Ефрейтор Гитлера

Моя ладонь пришла в движение. Без спешки, с тем неторопливым, благоговейным почтением, которого требовала особая красота Адольфа. Кончики пальцев прочертили ложбину позвоночника сквозь тонкий хлопок нижней рубашки, и я ощутил тот самый миг, когда его дыхание запнулось, — крохотный, сглотнутый вдох, который он потом бы всячески отрицал. — Ты великолепен, — пробормотал я, и вкладывал в эти слова каждую клетку своего закалённого войной тела. — Ты хоть представляешь, что творишь со мной одним своим существованием? Лежишь тут, в моей постели... Ты самое прекрасное, что я когда-либо видел. Он не ответил словами. Но когда я сместился, нависая над ним и прижимаясь грудью к его спине, он издал звук, в котором спорили пополам протест и капитуляция. Я переместил вес, обвил рукой его узкую талию и сжал — крепко, ровно настолько, чтобы ощутить податливую мягкость плоти и неожиданную твёрдость мышц под худобой. А затем — чудо из чудес — Адольф хихикнул. Тихий, испуганный звук, приглушённый подушкой. Вибрация прошла сквозь меня и осела где-то в груди тёплым золотым комком. Осмелев, я уткнулся носом в изгиб его шеи, тщательно выворачивая челюсть, чтобы щетина не царапнула. Я учился. — Я люблю твою талию, — прошептал я прямо в разгорячённую кожу. — Это как сжимать рукоять превосходного клинка. Безупречная работа. Он заёрзал, поворачивая голову ровно настолько, чтобы я увидел розовую краску, ползущую вверх от воротника. Его глаза, обычно такие насторожённые, остекленели, зрачки расширились. — Ты нелеп, — выдохнул он, но в словах не было яда. То был белый флаг, разрешение. И тогда я его поцеловал. Началось мягко — лёгкое касание губ, вкус дождя и слабая соль кожи. Но мягкость не продлилась. Месяцы украденных мгновений, тихих ночей и тишайшего отчаяния возвели между нами целое водохранилище жажды, и плотина треснула. Его рот раскрылся под моим, и поцелуй углубился, делаясь хищным. Я ощутил, как его руки взметнулись и вцепились в мою майку, пальцы скрутили влажную ткань. Я снова сместился, переворачивая его на спину, чтобы видеть как следует. Свет лампы любил его. Золотил острые линии ключиц, застаивался в ямочке у горла, ловил лихорадочный блеск в глазах. Его грудь вздымалась и опадала часто, губы приоткрылись, влажные и припухшие. Я опустился на него, и наши тела соприкоснулись во всю длину. Мы оба были тверды — свидетельство общего, отчаянного желания, прижатое друг к другу сквозь досадные слои одежды. Жар его ощущался даже сквозь шерсть; печь, не имевшая отношения к керосиновой лампе. — Адольф, — простонал я, и его имя прозвучало как молитва. Он всхлипнул — звук, такой обнажённый и беззащитный, что электрический разряд ударил прямо в пах. Его бёдра непроизвольно толкнулись вверх навстречу моим, и я ответил тем же. Койка угрожающе заскрипела. Мы были чистым трением, жаром и нарастающим, неотвратимым ритмом двух тел, которые точно знали, чего хотели. Я уткнулся лицом в его шею, вдыхая его суть; мои бёдра двигались вниз, а его ноги расступались, чтобы принять меня. Мир сжался до размеров этого матраса, до скользкого касания кожи, до свивающегося в основании позвоночника давления. В дверь грохнул кулак. Звук ударил физически разнёс лихорадочную близость, как камень разносит стекло. Я взвился вверх, сердце заколотилось о рёбра. Адольф замер подо мной, глаза распахнулись, и весь мечтательный жар вытек из них в одно мгновение. — Не шевелись, — прошипел я, хоть приказ и был нелеп. Он походил на оленя, учуявшего свору. Я буквально слетел с койки; босые ступни шлёпнулись о холодный пол. В комнате было темно, если не считать единственной лампы, но я не осмелился прибавить фитиль. Восставшее возбуждение всё ещё топорщилось — гнусный, бесящий бугорок на брюках; я рванул мундир со стула и, комкая, прижал его перед собой, пока шагал к двери. Стук повторился — настойчивей. Я приотворил дверь на крохотную щель, выставив тело так, чтобы закрыть всякий вид внутрь. Коридор за дверью скудно освещался оплывающим настенным канделябром, и в его слабом свечении стоял генерал Лист. Грёбаный Лист. Мужчина, с честным, чуть помятым лицом человека, поднявшегося за счёт заслуг но так и не освоившего сопутствующих светских манер. Мундир опрятный, но выношенный, ткань на локтях лоснится от старости. Бедный мальчик, выбившийся в люди, — и это читалось в каждой тревожной, чрезмерно усердной линии его тела. И ещё он был, как я знал с холодящей, раздражительной уверенностью, совершенно без памяти влюблён в Адольфа. Преданность, граничащая с патологией, любовная лихорадка, которую он, кажется, был решительно неспособен осознать как нечто неуместное. — Добрый вечер, Генерал, — сказал он голосом чересчур громким для такого часа. — Прошу прощения за беспокойство. — Тогда не беспокойте, — ровно отозвался я, не сделав ни движения чтобы приоткрыть дверь шире. Он моргнул. — Я ищу ефрейтора Гитлера. В его расположении его нет. Я проверил столовую, связную землянку, даже отхожие места. Никто его не видел. Я подумал, раз уж вы в последнее время проявляете к нему такой… интерес, вы, возможно, знаете, где он. Я позволил глазам закатиться. — Середина ночи, Лист. Человеку позволительно сходить по нужде без того, чтобы подавать тебе рапорт. — Но его нет в уборной! — настаивал Лист, и брови его сошлись в неподдельной, жалкой тревоге. — Я проверял. Вдруг что-то случилось? Снайпер? Снаряд? Он мог лежать раненым на нейтральной полосе, а мы бы и не… — Он не на нейтральной полосе, — оборвал я, и моё терпение истончилось до нитки. — Он взрослый мужчина, а не потерявшийся щенок. Я не знаю, где он, и, честно говоря, следить за вашими ординарцами не входит в мои обязанности. Вашими ординарцами. Напоминание о том, что Адольф формально приписан к баварским частям, к командованию Листа. Мелкий укол, но мне было плевать. Этот человек стоял между мной и совершенно конкретной, чрезвычайно неотложной задачей на моей койке. — Я просто подумал… — Лист осёкся с едва сдержанным раздражением, пальцы затеребили край кителя. — Вы двое, кажется, близки. Он с вами разговаривает. Я ощутил проблеск чего-то такого, что в более милосердном человеке могло бы сойти за жалость. Лист был совершенно не в своей тарелке. Он любил Адольфа с неуклюжей, удушающей силой мальчика, которого никогда не учили, что ласка может быть обузой. Он не понимал, что его постоянное мельтешение, тревожные расспросы, отчаянная потребность во внимании Адольфа лишь отталкивали того всё дальше. Он не умел читать обстановку. Не умел читать лица. Жалость умерла быстрой смертью. У меня в постели ждал полуголый, до крайности возбуждённый, а теперь, несомненно, и униженный Адольф, а Лист всё бубнил. — Уверен, к утру он объявится, — сказал я; голос — клинок, обёрнутый шёлком. — Всегда объявляется. Наверняка нашёл какой-нибудь тихий угол чтобы порисовать или почитать. Вы же его знаете. Перестаньте волноваться. Это недостойно вашего звания. Лист открыл рот, закрыл, открыл снова. Его глаза обшарили моё лицо в поисках лжи. Не нашли ничего, кроме моего непреклонного взгляда. — Хорошо, — вымолвил он наконец сдуваясь. — Хорошо. Что ж… если увидите его… — Передам, что вы справлялись. Доброй ночи, Лист. Я закрыл дверь раньше, чем он успел ответить, задвинул засов с решительным лязгом. Мгновение постоял, прижавшись лбом к грубому дереву, ожидая звука удаляющихся шагов. Когда они стихли вдали, я испустил долгий медленный выдох и обернулся. Адольф был уже не в том виде, в каком я его оставил. Он перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку так глубоко, что виднелась лишь растрёпанная макушка тёмных волос. Плечи поджались к ушам, пальцы сжали в кулаках тощее одеяло. Вся линия тела излучала напряжённую, жалкую муку. Даже в тусклом свете было видно, как кончики его ушей заполыхали обжигающим, яростным багрянцем. — Адольф, — тихо позвал я, возвращаясь к койке. Сел на край и потянулся тронуть его плечо. Он шарахнулся, точно моя рука была клеймом. — Не надо, — пробормотал он в подушку. Голос звучал глухо, набухший чем-то опасно близким к слезам. — Он ушёл. Ничего не видел. — Он знает. — Слова вырвались надсадным, сдавленным стоном. — Он знает, что я здесь. Он не дурак. Я хотел возразить, что во многих ключевых отношениях Лист именно дурак, но момент был неподходящий. Вместо этого попытался скользнуть ладонью вдоль его спины — успокаивающий, знакомый жест. — Ничего он не знает. Всё хорошо. Адольф вывернулся из-под моей ладони, скрутившись в тугой оборонительный клубок. — Я сказал, не надо. Пожалуйста. Я не могу… не могу сейчас. Оставь меня в покое! Жар, пожиравший меня минутами ранее, исчез целиком, сменившись холодной, полой болью. Я долго смотрел на него — на этого блестящего, несносного, душераздирающего человека, способного встречать саму смерть стоя. Я натянул одеяло на его дрожащие плечи и отступил.