Когда твои крылья — это я

Шото Тодороки считал себя экспертом в области контроля стихий. Лед и пламя — это понятно, логично, физически измеримо. Но вот контролировать собственное сердце, которое при виде Кацуки Бакуго начинало вести себя как неисправный реактор, у него не получалось от слова совсем. Шото сидел в общей гостиной общежития, пытаясь сосредоточиться на учебнике по героической этике. Книга была открыта на нужной странице, но буквы бессмысленно плясали перед глазами. Его внимание, как намагниченная стрелка компаса, неизменно фиксировалось на противоположном диване, где Кацуки, раздраженно ворча, терзал свой телефон. — Опять что-то не так, — пробормотал Шото, даже не пытаясь скрыть того факта, что он «случайно» пялится уже минут десять. Кацуки был как грозовая туча, решившая поселиться прямо в их гостиной. Его брови сошлись на переносице так плотно, что казалось, они вот-вот прожгут в воздухе дыру. Он выглядел не просто как «обычный раздраженный Бакуго», чья жизненная миссия — орать на всех вокруг. В его хмурости появилась какая-то... тяжесть. Глухая, почти осязаемая усталость, смешанная с желанием уничтожить всех, кто посмеет на него посмотреть. Шото вздохнул, и это был тот самый вздох, который выдавал его с потрохами. У него внутри всё сжималось от глупого, ироничного желания подойти и спросить: «Кацуки, тебя кто-то обидел или ты просто опять забыл купить свой любимый острый соус?». Его любовь к Бакуго была похожа на попытку обнять кактус: вроде бы знаешь, что это плохая идея, что больно, что в ответ тебя, скорее всего, проклянут или подорвут, но тяга такая, что пальцы сами собой чешутся. Шото чувствовал себя нелепо. Серьезно, он — сын Старателя, обладатель одной из мощнейших причуд в Юэй, парень, который должен излучать стоическое спокойствие, — сейчас сидел и анализировал угол наклона головы Бакуго, пытаясь понять, насколько критичен уровень его плохого настроения сегодня. «Если я сейчас предложу ему чай, он запустит в меня кружкой или просто выльет его мне на голову?» — размышлял Шото, глядя, как Кацуки с рычанием швырнул телефон на подушки. Это было абсолютно безнадежно. Влюбиться в человека, чей лексикон на восемьдесят процентов состоит из слов «деку», «умри» и «отвали» — это был явно выбор не самого умного Тодороки. Но, глядя на то, как сутулятся плечи Бакуго, Шото понял, что не может просто продолжать делать вид, будто всё в порядке. «Надо что-то делать», — подумал он, чувствуя, как внутри зарождается план, столь же абсурдный, как и его чувства. В конце концов, если он может управлять огнем, неужели он не сможет хотя бы попытаться потушить это странное, колючее пламя в душе Кацуки? Хотя, если честно, если в процессе его самого подорвут — это будет даже символично. Часы над плитой показывали два ночи, и кухня общежития была пропитана тишиной, которая ощущалась почти физически — густой, как ночной туман. Кацуки сидел за столом, сгорбившись над кружкой, от которой уже давно перестал идти пар. Он не просто смотрел в чай — он изучал его с такой интенсивностью, будто надеялся, что тот взорвется от одного только взгляда. Шото, совершавший «плановый поход за водой» (трижды за последние полчаса, если быть честным с самим собой), замер в дверном проеме. Бакуго выглядел... разбитым. Не в смысле поверженным, а скорее как очень дорогая и очень опасная игрушка, у которой внутри что-то окончательно разладилось. «Так, план "Ненавязчивая терапия". Фаза первая: не умереть», — пронеслось в голове у Шото. Он подошел к холодильнику, стараясь ступать как можно тише. Кацуки даже не дернулся, лишь плечи его стали еще острее. Шото достал пакет сока, медленно закрыл дверцу и, не делая резких движений, опустился на стул напротив. На почтительном расстоянии. Достаточном, чтобы его не взорвали, но достаточно близком, чтобы быть замеченным. Шото не стал заговаривать сразу. Он знал Бакуго: прямой вопрос «что случилось?» действовал на него как красная тряпка на быка, только вместо тряпки был заряд нитроглицерина. Вместо этого Шото поставил на стол перед собой стакан, сделал глоток и просто начал смотреть в окно, где в свете уличных фонарей кружились редкие ночные мотыльки. Прошло три минуты. Кацуки издал звук, средний между рычанием и подавленным всхлипом. — Ты чего приперся, двухцветный? — прошипел он, не поднимая головы. Голос у него был хриплым, как будто он не разговаривал неделю. — Здесь холоднее, чем в моей комнате, — невозмутимо ответил Шото, придерживаясь стратегии «максимум спокойствия». — И здесь лучше вид. Это была откровенная ложь — окна в комнатах были идентичны, но Кацуки, кажется, оценил абсурдность ситуации, потому что его плечи на долю секунды опустились. Он снова зло хлебнул остывший чай. — Иди к черту, Тодороки. — Обязательно, — согласился Шото, чуть повернув голову. — Но только после того, как допью сок. Здесь никто не кричит. Это... неплохо. Он позволил тишине повиснуть снова, но на этот раз она перестала быть давящей. Шото специально не смотрел на Кацуки в упор — это был бы акт агрессии. Он смотрел чуть мимо, создавая иллюзию того, что его присутствие здесь абсолютно случайно и продиктовано исключительно жаждой. Внутри Шото всё бурлило. Ему хотелось протянуть руку, коснуться колючих светлых волос, просто чтобы убедиться, что этот упрямый ёж настоящий, а не плод его воображения. Но он понимал: сейчас Бакуго похож на зверя с занозой в лапе. Если ты попытаешься её вытащить сразу, он откусит тебе пальцы. Нужно было, чтобы зверь сам позволил подойти. Шото медленно, почти гипнотически, перевел взгляд на кружку Кацуки. — Чай остыл, — заметил он тихо. — Хочешь, подогрею? Он поднял левую руку, кончики пальцев которой едва заметно подернулись пламенем. Кацуки резко вскинул голову. В его красных глазах, обычно полных огня, сейчас читалось замешательство, смешанное с остатками злости. Он явно ждал издевки или дурацких советов, а не предложения согреть чай. — Я не просил, — буркнул Бакуго, но кружку с места не сдвинул. — Я знаю, — ответил Шото, едва заметно улыбнувшись уголками губ. — Это просто предложение. Никаких обязательств. Он снова отвернулся, давая Кацуки пространство для маневра. Это была тонкая игра: быть рядом, но не требовать внимания. Стать для него тихой гаванью, даже если сам Бакуго пока что считает это место минным полем. Что ты собираешься делать, когда поймешь, что я никуда не уйду, Кацуки? Бакуго молчал долго — целую вечность, если измерять её нервными окончаниями Шото. Его взгляд, обычно мечущий молнии, сейчас был расфокусирован и устремлен куда-то в столешницу. Он явно боролся с самим собой: одна часть его хотела заорать «вали отсюда, придурок», а вторая… вторая, судя по тому, что он не сбежал, отчаянно нуждалась в том, чтобы кто-то просто перестал задавать вопросы и начал действовать. Шото не торопил. Он позволил своему внутреннему пламени чуть приподняться над ладонью — маленькое, контролируемое тепло, уютное, как огонек свечи в темной комнате. Он едва заметно придвинул руку ближе к кружке, не касаясь керамики, просто транслируя тепло в пространство между ними. Кацуки дернулся. Его пальцы, сжимавшие ручку кружки, побелели. — Твоя причуда… — процедил он сквозь зубы, — …чертовски раздражает своим спокойствием, полукровка. — Она просто есть, — ответил Шото, не меняя тона. — Как и я. Он увидел, как Бакуго шумно выдохнул через нос. Это было похоже на попытку сбросить давление, накопившееся за день, который, вероятно, был для него адом из провальных тренировок, строгих выговоров и его собственного, ставшего уже привычным, внутреннего самобичевания. Кацуки медленно отпустил кружку. Он не отодвинулся, но его руки теперь безвольно лежали на столе, словно у него не осталось сил даже на то, чтобы держать оборону. Шото осторожно, почти с хирургической точностью, коснулся дна кружки кончиками пальцев. Керамика была ледяной. Он пустил едва заметную волну тепла. В тишине кухни послышалось тихое «дзинь» — чай внутри начал медленно согреваться, по комнате поплыл слабый, успокаивающий аромат заварки. — Ты придурок, Тодороки, — тихо произнес Бакуго. Его голос теперь звучал совсем иначе — без рыка, с какой-то изможденной горечью. — Ты думаешь, что если подсунешь мне горячий чай, все мои проблемы растворятся? Это не так работает, грёбаный ты идеалист. — Я не думаю, что чай решит твои проблемы, — Шото наконец-то посмотрел на него прямо. В его взгляде не было жалости, только спокойное, непоколебимое признание. — Но я знаю, что сидеть в темноте и злиться на холодную кружку — это худший способ провести ночь. Кацуки поднял глаза. В полумраке кухни их алый цвет казался почти черным, и в них отражалось тепло, которое Шото так старательно создавал. Бакуго смотрел на него долго, пытаясь найти в этом взгляде хоть тень насмешки или снисхождения. Но Шото был честен. Он был как открытая книга, написанная на языке, который Бакуго только начинал учить. Внезапно Кацуки усмехнулся — криво, больно, но это уже был не оскал. — И часто ты занимаешься такой ерундой? — спросил он, протягивая руку и осторожно касаясь теплой стенки кружки. — Караулишь людей на кухне? — Только тебя, — ответил Шото так просто, будто говорил о погоде. Бакуго замер. В воздухе повисла такая тишина, что Шото показалось, будто он слышит, как бьется его собственное сердце — глухо, часто, как будто собирается выпрыгнуть из грудной клетки. Он понимал, что только что перешел грань, которую сам же начертил в своей голове. Это было опасно, неловко и абсолютно нелепо. Кацуки прищурился. Он не взорвался. Он не отшатнулся. Он просто… смотрел на Шото так, будто видел его впервые, пытаясь расшифровать, что стоит за этой странной, почти невозможной заботой. — Ты совсем страх потерял, — хрипло выдохнул Бакуго, и в его голосе проскользнула нотка растерянности, которая для Шото была ценнее, чем любая победа на тренировочном полигоне. Он сделал глоток горячего чая и прикрыл глаза. Его плечи, до этого натянутые, как струны, наконец-то расслабились. И Шото понял: первый шаг сделан. Он не знал, куда это приведет, но сейчас, в эту тихую предрассветную минуту, он был готов идти до конца. Кацуки сидел, ссутулившись, и тепло от кружки, казалось, медленно просачивалось сквозь его ладони в самую глубину остывшего нутра. Он выглядел почти человечно — если бы не этот всё ещё настороженный взгляд, который он бросал на Шото исподлобья. — Чего ты добиваешься, Тодороки? — снова спросил он, но в этот раз в вопросе не было агрессии. Скорее, это было усталое любопытство. — Хочешь медальку за «героя-спасателя» или просто решил, что я настолько жалок, что мне требуется твоя благотворительность? Шото придвинул свой стакан ближе, локтями упершись в стол. Он чувствовал, как внутри него разливается странная, пьянящая смесь нежности и иронии. Быть рядом с Бакуго — это как пытаться распутать наушники, которые кто-то намеренно связал в морской узел: раздражает, запутанно, но ты почему-то не можешь просто взять и отрезать провод. — Если бы я хотел медальку, я бы выбрал кого-то менее проблемного, чем ты, — ответил Шото, едва заметно улыбнувшись. — Статистически, помогать тебе — это худшая инвестиция времени для того, кто хочет просто выспаться. Кацуки коротко, почти хрипло, усмехнулся — звук получился сухим, как треск ломающейся ветки. — Логично. Считай, что ты официально признан самым тупым парнем в классе 1-А. — Зато самым настойчивым, — парировал Шото. Он видел, как Бакуго снова вцепился в кружку. Костяшки его пальцев всё еще были красными — от холода или от того, что он слишком сильно их сжимал, Шото не знал. Но он видел, как Бакуго хотел расслабиться. Этот человек привык быть натянутым, как тетива, привык, что мир ждет от него только взрывов и ярости. И сейчас, когда Шото предлагал ему просто посидеть в тишине, не требуя ни слов, ни подтверждения силы, Бакуго был явно дезориентирован. — Ты сегодня не тренировался до изнеможения, — вдруг сказал Шото, нарушая паузу. — Я слышал, как ты зашел в общежитие еще в девять. Кацуки дернулся, словно его ударили током. — Ты следишь за мной? — он попытался вернуть свою привычную ядовитость, но голос предательски подвел, выдав лишь усталое раздражение. — Я просто знаю твои привычки, — пожал плечами Шото. — Ты приходишь в такое состояние, только когда что-то внутри не дает тебе двигаться дальше. Ты злишься на весь мир, потому что не можешь победить какую-то внутреннюю... штуку. И ты думаешь, что если будешь сидеть здесь и сжигать чай своим взглядом, то станет легче. Но от этого только становится холоднее. Бакуго медленно поднял голову. В его взгляде не было той привычной пелены ненависти, которая обычно сопровождала их перепалки. Сейчас там была лишь измученная, голая правда. — Тебе-то какая разница? — тихо спросил он. Это был настоящий вопрос. Не проверка, не вызов. Шото почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в пятки. Вот он, момент. Можно было отшутиться, как он делал это последние полчаса, можно было сказать что-то героическое и пафосное. Но глядя на то, как судорожно вздымается грудь Кацуки, Шото вдруг осознал, что ирония — это лишь щит, за которым он прячет свою панику. — Потому что, когда ты вот такой, — Шото сделал неуверенный жест рукой в сторону Кацуки, — весь мир вокруг кажется неправильным. Даже для меня. Это было максимально честно и, возможно, ужасно неловко. Шото приготовился к тому, что Бакуго сейчас взорвется, швырнет в него чашку или просто встанет и уйдет, назвав его окончательно свихнувшимся. Но Бакуго просто замер. Он смотрел на Шото долгую, мучительно долгую секунду, а затем медленно, с каким-то странным выражением лица — смесью неверия и внезапного, почти детского удивления — отвернулся к окну. — Идиот, — прошептал он, но в этом «идиот» не было ни капли прежнего яда. Скорее, это звучало как признание поражения. И тогда Шото понял: он не просто сидит на кухне с человеком, в которого безнадежно влюблен. Он только что пробил первую, пусть крошечную, трещину в той броне, которую Бакуго выстраивал вокруг себя годами. И, честно говоря, это было гораздо интереснее, чем любая тренировка. Следующая ночь по сценарию ничем не отличалась: те же два часа, та же гнетущая тишина коридоров и тот же Бакуго, который, казалось, врастал в кухонный стул, как в кресло пилота списанного космического корабля. Шото, который последние сутки провел в состоянии странной эйфории, смешанной с паникой «а что, если это была разовая акция?», вошел на кухню с гораздо меньшим количеством колебаний. Он даже не стал делать вид, что идет за водой. Он просто подошел к шкафу, достал вторую кружку и, не спрашивая разрешения, налил чаю. Кацуки сидел в той же позе, что и вчера. Разница была лишь в том, что сегодня он не выглядел так, будто готов взорвать всё здание. Он просто выглядел бесконечно уставшим. Шото поставил кружку перед ним, подождал, пока Бакуго поднимет взгляд, и сел напротив. Никаких слов не потребовалось. — Ты опять здесь, — констатировал Кацуки. Это не был вопрос. Это был факт, который он пытался проанализировать, как сложную тактическую задачу. — У тебя что, бессонница, или ты решил, что я — твой новый проект по реабилитации? — Я просто решил, что чай в одиночестве пьется хуже, чем вдвоем, — невозмутимо ответил Шото, обхватив свою кружку обеими руками. — К тому же, у тебя сегодня вид менее разрушительный. Прогресс. Кацуки издал короткий, хриплый смешок. Он не оттолкнул кружку, как вчера. Напротив, он подтянул её ближе, согревая ладони о горячий бок керамики. — Ты невыносим, — пробормотал он, глядя в чай. — Тебе обязательно нужно лезть в чужую голову со своим спокойствием? Это чертовски бесит. — Но ты не ушел, — мягко заметил Шото. Кацуки стиснул зубы, его глаза на мгновение сверкнули прежним раздражением, но тут же погасли. Он не мог возразить. Он не ушел вчера, и он сидел здесь сегодня, ожидая — черт возьми, он действительно ожидал — что этот странный парень с глазами разного цвета появится, чтобы разбавить эту тягучую ночную пустоту. — Вчера было... терпимо, — выдавил Бакуго после долгой паузы. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он выковыривал их из-под камней. — Но не думай, что это значит, будто я буду рассказывать тебе свои секреты или позволю тебе себя жалеть. Я не какой-то сопливый новичок. — Я и не жду секретов, — Шото сделал глоток, наслаждаясь теплом. — Просто мне нравится этот формат. Мы сидим. Мы пьем чай. Мы не орем друг на друга. Для нас двоих это своего рода достижение, не находишь? Кацуки фыркнул, но в уголках его глаз промелькнуло что-то похожее на тень улыбки. Это была победа. Маленькая, едва заметная, но абсолютно бесценная победа в войне, которую он даже не объявлял. Шото почувствовал, как в груди разливается знакомое тепло — не от причуды, а от осознания того, что он, кажется, нашел способ пробраться за колючую проволоку, которой Бакуго огородил свой мир. Иронично, что для этого ему не пришлось делать ничего героического — всего лишь быть рядом, когда никто другой не смел подойти, и не требовать ничего взамен. — Знаешь, — тихо сказал Кацуки, глядя прямо на Шото, — ты странный. Но... — он помедлил, словно обдумывая, стоит ли это говорить, — сегодня, по крайней мере, не так паршиво, как обычно. — Рад это слышать, — Шото ответил искренней улыбкой, от которой у Бакуго, кажется, перехватило дыхание, потому что он тут же отвел взгляд, уткнувшись в кружку. Терапия продолжалась. И, честно говоря, Шото был готов проводить на этой кухне каждую ночь до самого выпуска, если это была цена за то, чтобы видеть, как плечи Кацуки постепенно теряют свою привычную каменную жесткость. Третья ночь прошла по тому же сценарию, будто у них выработался негласный ритуал, закрепленный на уровне мышечной памяти. Луна светила в окно кухни холодным, равнодушным светом, когда Шото, даже не стараясь соблюдать тишину, вошел в помещение. Бакуго уже сидел на привычном месте. На этот раз он не выглядел как грозовая туча — скорее, как человек, который смирился с тем, что в два часа ночи к нему придет «непрошеный гость». Он даже отодвинул стул напротив, словно приглашая Шото сесть. Шото опустился на стул, ставя перед собой уже ставшие традиционными кружки. В воздухе витал слабый аромат заварки и какой-то странный уют, который казался почти абсурдным в контексте их бурных взаимоотношений. — Ты опоздал на две минуты, — проворчал Кацуки, не поднимая головы. Шото удивленно приподнял бровь. — Следишь за временем? Это новый уровень нашего общения, Кацуки. Бакуго дернулся, словно хотел привычно рявкнуть «заткнись, придурок», но вместо этого лишь издал тяжелый вздох. Он долго смотрел на свои руки, сцепленные в замок на столе. — Вчерашняя тренировка… — начал он, внезапно прервавшись. Он замолчал, подбирая слова, что для Бакуго было сродни попытке собрать атомную бомбу кухонным ножом. — Деку снова вытворил какую-то невозможную хрень с причудой. И все вокруг начали галдеть, какой он «невероятный» и «прогрессирующий». Шото внимательно слушал, не перебивая. Он понимал, куда клонит Бакуго. Это была старая рана, которая никак не могла зажить, и сейчас, в ночной тишине, она кровоточила сильнее обычного. — Я знаю, что я сильный, — продолжил Кацуки, голос его стал тише, почти доверительно-хриплым. — Но иногда… иногда мне кажется, что я просто бегу по замкнутому кругу, который становится всё уже. А потом ты появляешься со своим «давай попьем чай». И это так чертовски бесит, потому что ты единственный, кто не смотрит на меня как на бомбу с часовым механизмом или как на потенциального злодея. Шото почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Кацуки не просто жаловался — он впервые признавал наличие этой «стены» между собой и остальными. — Я смотрю на тебя как на человека, который слишком сильно старается, — ответил Шото, глядя прямо в глаза Бакуго. — И иногда забывает, что у человека есть предел прочности. Ты не обязан быть совершенным двадцать четыре часа в сутки, чтобы быть собой. Кацуки резко вскинул голову. Его взгляд был острым, пронизывающим, но в нем уже не было той непроницаемой ярости. — И ты, типа, считаешь, что я должен просто… что? Расслабиться и стать таким же пресным, как ты? Шото позволил себе усмехнуться — искренне, без тени иронии. — Я не пресный. Я просто умею иногда не взрываться. Учись, пока я добрый. Бакуго издал короткий смешок, и этот звук, такой редкий и неожиданный в тишине ночной кухни, отозвался в груди Шото теплым электрическим импульсом. Кацуки не отвел взгляд. Напротив, он подался чуть вперед, нарушая невидимую границу, которую они выстраивали все эти дни. — Ты странный, полукровка, — тихо повторил Бакуго, но теперь в его словах сквозило что-то похожее на признательность. — Половина школы считает тебя ходячим холодильником, а ты тут сидишь и разводишь философию в два ночи. — Ты еще многого обо мне не знаешь, — парировал Шото, чувствуя, как его сердце начинает отбивать чечетку. — Например, о том, что я довольно настойчив, когда дело касается вещей, которые мне... важны. Воздух между ними, казалось, стал плотным и наэлектризованным. Бакуго замер, его зрачки чуть расширились, когда он осознал двойной смысл фразы. На мгновение Шото показалось, что сейчас произойдет что-то непоправимое — либо Бакуго вскочит и убежит, либо… Но Кацуки лишь медленно выдохнул и снова отвел взгляд, прикрыв глаза. — Ты наглый, Тодороки. Но… — он сделал паузу, и его пальцы чуть коснулись руки Шото, лежащей на столе, — по крайней мере, с тобой хотя бы не скучно. Шото затаил дыхание. Это было не признание в любви, нет. Но это было разрешение остаться. И для него, влюбленного в этого колючего, взрывного и такого непонятного парня, это было началом чего-то гораздо большего, чем просто ночные посиделки. Четвертая ночь ознаменовалась переменами. Едва Шото переступил порог кухни, он обнаружил, что чайник уже поставлен на плиту, а Кацуки сидит на привычном месте, даже не пытаясь делать вид, что изучает кружку. Он смотрел прямо на входную дверь, словно отсчитывал секунды до появления Шото. Когда их взгляды встретились, в комнате повисла особая тишина — не та напряженная, что была в первый вечер, а какая-то густая и почти осязаемая. Бакуго выглядел утомленным, но это была «хорошая» усталость: без той ядовитой злости, которая раньше искажала его лицо. — Ты припозднился, — бросил он, но без прежнего рычания. Скорее, это был ворчливый константный факт. — Делал домашку, — Шото подошел к плите и, не дожидаясь приглашения, поставил кружки. — А ты, судя по всему, уже готов к перерыву? Бакуго издал какой-то нечленораздельный звук, который мог сойти за согласие. Он смотрел, как Шото возится с заваркой, и в этом взгляде было странное, почти пугающее спокойствие. Они выпили чай почти в полной тишине. Шото ждал привычных ворчаний о тренировках или Деку, но Кацуки молчал. Он лишь изредка поглядывал на часы над плитой, которые неумолимо отсчитывали время к половине третьего. Шото чувствовал, как этот ритуал меняет их обоих: вчерашняя настойчивость сменилась негласным доверием. Когда чай был допит, Бакуго резко отодвинул кружку в сторону и встал. Его движения были уверенными, но не резкими — в них появилось нечто новое, какая-то мягкая решительность. — Слушай, — он не смотрел Шото в глаза, уставившись куда-то в сторону мойки. — Эта кухня… здесь чертовски неудобно сидеть. И холодно. Шото приподнял бровь, не понимая, к чему клонит Бакуго. — Хочешь пойти в гостиную? Там удобнее диваны. Кацуки фыркнул, и на его щеках проступил легкий, едва заметный румянец — зрелище столь невероятное, что Шото на мгновение забыл, как дышать. — Нет, — отрезал Бакуго. — В гостиной вечно кто-то шастает, то Киришима, то еще какие-то идиоты. — Он замялся, переминаясь с ноги на ногу, а затем добавил тише, почти невнятно: — У меня в комнате тише. И я хочу спать. А ты… ну, ты можешь просто посидеть рядом, пока я не вырублюсь. Если, конечно, не боишься, что я на тебя во сне накричу. Сердце Шото пропустило удар, а затем забилось так яростно, что, казалось, его было слышно в тишине пустой кухни. Приглашение в святая святых — личную комнату Бакуго — было эквивалентно предложению прыгнуть в бездну, где не было ни правил, ни привычных им ролей. — Я не боюсь, — ответил Шото, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ну и отлично, — Бакуго резко развернулся и направился к выходу, даже не проверяя, идет ли Шото следом. Он знал, что тот пойдет. Шото последовал за ним по темному коридору общежития, чувствуя, как внутри него все перевернулось. Кацуки не просто принял его «терапию» — он открыл ему дверь в свое личное пространство. Ирония судьбы заключалась в том, что Шото, который так долго анализировал каждый свой шаг, чтобы «не спугнуть» Бакуго, вдруг оказался в ситуации, где правила игры устанавливал уже сам Кацуки. Они дошли до двери с табличкой «Бакуго», и Кацуки, не оборачиваясь, толкнул её ногой. — Только не вздумай начать расставлять тут свои свечки или еще какую-то хрень, — бросил он через плечо, заходя внутрь. — Просто садись и молчи. Я хочу поспать. Шото переступил порог, и дверь за ним тихо щелкнула, отсекая весь остальной мир. Начинался новый этап, и он понятия не имел, чем всё это закончится — но, судя по тому, как Бакуго демонстративно занял край кровати, освобождая место, это будет самая интересная ночь в его жизни. Комната Бакуго была такой же, как и он сам: минималистичной, функциональной и пропитанной запахом пороха и чего-то острого, почти мужского. Шото сел в кресло, стоявшее у рабочего стола, чувствуя, как в груди разрастается странное, почти болезненное чувство близости. Кацуки скинул свои тяжелые ботинки, которые с глухим стуком ударились о пол, и, ворча что-то под нос о «дурацком графике» и «бестолковых тренировках», тяжело опустился на кровать. Он не стал раздеваться — просто стянул мастерку, оставшись в свободной футболке, и лег на бок, подложив руку под голову. Бакуго смотрел на Шото. Его алые глаза в полумраке комнаты казались мягче, словно сама обстановка — его личная крепость — лишила его необходимости быть настороже. Тишина была не такой, как на кухне. Она была интимной, тяжелой, пропитанной их общим присутствием. — Ты… — Кацуки начал медленно, растягивая слова, будто каждое из них давалось ему с усилием, требующим выкопать нечто глубоко погребенное под слоями гордости. — Ты сегодня снова был рядом. Когда я даже не просил. Он сделал паузу, уставившись в потолок. Шото сидел неподвижно, боясь даже вздохнуть, чтобы не нарушить эту хрупкую магию. — Знаешь, — продолжил Бакуго, голос его стал еще тише, почти шепотом, который тонул в мягком свете ночника. — Все вокруг думают, что я хочу быть первым просто чтобы доказать, что я лучше всех. Чтобы заткнуть Деку. Чтобы заткнуть всех этих идиотов. Он нервно сглотнул, и Шото заметил, как напряглась мышца на его шее. — Но правда в том… — Кацуки снова замолчал, и Шото показалось, что он слышит неровный ритм его сердца. — Правда в том, что я просто боюсь остановиться. Потому что, если я остановлюсь, я начну замечать все те вещи, которые я пропустил. Как, например, тот факт, что ты… всегда был где-то на периферии. Бакуго медленно повернул голову, снова встречаясь взглядом с Шото. В этом взгляде больше не было ярости. В нем было странное, обнаженное признание. — Когда ты подходишь с этим своим спокойствием, — прошептал он, — мне хочется либо взорвать тебя к чертям, чтобы ты наконец показал хоть какую-то эмоцию, либо… либо прижаться к тебе, чтобы понять, что ты настоящий. Ты такой чертовски спокойный, Тодороки. Ты как лед, который не тает, даже когда я вокруг всё сжигаю. И это… это пугает меня больше, чем любая битва. Кацуки перевернулся на спину, глядя в потолок, и его рука беспорядочно дернулась по одеялу, словно он искал чего-то, за что можно ухватиться. — Я никогда не хотел, чтобы кто-то видел меня таким, — добавил он совсем тихо, почти для самого себя. — Жалобным. Уставшим. Но когда ты рядом… мне кажется, что я могу хотя бы на секунду перестать держать этот чертов строй. Шото медленно встал с кресла. Его ноги словно приросли к полу, но он сделал шаг — один, второй, — пока не оказался у края кровати. Он не знал, как ответить на это, но слова были не нужны. Он протянул руку и, действуя скорее инстинктивно, чем осознанно, осторожно коснулся кончиками пальцев колючих волос на затылке Бакуго. Кацуки не дернулся. Он лишь прикрыл глаза и выдохнул — длинный, рваный звук, в котором, казалось, выходила вся усталость последних лет. — Не уходи, — едва слышно пробормотал он, окончательно проваливаясь в сон, но так и не убирая руки от края кровати, где теперь лежала ладонь Шото. Шото опустился на пол рядом с кроватью, чувствуя, как его собственное сердце наконец-то успокаивается. Он сидел здесь, в тишине комнаты, охраняя сон самого невыносимого и самого прекрасного человека, которого он когда-либо знал, и понимал: всё, что было до этого момента, было лишь подготовкой к этому — самой важной битве, которую он только что выиграл, не произнеся ни слова. С той ночи между ними возникла негласная договоренность, которую не нужно было обсуждать. Кухня, с её гулким эхом и риском быть застуканными полуночными студентами, осталась в прошлом. Теперь их убежищем стала комната Кацуки. Это вошло в привычку: Шото заходил без стука — Бакуго всё равно не запирал дверь, — ставил кружку на край стола и опускался на пол рядом с кроватью. В этой тесной, пропахшей порохом и решимостью келье, Кацуки раскрывался с той пугающей искренностью, которая была доступна только ему. — Ты не понимаешь, Шото, — говорил он в темноте через неделю после того, как они начали практиковать свои «ночные бдения». Кацуки лежал на спине, закинув руки за голову, и его голос больше не был колючим. — Все видят только результат. «Бакуго победил», «Бакуго первым закончил упражнение». Никто не видит, как меня тошнит от самого себя, когда я понимаю, что сделал это только потому, что боялся проиграть. Шото молчал, слушая. Он понимал это чувство лучше, чем кто-либо. Это был отголосок того самого «совершенства», которое навязывал ему отец. — Это страх, — тихо отозвался Шото. — Ты просто называешь его стремлением к победе. Кацуки резко повернулся к нему, вглядываясь в лицо в слабом свете уличных фонарей, пробивавшемся сквозь шторы. — А что, если я не знаю, кто я такой без этого страха? — спросил он почти с отчаянием. — Что, если внутри ничего не останется, кроме пепла, когда я перестану взрывать? — Тогда там останусь я, — ответил Шото так просто, что Бакуго на мгновение задохнулся от неожиданности. — Пепел — это тоже часть огня. Он согревает, если правильно к нему относиться. Кацуки хмыкнул, но в этот раз в его звуке была лишь горечь. Он начал рассказывать о детстве — не о том, что видели все (задира, одаренный ребенок), а о том, как одиноко было на вершине, где его заперли собственные амбиции. Он рассказывал о снах, в которых он падал, и никто не ловил его, потому что все думали, что он умеет летать сам. С каждым разом голос Бакуго звучал спокойнее, а паузы между словами заполнялись не напряжением, а чем-то почти уютным. Теперь, когда Кацуки рассказывал о своих страхах, он часто тянулся рукой вниз, к полу, и переплетал свои пальцы с пальцами Шото. Это было их якорем. — Иногда мне кажется, что ты — единственный, кто не ждет от меня подвоха, — прошептал Кацуки однажды, когда они проговорили до рассвета. — Даже Киришима… он хороший, но он смотрит на меня как на «крутого парня». А ты… ты смотришь на меня как на того, кому, мать твою, тоже бывает больно. Шото поднял руку и осторожно убрал упавшую на глаза Бакуго прядь волос. — Потому что я вижу тебя. Настоящего. А не тот образ, который ты пытаешься продать миру. Кацуки замолчал. Его дыхание стало ровным и глубоким. Он не ответил, но его пальцы сжали ладонь Шото чуть крепче, почти до боли, словно он боялся, что если отпустит, то этот призрачный момент доверия исчезнет вместе с ночью. И Шото знал, что они больше не смогут вернуться к прежнему «соперничеству». Они перешли черту, за которой были уже не враги и не просто одноклассники. Они были двумя людьми, которые наконец-то перестали притворяться, что им не нужно, чтобы кто-то другой держал их за руку, когда становится по-настоящему темно. Прошло еще несколько таких ночей — бесконечно длинных, тихих и пропитанных ароматом остывающего чая. Шото начал замечать перемены, которые были почти незаметны для окружающих, но для него, внимательно изучавшего каждый жест Кацуки, они стали ослепительными, как вспышка сверхновой. Главное изменение произошло в осанке Бакуго. Раньше его плечи всегда были приподняты, словно он ожидал удара в спину или готовился в любой момент рвануть в атаку. Эта вечная боевая стойка даже во сне делала его похожим на сжатую пружину. Но теперь, сидя на кровати в тесном пространстве своей комнаты, Кацуки всё чаще «отпускал» этот контроль. В один из таких вторников, когда за окном неистово лил дождь, Бакуго сидел, прислонившись спиной к изголовью кровати, и его плечи наконец-то опустились — мягко, естественно, без того болезненного напряжения, которое раньше заставляло Шото чувствовать себя так, будто он находится рядом с оголенным проводом. Кацуки выглядел… спокойным. Впервые за всё время их знакомства. — Ты сегодня не такой дерганый, — заметил Шото, наблюдая за ним с пола. Бакуго медленно открыл глаза и перевел взгляд на него. В них больше не было того настороженного блеска дикого зверя. — Наверное, просто устал постоянно быть на взводе, — тихо ответил он, и в его голосе прозвучало странное удивление, будто он сам только что осознал этот факт. — Удивительно, как много сил уходит на то, чтобы просто... не падать лицом в грязь перед всеми этими идиотами. Он глубоко вдохнул, и его грудная клетка поднялась и опустилась плавно, без рывков. Шото протянул руку и — в этот раз без всякого колебания — положил ладонь на плечо Кацуки. Бакуго не вздрогнул. Напротив, он едва заметно подался навстречу теплу руки Шото, словно это прикосновение было единственной опорой, которая ему была нужна. — Ты больше не чувствуешь, что должен сражаться с миром каждую секунду, когда заходишь в эту дверь? — мягко спросил Шото. Кацуки помолчал, разглядывая свои руки. Затем он медленно покачал головой. — Здесь… — он обвел взглядом комнату, — …мне не нужно доказывать, что я круче всех. Здесь, кажется, даже дышать проще. Эти слова были для Шото важнее любых признаний. Он видел, как меняется Кацуки: в уголках его глаз разгладились морщинки, вызванные постоянным хмурым выражением лица, а движения стали менее резкими, более человечными. Шото осторожно переместил руку с плеча на затылок Бакуго, осторожно погладив его по коротким светлым волосам. Кацуки не отстранился. Напротив, он закрыл глаза и позволил себе просто быть. Это была уязвимость высшей пробы — Бакуго, который перестал быть Бакуго-взрывным-героем и стал просто парнем, которому нужно, чтобы кто-то другой взял на себя часть его веса. В этот момент Шото понял: терапия сработала не потому, что он говорил правильные вещи, а потому, что он позволил Кацуки проиграть самому себе — своей гордости, своему страху, своей привычке быть всегда на высоте. И в этом «проигрыше» Бакуго нашел то, чего искал всю свою жизнь: место, где его не оценивают по количеству побед. — Хорошо, — прошептал Шото, глядя, как Кацуки окончательно расслабляется, окончательно сбрасывая с плеч тяжелый груз своих ожиданий. — Да, — так же тихо ответил Кацуки, уже почти засыпая. — Хорошо. И в этой маленькой комнате, под шум дождя, они впервые были просто двумя людьми, которым больше не нужно было защищаться. Шото сидел рядом, чувствуя, как его собственное сердце наполняется тихим, спокойным счастьем. Он нашел способ пробиться сквозь лед, и теперь, когда буря утихла, они могли просто... дышать. На следующую ночь воздух в комнате Кацуки казался особенно густым, наэлектризованным ожиданием того, что висело между ними последние дни, невысказанное, но отчетливо осязаемое. Дождь за окном стих, сменившись тяжелой, давящей тишиной, в которой каждый вдох звучал оглушительно. Они сидели на кровати, плечом к плечу, прислонившись спинами к стене. Кацуки был непривычно молчалив. Его плечи, еще недавно такие расслабленные, снова начали напрягаться — но уже не от гнева, а от какого-то внутреннего, почти невыносимого давления. Он крутил в пальцах край своей футболки, глядя в одну точку на противоположной стене. — Ты знаешь, — внезапно нарушил тишину Кацуки, голос его дрогнул, — я ведь никогда не просил помощи. Ни у кого. Даже когда был на самом дне. Шото повернул голову. Бакуго смотрел на него — в его алых глазах, обычно таких ярких и дерзких, сейчас плескалась неприкрытая, беззащитная мольба. — Я думал, что если позволю кому-то увидеть, как я разваливаюсь, то перестану быть собой, — прошептал Кацуки. — Но ты… ты не просто смотрел. Ты держал меня, когда я падал. Ты стал моим спасением, черт возьми. И я не знаю, что с этим делать. Сердце Шото забилось в горле. Он открыл рот, чтобы сказать что-то успокаивающее, но не успел. Бакуго резко дернулся. Его движения были быстрыми, решительными — в них чувствовалась вся та энергия, которая раньше уходила на взрывы. Он развернулся на кровати и, прежде чем Шото успел осознать происходящее, перехватил его за талию. Одним рывком, совсем не нежно, но с какой-то отчаянной бережностью, Кацуки усадил его на свои колени, лицом к себе. Шото замер, оказавшись в ловушке его рук, обхвативших его поясницу. Расстояние между ними сократилось до минимума — он чувствовал жар, исходящий от тела Кацуки, чувствовал запах пороха, который всегда сопровождал его, и видел, как судорожно вздымается его грудь. Бакуго не начал кричать, не начал насмехаться. Он просто положил свои ладони на лицо Шото, его пальцы были горячими и слегка дрожали. Он смотрел на Шото так, будто тот был единственным источником света в мире, который только что перестал быть для него враждебным. — Я хочу… — голос Кацуки сорвался, превратившись в хриплый шепот. Он подался вперед, так что их лбы почти соприкоснулись, и в этом жесте было больше искренности, чем во всех их разговорах за последние недели. — Я хочу знать, что это реально. Что ты здесь. Что ты — мое спасение, и что я имею право… Он замолчал, его глаза беспокойно метались по лицу Шото, ища подтверждения, ища разрешения. Его взгляд опустился на губы Шото, а затем снова вернулся к глазам. — Могу я?.. — Кацуки задал этот вопрос не как требование, а как немую мольбу, прося позволения коснуться той единственной части своей жизни, которую он больше не хотел разрушать. Шото почувствовал, как его собственные руки сами собой легли на плечи Кацуки, притягивая его ближе. В тишине комнаты их дыхание смешалось. Шото не нужно было слов. Он видел в глазах Кацуки всё: каждую ночь, которую они провели вместе, каждую стену, которую они разрушили, каждое признание, которое было сделано в полумраке этой комнаты. — Да, — едва слышно ответил Шото, и в этом ответе было всё то, что он хранил в себе с самого первого дня. Кацуки едва заметно кивнул, словно впитывая этот ответ, и, помедлив еще секунду — почти благоговейно, — наконец сократил оставшееся расстояние. Их губы встретились. Этот поцелуй не был взрывом. Он был как первый вдох после долгого погружения под воду — осторожный, медленный, полный осознания и глубокого, почти болезненного облегчения. В нем не было борьбы, в нем не было соперничества. Было только чистое, неразбавленное принятие двух людей, которые наконец-то перестали бежать от самих себя и нашли приют друг в друге. Руки Бакуго на талии Шото сжались, притягивая его ближе, будто он всё еще боялся, что это видение исчезнет, если он ослабит хватку. И в этот момент Шото понял, что их «ночные посиделки» навсегда останутся позади. Они только что начали что-то гораздо более важное. Поцелуй был недолгим, но в его тишине уместилась целая вечность. Когда их губы разомкнулись, Кацуки не отстранился. Он словно потерял опору, которая держала его в вертикальном положении все эти годы. Его голова тяжело опустилась, и он уткнулся лицом в изгиб шеи Шото, прямо над ключицей. Шото почувствовал, как горячее дыхание Кацуки обжигает кожу, а затем — влажные, обжигающие дорожки слез. Бакуго плакал. Беззвучно, сотрясаясь всем телом, он вцепился в плечи Шото так, будто тот был единственным твердым объектом в разваливающемся на куски мире. Шото осторожно, почти боясь спугнуть этот момент, обнял его, поглаживая по напряженной спине, чувствуя под ладонями, как тяжело и прерывисто вздымается грудь Кацуки. В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как где-то за окном шелестит листва. — Шото… — голос Кацуки был едва различимым шепотом, прерываемым всхлипами. Он сильнее прижался к нему, пряча лицо, словно стыдился своей слабости, но при этом не желал отпускать его ни на дюйм. — Ты даже не представляешь… какой ад был у меня в голове. Он сделал судорожный вдох, от которого его плечи дрогнули. — Я так долго тонул, — продолжал он, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он выталкивал их из себя вместе с болью. — Мне казалось, что если я хоть на секунду перестану гореть, если хоть на миг опущу щиты, то меня просто поглотит эта чернота. Я ненавидел себя за это, я ненавидел всех вокруг за то, что они не видят, как я рассыпаюсь. Кацуки немного отстранился, чтобы посмотреть Шото в глаза. Его лицо было мокрым от слез, красные глаза опухли, но в них — впервые за всё время — не было ни капли той ядовитой ярости, которая была его визитной карточкой. Теперь там была лишь обнаженная, пронзительная благодарность. — Ты спас меня, — прошептал он, и его голос сорвался на высокой ноте. — Ты пришел, когда я уже почти перестал верить, что меня можно вообще спасти. Ты вытащил меня из этой бесконечной тьмы моих собственных мыслей, когда я уже был готов сдаться… Спасибо тебе. За то, что не отвернулся. За то, что остался. Шото чувствовал, как у самого к горлу подступает ком. Он видел, как Кацуки — его гордый, неукротимый Бакуго — сейчас был настолько уязвим и искренен, что это казалось почти святым. — Я никуда не собирался уходить, — тихо ответил Шото, стирая большим пальцем слезу с щеки Кацуки. — Ты всегда был светом, Кацуки. Просто иногда… иногда этому свету нужно, чтобы кто-то просто подержал его за руку, пока он снова не разгорится. Кацуки на мгновение замер, впитывая эти слова, а затем снова прижался к его шее, ища в этом объятии защиту, которую он так долго отрицал. Он больше не боролся. Он больше не пытался доказать свою силу. В эту ночь он просто позволял себе быть спасенным, и для них обоих это было началом чего-то настолько настоящего, что никакие тени больше не имели над ними власти. Кацуки замер, едва касаясь губами кожи на шее Шото, словно пытаясь стереть остатки той боли, что только что пролилась слезами. Он медленно поднял голову, и в его взгляде, всё ещё влажном, вдруг отразилось что-то совсем новое — не страдание, не ярость, а тихое, почти робкое удивление тому, что он до сих пор не был отвергнут. Шото бережно обхватил лицо Кацуки ладонями, большими пальцами осторожно смахивая дорожки слез с его скул. Бакуго не отвернулся. Он потянулся вперед, инстинктивно ища тепла, которое Шото дарил ему так щедро, как никто до этого. Когда их губы встретились во второй раз, всё изменилось. В этом поцелуе не было той отчаянной мольбы о спасении, что была раньше. Он стал глубже, увереннее, в нем проросла искра того, что они так долго прятали под слоями иронии и колючек. Кацуки медленно, почти неуверенно, ответил на поцелуй. Шото почувствовал, как его губы дрогнули, и спустя мгновение Бакуго, не разрывая контакта, едва заметно улыбнулся. Это была не та кривая, насмешливая ухмылка, которую видели все в классе 1-А. Это была настоящая, мягкая, почти невесомая улыбка, которая расцвела прямо у Шото на губах. Это прикосновение было пропитано таким доверием, что у Шото перехватило дыхание. Кацуки улыбался в поцелуе, и это чувствовалось как признание в чем-то гораздо большем, чем просто симпатия. Это было признание в том, что он наконец-то счастлив — прямо здесь, в этой тесной комнате, в объятиях человека, который стал для него всем. Бакуго слегка отстранился, его дыхание было прерывистым, а на губах всё ещё играла та самая, непривычно нежная улыбка. Он посмотрел на Шото так, будто только что открыл для себя смысл самого понятия «мир». — Ты… — тихо сказал Кацуки, не сводя с него глаз. Его руки, всё еще лежавшие на талии Шото, чуть сильнее прижали его к себе. — Ты единственный, кто видел меня в этой тьме, а теперь… теперь ты единственный, кто видит, как я пытаюсь выбраться. Шото не ответил словами. Он снова потянулся к нему, притягивая Кацуки за футболку, и вложил в этот поцелуй всю свою нежность, всю свою веру в этого парня, который, несмотря на всю свою взрывоопасность, оказался самым хрупким и искренним человеком из всех, кого он знал. В комнате было тихо, лишь дыхание двух людей, которые нашли друг друга в самом неожиданном месте, заполняло пустоту. Кацуки снова улыбнулся, прижавшись лбом ко лбу Шото, и в этой улыбке было столько облегчения, что Шото понял: их долгие ночные посиделки завершились. Наступило утро. Не то, которое начинается с рассвета за окном, а то, которое начинается внутри них самих. Утро в общежитии класса 1-А начиналось как обычно: с шума, возни и криков, но в этот день что-то неуловимо изменилось. Шото, спустившийся в общую зону чуть позже остальных, сразу почувствовал, что атмосфера — иная. Кацуки уже был там. Он сидел за столом, листая какой-то журнал, и когда Минета по привычке начал нести очередную чушь, Бакуго не взорвался. Он просто поднял взгляд, полный спокойного превосходства, и отрезал: — Заткнись, виноградина, если не хочешь, чтобы твои мозги окончательно испарились от перегрева. Это прозвучало не как визг замученного животного, а как спокойный факт, высказанный королем, который не видит смысла тратить силы на челядь. Киришима, который до этого момента с опаской поглядывал на друга, ожидая, что того сейчас разнесет на куски, округлил глаза. — Бакуго? Ты… ты в порядке? Ты не разнес плиту сегодня утром? Кацуки перевел взгляд на него. Его лицо было расслабленным, складка между бровей, которая, казалось, была высечена в камне навечно, разгладилась. — С чего бы мне её разносить, тупица? — хмыкнул он. В его голосе проскользнула едва уловимая теплота, которую он раньше прятал за слоями агрессии. — У меня есть дела поважнее, чем тратить энергию на этот хлам. Класс замер. Это был Бакуго, но Бакуго «апгрейднутый» — будто из него вынули деталь, отвечавшую за постоянное саморазрушение. Он больше не метался, не искал, на ком сорваться. Он сидел, излучая уверенность человека, который наконец-то выспался и, что важнее, наконец-то нашел ту самую «точку опоры», о которой мечтал всё это время. Шото подошел ближе и остановился рядом. Внимание Кацуки мгновенно переключилось на него. Его глаза — те самые красные глаза, в которых еще вчера плескались отчаяние и слезы — сейчас светились чем-то, что для посторонних выглядело как легкое раздражение, но для Шото было безошибочным признаком абсолютного, глубокого спокойствия. — Ты припозднился, двухцветный, — бросил Бакуго, небрежно пододвигая ногой стул рядом с собой. — Чай на столе, остывает. Весь класс ахнул. Кацуки Бакуго, предлагающий чай Тодороки? Без приказа «умри»? Без угрозы взорвать общежитие? — Спасибо, — Шото сел, чувствуя, как внутри него разливается тепло. — Чего лыбишься? — проворчал Кацуки, но в его «грубости» теперь не было яда. Он чуть наклонился к Шото, и их плечи соприкоснулись — короткий, почти незаметный для остальных жест, который был для них целым миром. — Просто подумал, что ты сегодня выглядишь… — Шото замолчал, подбирая слово, — …как человек, который наконец-то долетел. Бакуго хмыкнул, пряча довольную улыбку за чашкой. — Я всегда летаю, придурок. Просто теперь я знаю, что если начну падать, у меня есть пара крыльев, чтобы выровнять курс. Он сказал это тихо, но уверенно. И класс 1-А, наблюдая за этим обменом взглядами, внезапно осознал: их главный «взрывной» парень не стал мягче. Он стал сильнее. Он больше не был загнанным зверем — он стал скалой, на которую можно было опереться, и именно эта уверенность теперь делала его опаснее для злодеев и надежнее для своих товарищей, чем когда-либо прежде. Кацуки Бакуго наконец-то был счастлив. И, судя по тому, как он перестал метать молнии и начал сосредоточенно планировать их следующую совместную тренировку, он был готов стать опорой для всего мира — после того, как окончательно допьет свой чай со своим единственным, самым важным человеком.