расширил там разлом в скале и устроил склад, накрыв вход маревом. Места было совсем немного. Ящики с мукой и крупой, солонина, бутылки с маслом и нефтью для смолоскипов, бочонки с вином, мешки с порохом и лечебными травами и ещё множество нужных и важных вещей. Всё это уже максимально уплотнили, натаскали из лесу еловых веток, накрыли мешковиной и устроили лежанки для раненых. Один из них, просивший в пещере воды у Любчика, ел что-то полусидя и рассказывал пану Чеславу и Клементине всё, что помнил о схватке. Уже знакомый мальчик заметил их первым и бросился к Любчику.       — Пан маг, князь мечется да вас зовёт. Клементина ему даже воды не даёт, только губы вытирает. Нельзя, мол.       Любчик поёжился под внимательным взглядом девяти пар глаз и с трудом опустился на ельник на колени, раненое бедро жгло будто огнём, а надежда, с которой смотрели на него сейчас все бывшие в схроне, пронзала самое сердце. И Любчик честно попытался. Скользнуть в иное видение, достать из пространства гибкие да прочные нити, которые всегда так хорошо его слушались. Только не вышло ничего. Совсем ничего. Казимир опустился с ним рядом, ухватил его за руку и снова попробовал влить силы. Сейчас режущее и жгучее ощущение показалось особенно невыносимым, и Любчик грубо оттолкнул ладонь и выбежал из схрона, абсолютно уверенный, что утратил магию навсегда. Убежал он, правда, совсем недалеко, слишком болело бедро, так что пришлось присесть на ближайший поваленный ствол. Дорогой жупан из расшитого шёлком панбархата тут же промок и Любчик сжался от холода. Точно. Он же снял тулуп, в который его укутал Казимир на выходе из пещеры.       — Мирушка, — раздалось над головой и тут же вокруг стало тепло, тихо и спокойно. — Никак, да, любимый? Ты вздрагиваешь каждый раз, будто боишься меня. Неужто я так обидел тебя чем-то, муж мой?       — Не тебя… Не тебя боюсь, — заговорил вдруг Любчик, и сам того не ожидая, разрыдался. — Огня… Молния попала, и матушка… Батюшка и две сестры вместе с домом сгорели. А мне тётка сказала, что я чудом спасся, как-то через весь дом и горящие сени пробежал и даже не обжегся. Но огонь… Не могу, и не смогу никогда, наверное. Надо было сказать тебе, а я, как дурак, перстень взял, думал, если люблю, то стерплю, понимаешь?       Казимир сел рядом и притянул к себе трясущегося и заходящегося в рыданиях Любчика. Какое-то время он молчал, потом долго гладил по спине и волосам, да шептал снова и снова: «Тише, Мирушка, тише». Наконец, когда Любомир успокоился, Казимир заговорил уже совсем другим голосом, спокойным и размеренным, словно поясняя неясное место в алхимической прописи.       — Ты же сам всё понимаешь, Мирушка. Это выброс был, дар тебя вывел. Иначе сгорел бы ты с родными своими. Сколько лет-то тебе тогда было?       — Шесть, — прошептал Любомир, пытаясь осознать сказанное.       — Ранняя ты птаха, любимый. Я в четырнадцать только пробудился. Ты кокон защитный от огня накинул тогда на себя, Мирушка, и теснишься в нём до сих пор. Только тебе ведь не шесть уже, тесно в нём душе твоей. Нельзя всю жизнь прожить в игрушечном детском домике на дереве, как бы там не было спокойно и хорошо когда-то. Выходить тебе оттуда нужно. А я-то думаю, что в тебе такое жёсткое и несокрушимое. А то детский страх. Его снаружи не одному магу не пробить, только ты сам.       — Но раньше ведь магия накапливалась, — возразил Любчик. — Небыстро и немного, но всё же…       — Так то ты спокоен был, — Казимир полез в карман и вынул подаренный когда-то Любчиком гребень. — Испугался ты вчера сильно, душа моя. За себя, за меня, за князя. Видано ли, страх такой пережить. Вот и откатило тебя. Попалило, пожгло всё, что ты за межами контура наплёл. Жалко, конечно…       — Что? Тебе меня жалко? — вскинулся Любчик, чувствуя как осторожно проходится гребень по его коротким волосам.       — Не тебя любовь моя. Того жаль, что я не ты, и целитель из меня никудышный, — вздохнул Казимир, продолжая расчёсывать и распутывать кудряшки. — Порядок в твоей душе навести вряд ли сумею. Самому тебе придётся. Князю я помог, насколько сумел, до утра дотянет. А тебе поесть нужно и поспать, остальное потом. Больше, чем в наших силах все одно сделать не выйдет. Пойдём, что ли?       Любчик повернул голову и прижался к сухим и горячим губам благодарным поцелуем. Страшно не было, может потому, что Казимир снова крепко его обнял.       В схроне было всё по-прежнему, разве что болтавший раненый уже уснул, а Клементина приготовила им поесть. Любчик, настроившийся на солонину да размоченные сухари, с удовольствием поел домашнего свежеиспеченного хлеба, щедро намазанного смальцем, густо пахнущих можжевеловым дымом копчёных колбасок да пирогов с квашеной капустой и грибами. «Водосвет же. Хлопцы из дому взяли, — пояснила зачем-то Клементина. — Мёдунки или зубровки, пане? Чтоб спалось крепче». «Настойки, — решился Любчик. — Из золотого корня. Думаю, ты запаслась. Верно?» Клементина кинула быстрый взгляд на Казимира, который что-то вполголоса обсуждал с паном Чеславом, порылась в сумке и передала в руки Любчика небольшой пузырёк тёмного стекла. «Раненым, измождённым, тем, кто пережил магическое истощение в приёме сей настойки следует решительно отказывать», — всплыло в памяти, и Любчик одним рывком опрокинул в себя весь пузырёк.       Эффекты ощутились разом: в голове помутнело, в висках застучало, плотная сфера внутри, кажется, сжалась ещё сильнее, выпустив на волю немного голубого света и Любчик опрометью кинулся к князю: соединять разорванное, поправлять, править да распутывать перекрученное. Магии на всё не хватило, только на то без чего князь бы помер в ближайшие пару недель, но князю всё же стало лучше. Любомир разрешил напоить его водой, рассказал Клементине, какие отвары лучше для него приготовить, поменял повязки, покрытые свежими порциями крови (при лечении пришлось и резать по живому то, что Войцех спаял, не глядя и наспех). Казимир подошёл ближе, оглядел их с князем и сжал княжье плёчо крепко, будто тисками. Князь в ту же секунду пришёл в себя, но будто наполовину, глаза его были потухшими и затуманенными, а дыхание рваным и сипящим.       — Княже, сыновья живы твои, и ты будешь жить по воле Великой. В замке Магдалена. Охрана да ближний отряд сгинули, остальное войско твоё цело, Гжегож биться не стал, клятву верности Магдалене принёс да в замок её впустил. Хотим подлечить тебя немного и вывезти в Чехностову. Что скажешь, княже?       Казимир склонился к самому лицу Пшемысла, ловя каждое движение глаз и губ. Любчик тоже силился услышать или понять что-то важное. Но князь только смотрел в пустоту перед собой и дышал всё чаще. Сил, чтобы говорить, у князя совсем не было. Казимир понимающе кивнул, поправил ветки на лежанке и поплотнее накрыл князя тулупом, а окончательно расстроенный Любчик припал к грубой руке князя уважительным поцелуем.       — Птичку… — захрипел вдруг князь. — Завтра чтоб… Семнадцать лет ему.       Усилие окончательно истощило князя, и он потерял сознание, оставив Казимира в полном недоумении.       — Что ещё за птичка? Бредит он, что ли? — спросил он у согбенного Любчика, почти свалившегося на лежанку рядом с князем.       — Я и забыл совсем, — Любчик встал и попил воды из глиняного горшка. После настойки во рту и горле было сухо, а внутри и вовсе всё жгло огнём. — Мстивою завтра семнадцать. Князь ему на уродзины всегда весточки шлёт. Зарянку, чтобы нужную песенку насвистела. Раньше он одному из Магдаленовых магов за то платил, потом королевскому магу. Я сам пробовал прошлой зимою, да не сдюжил.       — Зачем? — удивился Казимир. — Постой, не говори ничего: довести птичку малую, чтоб не сбилась с пути, защитить её в дороге, пробить замковую защиту, подкараулить момент, чтоб Мстивой её услышал. Да ещё чтоб она песенку нужную спела. С ума сойти… Это ж сколько сил убить на то нужно? И маг должен быть настоящим мастером. Королевский маг, боже, это сотни золотом. И ради чего, Любче?       — Чтоб знал, что отец о нём помнит, — отозвался Любчик. — Ты не знаешь, просто, как князь тоскует. Мышкой его зовёт. Говорит крошечный родился, болел всё время, не разговаривал. Мечтает увидеть его перед смертью в цвете сил, здоровым да крепким, услышать, как тот его отцом назовёт. А ты про золото…       — Войцех сказал, что Мстивой безумен, чужая магия совсем его душу выжгла, Любче, — Казимиру хотелось поставить точку в этом странном разговоре. — Какие уж тут птички? Ты без сил, я не смогу, разве что спалю птаху заживо. А других магов у нас нет и не предвидится. Хоть мешок золота готов на то выделить князь, хоть два.       Резкий и пронзительный звук пищика заставил всех вскинуть головы. Короткая, но запоминающаяся мелодия повторилась несколько раз. Пан Чеслав стал натягивать тулуп да сапоги:       — Говорить с князем хотят. Чужие, не мои.       Очевидно свист пищика в определённом месте был сигналом, а точное расположение схрона оставалось тайной даже для ближайших соратников старосты.       — Я пойду с паном Чеславом, гляну, что там за чужие, — Казимир вопросительно посмотрел на поднимающегося Любчика, и тот продолжил: — Тебе нужно князя стеречь, замок освобождать, куда тобой рисковать... А я лучше знаю всю шляхту да старост сельских, кто чем дышит, да, кто и что предложить может.       — Ступай, одним нам всё равно не справиться, а из меня дипломат никудышний, прямо скажем, — Казимир порылся в одном из ящиков и протянул вынутый оттуда оранжево-красный, прозрачный кристалл. — Вот, держи. Маг должен сразу себя показать, пускай впечатлятся да поверят тебе до конца, так оно надёжнее будет.       — Пламень правды? — удивился Любчик. — Ты даже этим запасся?       — Запасся, — подтвердил Казимир. — Тебе врать и не нужно. Просто думай, какую правду они хотят слышать. А я издалека за вами пригляжу, вмешаюсь, если нужно будет. Засаду почую, ну или предателей остановлю.       Любчик кивнул, с трудом поднялся, натянул тулуп и, стараясь идти ровно, последовал за паном Чеславом. Небольшая группа хорошо знакомых Любчику мужчин ждала их неподалёку, в стороне от пещеры и схрона, у Белой горы.       — Любомир, — взвизгнул вдруг сопровождающий их молодой парень тонким девичьим голосом и кинулся навстречу со всех ног, теряя на ходу магиерку. Пышная русая коса скользнула с плеча и спустилась до талии, в промелькнувшая в лице радость тут же сменилась беспокойством. — Вы без князя, пан? Хромаете? Как же всё?       — Агнес! — Любчик прижал к себе непонятно откуда взявшуюся в лесу девицу. Воспитанница князя, его дальняя родственница и сирота, потерявшая родителей много лет назад во время чумного мора, должна была по здравому размышлению сидеть сейчас в замке, спрятавшись в самой дальней комнате и дрожать от страха. Какой бы бойкой и резвой не была Агнешка, разве война это про неё? И всё же от увиденного сердце забилось чаще. Не западня и ловушка, а помощь пришла. Какая ни есть, а помощь.       — Вот, привела вам старост из Пилицы, Дзвоновице и Смолени. Пана Марека вы сами отлично знаете, правая рука Гжегожева, по дороге встретился и прилип, видно его соглядатаи меня в лесу приметили, — затарахтела Агнешка быстрым шёпотом в самое ухо. — Князя хотят видеть, планы его военные услышать да решить, как быть с войском и снаряжением? Чью сторону принять? Неясно им пока ничего, Любомире, в сомнениях они, не хотят выгоду упустить да в беду угодить. Слухи ходят, что князь мёртв или смертельно ранен. Вас с паном Казимиром тоже схоронили. Вместо князя Гжегож над войском должен был стать, да он сам не свой, к войску ни разу не вышел, ни с кем говорить не хочет. Чужак приехал от Магдалены, вроде он войском нашим командовать станет. Поговаривают скоро шесть магов боевых к нему прибыть должны, представляете? — Пан маг, почему вы без князя к нам вышли? Нешто правда, что нет его боле с нами? — прервавший шёпот Агнешки высокий и мощный пан с рубленым шаблею шрамом на щеке был Любомиру хорошо знаком: рассудительный и осторожный, расчётливый да хитрый.       — Князь жив, пан Марек. А чтоб сомнений в том не было, я Пламень правды взял. Буду говорить с вами честно и открыто, а сердце подскажет вам, какой выбор сделать следует. — Кристал зажигался от крови, так что Любчик отчаянно резанул ладонь и зажал Пламень в руке. Охвативший его огонь был магическим, холодным. Лишь свет без жара. Так и будет, пока он будет говорить правду. А солжёт так сгорит в страшных муках: потушить Пламень правды даже магически не выйдет.       — Пан Любомир! — ойкнула Агнешка, мужчины были поражены не меньше, хотя и не показывали так явно своих эмоций.       — Я верен князю всем сердцем и имею полномочия говорить от его имени, как его придворный маг. Князь был тяжело ранен, но выжил. И будет жить, если Великая даст мне сил. Он в надёжном месте, с ним три мага и верные люди. Как и всегда, он заботится о судьбе княжества и сыновей. Скажите теперь вы, может ли он расчитывать на вашу верность? — Любомир отбросил в снег испачканный в крови кристалл и сперва-наперво посмотрел в глаза пану Мареку.       — Ясно, — проворчал тот. — Плохи дела, стало быть. Рана так тяжела, что и три мага не смогли князя на ноги поднять. А значит недели, а то и месяцы он не сможет отряд за собой повести. Основное войско Магдалены недалече, если обойдёт большие города, да биться в дороге не будет, то в две недели под стенами замка встанет. Шесть боевых магов, закалённых в битвах да проверенных, и каждый, простите, пане, вам необученному в бою не чета. Тем боле сейчас, когда вы почитай из могилы поднялись да ногу приволакиваете. Скажу прямо, пан Любомир, не пойму я ради чего вы нас костьми лечь просите? Мёртвых братьев наших не вернуть уже, а остальным лучший путь уцелеть — не вмешиваться. Магдалена не с нами воюет. Варшаву брать собралась? Пусть король о том волнуется, нам-то что с того? Король верх возьмёт? Слава королю, мы, его верные вассалы, только рады будем, если он нас от этой безумной бабы избавит. Магдалена сына на трон посадит? Так он и князю нашему сын, родная кровь. Гжегож над войском станет, а Мстивой и того выше. Ты вот от князя взялся говорить, скажи, что кроме смерти нам предложить можешь?       Старосты молча стояли неподалёку, они не отозвались ни единым словом, только смотрели на Любчика, не отрывая глаз.       — Сами сказали, пан Марек, что Магдалена безумна, а я сверх того добавлю жестока и непредсказуема. Неужто жизнь свою такой хозяйке доверить спокойнее, чем постоять за себя? И магов пока в замке не шесть, а один — Ярогнев, нам это точно известно. И войска в замке немного…       — Теперь полторы сотни всего, — перебила Агнешка, — это если с ранеными считать.       — Кабы бы не предательство, не только одного близкого, но и многих других, кто у князя с руки ел да верность обещал, ни за что бы им замок не взять, — озвучил Любчик очевидное, не называя имён. — Основное войско ещё не прибыло. Сейчас судьба на нашей стороне, дальше расклад к худшему поменяется. Быстро вдарить нужно, пока не ждут, пока уверены, что князь сбежал, а они удачу за хвост поймали.       — Так и бейте! — сказал староста Смолени. Звали его пан Анджей, и князь ценил его за суровый да честный нрав. — Нас зачем князь звал? Чем сельские старосты помочь могут? Войска у нас нет, а с вилами не навоюешь. Пока неразбериха была, то пошумели чуть, а теперь всем мужикам по домам пора, если не хотите, чтоб их жёны вдовам стали.       — Благодарность примите от меня и от князя, и каждому, кто собой рисковал, её передайте. Впредь воевать снова будут те, кто должен, и интерес наш станет попроще: припасами поделиться, нужного человека спрятать или весточку кому передать. Могу я, пан Анджей, вас о таких услугах просить? — Любомир посмотрел и на двоих других старост. Те молчали.       — Пришлёшь, вон, тезку моего, — усмехнулся пан Анджей, показывая на Агнешку, там и решим. — Коль по силам нашим будет просьба, то поможем, а коль нет, не обессудь.       — И за то низкий поклон, — Любчик постарался склониться пониже, но растревоженное бедро не позволяло быть в полной мере учтивым.       Пан Марек же махнул головой и увлёк Любчика за собой вглубь леса, подальше от чужих ушей.       — Гжегож? — шепнул он, глядя выразительно.       — Клятва верности, — ответил Любчик одними губами.       Пан Марек ударил себя кулаком по бедру, разрубленное шаблей лицо его перекосилось окончательно.       — Пся крев! Скурвый сын с овечьей башкой, а не княжич — пан Марек звучал раздражённо и отрывисто. — Видно было, что все планы его прахом пошли. Вернулся сам не свой, палинкой горе так заливал, что пару дней точно не проспится. Воевода прибыл может час тому, ещё в замке не обосновался. Видно, мужик бывалый и присные при нём. Вся наша шляхта на мне пока. Так что сутки-двое у вас, чтоб князя из лесу вывезти. Коли наш разъезд вас встретит, то сделают вид, что не заметили, но тут и чужие ходят, помни о том. Мы в зелёном, красным полотном рукав перевязан, а они в красном. Третьего мага не отпускайте от себя, мои его не знают, перебьют ещё друг друга. Войска сколько с вами?       — Совсем нет войска, — Любчик сказал, и ему стало страшно от того, как побагровело лицо пана Марека. Тот призадумался, постоял молча несколько минут, обошёл вкруг молодого ясеня, а после бросил сквозь зубы:       — Тогда впустую болтали, выходит. Шестерых дам тебе в охрану князя, чтоб вывезти его в Чехностову. Больше нельзя — заметят пропажу. Не подведи меня, маг. И людьми не рискуй без меры. Там каждый мне, как сын или брат. Взвешивай каждый свой шаг так, будто любимой рискуешь. Люди мои у Белой горы на восходе солнца будут. Свистнешь им.       — Спасибо, — Любчик даже растерялся от такой нежданной щедрости.       — Сочтёмся, — коротко ответил пан Марек и быстрым шагом стал догонять удаляющихся старост.       На опушке вдалеке осталась только Агнешка, она так и не надела шапку и снова подбежала к Любчику, бросаясь в его объятия.       — Спасибо, милая. От сердца поклон, что помогла, — зашептал Любчик и вдруг почувствовал, как девушка прильнула к нему совсем иначе, близко-близко, а после и вовсе решительно потянула за полу тулупа. В пару секунд её нежные губы прижались к щеке потерявшегося Любчика, а потом легко скользнули к его губам. Целовать Агнешку Любчик не собирался, но и оттолкнуть её, рисковавшую своей жизнью ради их спасения, было неправильно, так что он разомкнул объятия, шагнул назад и выставил вперёд руку с перстнем:       — Агнес, слушай. Я люблю и ценю тебя, ты мне как сестра, родной и близкий человек. Если я пустые надежды тебе дал…       — Прости, — Агнешка зарделась так, что сравнялась по цвету с вишнёвым бархатом контуша. — Я … Не нужно было мне… Куда годится девица, что сама на шею вешается!       — Не о том ты сейчас, — перебил Любчик. — Я брачные клятвы принёс, видишь перстень. Другой человек у меня на сердце, вот и весь сказ. Пойдём, отведу тебя в тепло. Клементина покормит, князь будет тебе рад, когда в себя придёт       — А кто ж она? Не скажешь мне? Вы с ней тайно обвенчались? Ещё в замке? — Любчик слишком хорошо знал Агнешку, чтобы надеяться, что вопросы иссякнут сами собой, если на них не отвечать. Сокрушённая новостью, она опечалилась и раззадорилась одновременно.       — Не венчались, просто обменялись клятвами, — объясниться оказалось куда труднее, чем Любчик надеялся. — Это Казимир, ну, пан учитель наш. Он всех спас: и меня, и князя. И я давно…       — Пан Казимир! — глаза Агнешки распахнулись от удивления, и тут же в них промелькнуло понимание. — Так Клементина права была! Всё твердила мне, что нечего девице лезть меж магов. И в книгах тоже почти всегда. А я… А оно вон оно как. Клятвами обменялись.       Пожалуй, это был первый раз, когда Любчик видел Агнешку такой обескураженной. Прямо видно было, какой сумбур творился в её душе. Наконец, она громко шмыгнула носом и, расстегнув две верхние пуговки на жупане, вытянула за кожаный шнурок янтарную капельку, вставленную в скромную серебряную оправу.       — Вот, амулет прими от меня в подарок на заручины. Он работает, я-то знаю. Мне мама его надела, сказала, чтобы я не боялась. Что мор мимо меня пройдёт. Так и вышло. И тебя тоже беда стороной оминёт. Я поклялась надеть на тебя, как только встречу, а такие обеты исполнять нужно, — Агнешка высвободила зацепившуюся косу и протянула украшение Любчику.       — Ну что ты? — возразил он, зажимая своей ладонью амулет в её кулачке, — сама говоришь, память о матери. Разве такое отдают? Возьми назад.       — Коли я тебе как сестра, — замотала головой Агнешка, — то прими, братку, не погнушайся. Мне так спокойней будет.       Как теперь Любчик мог отвергнуть дар? Оказавшийся на шее камень, ещё сохранивший тепло Агнешкиной ладони, лёг как обычное украшение. Любчик попробовал взглянуть на него по особому, но так ничего и не разглядел. Агнешка застегнула жупан, заправила косу под шапку и решительно обогнала Любчика, ориентируясь на оставшиеся на снегу следы. Было очевидно, что дальше обсуждать происшедшее она не намерена. Любчик проводил её до схрона и остался снаружи: нужно было обсудить всё с Казимиром без лишних ушей. Тот показался из леса минут через десять, разгорячённый и явно расстроенный:       — Не так просто будет уйти, Мирушка, как мы себе надумали. По всему лесу конные разъезды, в Подзамче сотня стоит, основное войско на подходе. Увозить князя следует поскорее. Повезёт, если без боя пробъёмся. В метель нужно было — Казимир вздохнул, а Любчик быстро пересказал ему свои новости.       — Да уж, шестеро это больше, чем ничего. С одной стороны сгодится могут, если драться нужно будет. С другой таиться с ними сложнее: риск лишний да и припасов трата, — подвёл неутешительный итог Казимир, прищурился и положил ладонь на грудь Любчика, плотно прижав к коже амулет через одежду. — Дай-ка. Прости, но проверить всё равно нужно.       — Агнес подарила. Мы с ней поговорили, и я ей объяснил — начал было Любчик, но Казимир только улыбнулся.       — Видел я, как вы с ней разговаривали. Огонь, а не девка! Что тебя, что меня не послушала, а сделала куда лучше, чем её просили. Будет муж у неё под каблуком, и будет тому счастлив. Знаешь, что она тебе подарила? — Янтарь под рукой Казимира быстро разогрелся, так что Любчик почувствовал приятное, ласкающее кожу тепло.       — Это память о маме покойной её, — Любчик ласково дотронулся до руки Казимира, а после и вовсе шагнул ближе и прислонился к плечу щекой. Хотелось спрятаться в тёплых объятиях и забыть хоть на пару минут о творящемся вокруг ужасе.       — Во Вроцлаве в лавках их называли «нянькина радость», — прошептал Казимир Любчику на ухо, прижимая его к себе покрепче. — Там наговор простенький от детских кошмаров, он на янтарь хорошо ложится. Ну, знаешь, чтоб дитя не плакало, да ночью няньку не будило. Опустел он только давным давно, амулет этот, магию мою как губка впитывает. Пошли внутрь, тебе прилечь нужно. Ногу натрудил, болит ведь.       Любчик в ответ мотнул головой и вцепился в Казимира сильнее, казалось, что он готов простоять так, обнявшись и только вдвоём, хоть до утра, но уже через пару минут он почувствовал, как ноет бедро и гудит голова. Мысли, что всполошенные кони, понеслись в разные стороны. Не хотелось верить, что лазейки нет. Неужто придётся сдаться и бежать, оставив всё, что мило и дорого, на разграбление и поругание. Кем они будут в Чехностове? Обнищалыми нуждарями? Маги-недотыки, никчемы, которые князя не сберегли и без боя замок врагу отдали! Казимир будто почувствовал черноту, в которую сваливался Любчик, сжал его в объятиях сильнее, и не спрашивая повёл внутрь сквозь марево.