БЛАЙД

«Любить тебя — самоубийство, и я делаю это каждую ночь»

𝄞 Chris Grey — Wrong 𝄞

***

      Кабинет тонул в тишине позднего вечера.       За окном, который занимал всю стену от пола до потолка, догорал закат над Сеулом, окрашивая небоскрёбы в оттенки напёкшейся крови, а омега сидел за своим рабочим столом, сгорбившись над квартальным отчётом, и кончиками пальцев тёр виски, в которых уже битый час пульсировала тупая боль.       На мониторе светились бесконечные столбцы цифр, каждая из которых имела большой вес: прогнозы по выходу на китайский рынок, оценка рисков, анализ конкурентной среды, — но строки уже расплывались перед глазами, сливаясь в однородную серую массу.       Он поправил очки на переносице, которые носил только во время работы за компьютером, и сделал глоток давно остывшего американо с двойным эспрессо из керамической кружки.       А затем эти очки вовсе снял, аккуратно складывая их в футляр и на мгновенье позволяя себе прикрыть глаза.       Тишина давила на барабанные перепонки, но в этой тишине всегда работалось намного лучше. Именно в такие моменты он мог сосредоточить своё внимание на том, что действительно имело значение.       — Руководитель Пак! — в кабинет ворвался У Чихён — его помощник, обычно отличавшийся завидной выдержкой и спокойствием, достойным дипломата.       Дверь в кабинет распахнулась с такой силой, что ручка ударилась о стену, оставив вмятину на дорогом матовом покрытии. Звук был резким, практически оглушительным в звенящей до этого тишине, и Чимин вздрогнул всем телом прежде, чем успел осознать, что произошло. Его пальцы, только что державшие кружку, рефлекторно сжались, и кофе плеснулся через край, залив несколько страниц распечатанного отчёта.       Медленно подняв голову, он приподнял одну бровь — идеально, ровно на ту высоту, которая демонстрировала скептическое неодобрение, но не выдавала ни капли внутреннего напряжения.       — У Чихён, — произнёс он голосом, в котором звякнул лёгкий лёд раздражения. — Что за врывания без стука?       Помощник никак не отреагировал на недовольство своего начальства, но нервно сглотнул.       В этот момент Чимин заметил, как у того подрагивают руки. Не от усталости, не от выпитых подряд трёх чашек кофе, а от страха. Чистого, концентрированного, животного страха, который селится где-то в спинном мозге и не поддаётся контролю разума.       — Генеральный директор Мин вернулся из Китая, — выпалил тот на одном дыхании, и слова эти рухнули в тишину кабинета и повисли в нём тяжёлым грузом. — Он пошёл в кабинет председателя Кима, я видел его своими глазами у входа в лифт, когда ходил за кофе в кафетерий… Я сразу к вам…       Воздух в кабинете, казалось, до невозможности сгустился и стал плотным. Чимин почувствовал, как внутри что-то холодное и липкое ползёт вдоль позвоночника, оставляя за собой дорожку мурашек. Но лицо его осталось неподвижным, ни единая мышца не дрогнула, ни одна морщинка не прорезала гладкую ухоженную кожу вокруг глаз и губ.       Он держал свою маску так крепко, словно это было не отработанной годами привычкой, а самой его сутью, второй кожей, которая проросла поверх первой.       Но внутри же у него всё напрочь оборвалось.       Сердце…предательский, слабый орган, который он годами учился контролировать, пропустил один удар, а затем забился в три раза быстрее прежнего, гоняя по венам не кровь, а животный страх.       Три года.       Три грёбаных года он просыпался в холодном поту, хватая ртом воздух, оглядываясь по сторонам в страхе увидеть знакомый силуэт в темноте комнаты и затем пытаясь убедить себя в том, что это был просто очередной ночной кошмар.       Три года он перепроверял замки на входной двери и закрытие всех окон в квартире по четыре раза за ночь, вздрагивая от каждого звука шагов за спиной, и обходил стороной мужчин выше него с чёрными волосами и в строгом деловом костюме.       Три года он убеждал себя в том, что Китай находится достаточно далеко, что океан и границы являются барьерами, которые невозможно преодолеть за две минуты по щелчку пальцев, что запрет, наложенный их молодым председателем Ким Сокджином, будет не просто словами, а реальной осязаемой защитой, стеной между ним и тем, кого он боялся больше всего на свете.       И вот так вот всё рухнуло в одно мгновенье. В одно короткое предложение. В восемь слогов, которые произнёс его запыхавшийся помощник.       Мин Юнги вернулся из Китая.       Чимин один раз размеренно моргнул, а затем отодвинул в сторону испорченный отчёт, взял с ящика салфетки и начал методично, почти педантично промакивать лужицу пролитого кофе.       Его движения были точными и лишёнными какой-либо суеты. Тонкие, изящные руки со стройными коротенькими пальчиками не дрожали. Они вообще никогда дрожали.       — Найди мне новую квартиру, — произнёс он ровным голосом, незаметно проглатывая ком в горле. — С самой лучшей системой безопасности, какая только существует на рынке. С биометрическими замками, бронированными дверьми, с тревожной кнопкой с выводом на частный охранный пульт и с гарантированным прибытием не более, чем за две минуты. Чтобы камеры были по всему периметру и желательно с функцией ночного видения и распознавания лиц. Сделай это сейчас же.       Чихён замер, переваривая услышанное. На его лице читалось смятение вместе с тревогой. Он проработал с Чимином почти три года и знал его достаточно хорошо, чтобы понимать, что причина такой просьбы в отношении гендиректора их компании кроется явно за пределами профессиональной паранойи или страхом перед обычным начальством.       — Но руководитель… — начал он, но осёкся, наткнувшись на взгляд своего начальника, и замер, не в силах пошевелиться или начинать говорить о том, что это будет практически невозможно.       Глаза Пака были тёмными, почти чёрными в сумеречном свете закатного офиса, и в них не отражалось ничего. Вообще ничего. Это был взгляд человека, который привык прятать свои эмоции так глубоко, что, казалось, сам перестал их находить.       И Чихён, будучи альфой с отличной интуицией и врождённым инстинктом защищать омег, вдруг почувствовал, как его собственный внутренний волк поджимает хвост и отступает вглубь подсознания, не в силах выдержать этот безмолвный кошмар, запертый в чужих чёрных зрачках.       — Я всё понял, — тихо сказал он. — Сделаю в течение трёх часов.       Чихён опустил голову и вышел сразу же, аккуратно прикрыв за собой дверь, и Чимин остался один.       Один на один с вернувшимся из прошлого именем.       С именем, которое он пытался выжечь из своей памяти все эти три года так безуспешно, отчаянно, со всей страстью, на какую только был способен человек, возненавидевший самого себя за то, что когда-то любил и был так сильно слеп.       Мин Юнги.       Это ужасное имя звучало в его голове чужим голосом. Не своим, не Чихёна — ничьим. А другим, низким, более глубоким, с той особенной хрипотцой, которая обычно бывает после долгого молчания или после громкого крика.       Чимин знал этот голос, помнил каждую интонацию, каждый обертон: от бархатного, почти ласкового шёпота до ледяного, спокойного и безжалостного рыка — он помнил, как этот голос звучал, произнося его имя.       «Чимин-ни»…       …растягивая слоги, смакуя их, словно дорогое вино, и как тот же самый голос через секунду мог превратиться в главное орудие пытки, в инструмент унижения, в холодное лезвие, которое не просто резало плоть, а безжалостно вспарывало всю душу.       Омега встал из-за стола, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Закат уже практически догорел, и город внизу зажигал первые вечерние огни, переливаясь и дрожа в воздухе. Он смотрел на этот город, на этот чёртов Сеул, который когда-то казался ему местом, где сбываются самые заветные мечты. Смотрел и чувствовал себя загнанным в угол зверем, который чует приближение охотника.       А охотник действительно вернулся. И он сейчас в этом же здании. Где-то наверху, в кабинете председателя, в нескольких десятках метров над головой Чимина.       Достаточно близко, чтобы убить, и достаточно далеко, чтобы дать ему отсрочку и попытаться спасись.       Закрыв глаза, Чимин попытался глубоко и размеренно дышать, так, как его учил психотерапевт, к которому он ходил первые полгода после отъезда Юнги, а потом бросил это гиблое дело, потому что никакая терапия не могла вытравить из памяти всё то, что Юнги с ним сделал.       Вдох на четыре счёта, задержка на семь и выдох на восемь.       Диафрагмальное дыхание, техника релаксации — это лишь способ обмануть собственную нервную систему и заставить её поверить в то, что опасности нет, но опасность была, и она сидела десятью этажами выше и, возможно, прямо сейчас обсуждала с Сокджином детали возвращения в компанию на прежнюю должность.       Возвращения.       Как будто он когда-то уходил по-настоящему. Как будто эти три года были не ссылкой, а лишь просто затянувшейся командировкой, рабочей поездкой, рутинным деловым мероприятием, а не наказанием, вырванным у совета директоров ценой невероятных усилий, угроз и компромиссов, о которых Чимин предпочитал не вспоминать.       Он отошёл от окна и машинально поправил воротник идеально отглаженной белой рубашки, заправленной в тёмно-синие брюки со стрелками.       Его внешний вид всегда был безупречен. Омега его положения не мог позволить себе ни одной лишней складки, ни одного выбившегося волоска, ни одного намека на слабость. В мире, где каждый второй альфа считал своим долгом указать омеге на его «место», Чимин научился использовать свой облик как броню: дорогая, сшитая на заказ одежда, идеальная осанка, безукоризненные манеры и холодный, отстраненный взгляд, который заставлял даже самых самоуверенных альф запинаться на полуслове.       Омега-руководитель в компании, где всем заправляли альфы. Омега, который сумел подняться до начальника отдела стратегического планирования — одной из ключевых позиций в LILOUS HOLDINGS, гиганте в сфере кибербезопасности и облачных технологий. Омега, который годами доказывал, что он не просто «дырка в течке», а блестящий аналитик, способный просчитать риски и возможности на десять шагов вперёд.       И все эти достижения, вся эта выстроенная с таким трудом жизнь могли рухнуть в одно мгновение, потому что вернулся человек, для которого Чимин навсегда остался не коллегой, не стратегом, не равным.       А вещью.       Вещью, которую можно использовать, ломать, чинить и снова использовать до тех пор, пока она окончательно не придет в негодность.       Чимин заставил себя оторвать взгляд от окна и вернуться за стол. Включил режим автопилота, тот самый, который не раз спасал его в самые тёмные времена: собрал испорченные бумаги, вытер остатки чая, выровнял стопку документов параллельно краю столешницы.       Руки двигались сами по себе, не позволяя себе ни одного лишнего движения, ни одного признака паники, которая продолжала пожирать его изнутри.       Он посмотрел на свое отражение в темном экране выключенного монитора: бледное, осунувшееся лицо, темные круги под глазами, которые не мог скрыть даже самый лучший консилер, губы, чуть искусанные с внутренней стороны, и глаза…тёмные, пустые, как омуты, в которых утонуло всё, что он когда-то чувствовал к человеку по имени Мин Юнги.       Всё? Или только то, что лежало на поверхности?       Он не знал ответа на этот вопрос. Или просто боялся знать, потому что где-то там, на самом дне его души, под слоями страха, ненависти, боли и унижения, всё ещё тлел уголёк того огня, что горел в нём когда-то много лет назад, в университетские времена, когда Мин Юнги ещё не был монстром, а был просто старшекурсником с музыкальными пальцами и тяжёлым взглядом исподлобья; когда его голос ещё не отдавал приказы, заставляющие других альф прикасаться к телу Чимина, а шептал слова, от которых замирало сердце в груди; когда его руки ещё не сжимались на горле в практически неконтролируемой ярости, а бережно заправляли прядь волос за ухо.       Когда любовь ещё не превратилась в ненависть.       Чимин встряхнул головой, отгоняя непрошенные воспоминания.       Не время. Не сейчас. Сейчас нужно думать о практических вещах: о квартире, о безопасности, о том, как минимизировать вероятность любой случайной встречи в коридорах компании. О том, как убедить Сокджина, что запрет на приближение всё ещё должен действовать, что три года — недостаточный срок для того, чтобы…       Чтобы что?       Чтобы Юнги перестал быть Юнги? Чтобы он изменился, переосмыслил все свои поступки и раскаялся?       Чимин слишком хорошо знал этого человека, чтобы верить в подобные чудеса.       Мин Юнги не менялся. Он не раскаивался. Он просто терпеливо ждал, как хищник в засаде, когда можно будет возобновить охоту.       И теперь ожидание закончилось. Терпение тоже закончилось.       Юнги ударит, Чимин это знает. Вопрос лишь только в том, как скоро это произойдёт и что он будет делать? Будет в конце концов ему просто больно или очень больно?       Больше всего Чимина пугало в Юнги одна из его черт — преданность. Юнги был предан ему, как омеге, с тех самых пор, как они познакомились — он не смотрел на других, ему было неинтересно, он не думал о других, его начинало тошнить. Он был абсолютно предан и требовал того же с Чимина.       А если не выполнить это требование — он нанесёт удар.       А Чимин его предал.       Нажаловался на него Сокджину, добился получения запрета на приближение, а затем и вовсе сослал в Китай на три года.       И здесь совершенно не имеет смысла разъяснять причину этого поступка, потому что факт остаётся фактом. Чимин знал этого альфу, знал, что тот ничего выслушивать не станет. Но всё равно сделал, храня в душе надежду, что на этом всё действительно закончится. Предал и всё.       Омега достал из ящика стола тонкий серебристый ноутбук, открыл его и начал печатать список требований к новой квартире. Конкретные, чёткие. Делал он это без эмоций, точно так же, как он составлял техническое задание для нового программного продукта.       Никаких «хочу» и «не хочу», только необходимые факты:       «жилой комплекс с круглосуточной физической охраной»,       «допуск в подъезд только по биометрическому ключу с двойной верификацией»,       «тревожная кнопка с временем реагирования не более двух минут»,       «бронированная входная дверь шестого класса защиты».       Строчки ложились на экран одна за другой, пальцы порхали над клавиатурой, и ни один мускул на его лице не выдавал того факта, что внутри него все кричало от страха.       Потому что Пак Чимин больше не кричал вслух. Он разучился кричать в тот самый день, когда висел под потолком в доме Мин Юнги, а шестеро альф попеременно входили в его связанное, беспомощное тело, и его голос сорвался где-то на третьем часу, оставив только сиплый, нечеловеческий хрип, который даже отдаленно не напоминал мольбу о пощаде.       Он разучился плакать в тот день, когда понял, что слезы только раззадоривают их, делают ситуацию хуже, если хуже уже могло быть.       Он разучился чувствовать что-либо, кроме всепоглощающего, парализующего страха, который теперь, три года спустя, снова сжал его горло ледяной рукой, стоило лишь услышать это имя.       Мин Юнги.       Генеральный директор LILOUS HOLDINGS. Альфа. Монстр.       Человек, которого Чимин когда-то любил.       Человек, которого он теперь ненавидел так же сильно, если не сильнее.

***

«Сердце к сердцу и глаза в глаза — разве это под запретом?»

𝄞 Panic! At the Disco — House of Memories 𝄞

      Кабинет председателя совета директоров LILOUS HOLDINGS располагался на пятьдесят пятом этаже, последнем этаже главного небоскрёба этой компании. Попасть сюда можно было лишь на специальном лифте, который управлялся отдельным ключ-картой и требовал биометрической верификации через отпечаток пальца. Охрана на этом этаже была невидимой, но вездесущей в лице камер с функцией распознавания лиц, скрытых датчиков движения, датчиков теплового излучения и, по слухам, несколько автономных боевых дронов, спрятанных в специальных нишах за панелями стен.       Ким Сокджин не параноик. Он просто человек, который слишком хорошо знал цену собственной жизни и власти, чтобы доверять хоть кому-то кроме технологий и лично отобранной гвардии.       Сидя не за своим рабочим столом, а на глубоком мягком кресле у горящего камина, альфа попивал виски янтарного цвета и смотрел на огонь. Его лицо было спокойным и практически безмятежным.       В дверь постучали. Три коротких, чётких удара, и Сокджин, не оборачиваясь, произнёс:       — Входи, Юнги. Я ждал тебя.       Дверь открылась бесшумно, и в кабинет вошёл другой альфа.       Он был одет с иголочки: идеально выглаженный чёрный костюм-тройка от Brioni, белая рубашка под ней, чёрные оксфорды, начищенные до зеркального блеска, его глубоко чёрные волосы, которые до поездки Китай были русыми, делали лицо ещё бледнее, резче и острее, ещё опаснее.       Три года в Китае изменили его: он стал немного массивнее, жилистее, в движениях появилась какая-то змеиная текучесть, а в глазах горели огоньки потустороннего света.       Он прошёл через весь кабинет абсолютно беззвучным шагом и остановился в нескольких шагах от кресла Сокджина, слегка наклонил голову в знак приветствия и произнёс:       — Председатель Ким. Рад видеть вас в добром здравии.       — Садись, — сказал, повернувшись, Ким указал бокалом на соседнее кресло, и в его голосе прозвучало что-то среднее между приглашением и приказом. — Выпьешь? У меня тут «Макаллан» двадцатипятилетней выдержки. Специально открыл по случаю твоего возвращения.       — Не откажусь, — ответил Юнги и опустился в кресло своей обычной ленивой грацией, которая всегда была его визитной карточкой.       Сокджин наполнил второй бокал и протянул его своему гостю.       На мгновенье в кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.       Двое самых влиятельных людей этой компании (а возможно и во всей стране) сидели друг на против друга и пили виски. Со стороны это могло показаться обычной встрече старых друзей.       Однако со стороны никогда не видно главного.       Напряжение.       Напряжение, которое искрило в воздухе между ними, как электричество перед грозой. И все знают причину.       Хищники на одной территории.       Союзники, которые в любую секунду могли стать врагами друг другу.       — Рассказывай, — произнёс Сокджин, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу. — Как в Шанхае дела? Как прошли эти три года?       Юнги сделал глоток виски, и на его лице на одно жалкое мгновенье промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. И непонятно: от вкуса напитка или от воспоминаний.       — Китай был плодотворным, — ответил он, немного в своей обычной манере растягивая слова. Он так делал всегда, когда хотел выиграть время для формулировок. — Шанхайский дата-центр запущен на полную мощность на два месяца раньше запланированного срока. Мы вышли на показатели, которые совет директоров считал непостижимыми. Сейчас наш облачный кластер обслуживает шестьдесят процентов всего трафика кибербезопасности в Восточном Китае и ещё пятнадцать в Юго-восточной Азии. Прибыль за последний квартал превысила прогнозную на сорок три процента.       — Впечатляет, — кивнул председатель с явным удовлетворением в голосе. — Я читал все квартальные отчёты, что ты мне присылал. Должен признать, Юнги, ты умеешь добиваться результатов. Другой на твоём месте расслабился бы, а ты развернулся так, словно тебя повысили.       Он допил виски и поставил бокал на маленький столик между их креслами.       — Ты прожил в Китае три года, вращался в определённых кругах и у тебя был доступ к тем людям, которые для таких, как мы, закрыты наглухо. Теперь скажи мне, Юнги, — Сокджин наклонился чуть вперёд, и его голос понизился почти до шёпота. — Ты нашёл людей, которые могли бы пригодиться нам в будущем?       Мин позволил себе усмехнуться одним лишь уголком губ, максимально сдержанно. Он отпил ещё один глоток и поставил свой бокал рядом с бокалом Сокджина.       — Вы же знаете меня, господин председатель, — произнёс он тем же тоном. — Я никогда не упускаю возможностей. Партнёрство с Шанхайским муниципалитетом. Как вы на это смотрите? В первую очередь личные отношения с заместителем мэра по цифровой экономике, Чжаном Вэем. Через него мы получили преференции, о которых другие иностранные компании могут только мечтать: ускоренные лицензии, налоговые льготы, доступ к государственным тендерам по кибербезопасности. Это официальная часть.       — А неофициальная? — приподнял бровь Сокджин.       — «Триада Чжэцзян», — произнёс Юнги сухим и максимально деловым тоном, словно речь шла не о крупнейшей преступной организации Восточного Китая, а об обыкновенном очередном бизнес-партнёре. — Точнее, их легальное крыло — инвестиционный фонд «Чжэнлун», через который они отмывают деньги и вкладывают их в технологический сектор. Я установил контакт с одним из их старших «советников» по имени Линь Чжао. Признаюсь, поначалу было непросто. Пришлось неоднократно доказывать, что я не очередной западный менеджер с дипломом и амбициями. Пришлось показать, что я понимаю и принимаю правила их игр.       — И как ты это показал? — спросил Сокджин, и его глаза сузились, став похожими на щелочки.       — Я показал им, что у нас общие враги, — ответил Юнги с металлом в голосе. — Одна из европейских компаний, работающих в Шанхае, названия называть не буду, но вы можете догадаться, пыталась зайти на их территорию без согласования. Я предоставил Линь Чжао информацию, которая позволила им решить этот вопрос. После этого они стали гораздо сговорчивее.       Председатель несколько секунд молчал, переваривая услышанное, а затем медленно, очень медленно кивнул.       — Хорошо, — произнес он. — Очень хорошо. Ты сделал именно то, на что я рассчитывал. Контакты с «Триадой Чжэцзян» это не просто полезно, это стратегически необходимо. Особенно сейчас, когда мы планируем расширение на юго-восточный рынок. Их логистические цепочки, их порты, их таможенные связи — всё это может сократить нам путь на годы.       — Именно так я и мыслил, — кивнул Юнги. — Кроме того, Линь Чжао заинтересован в долгосрочном партнёрстве. Он понимает, что технологии — это будущее, а мы — лидеры в своей области. Это не просто разовый контакт, господин председатель. Это инвестиция на годы вперед.       — А что насчет внутренних китайских органов? — продолжил расспросы Сокджин. — Министерство государственной безопасности? Полиция? Ты же знаешь, как они относятся к иностранным компаниям, особенно работающим в сфере кибербезопасности. Нам нужны друзья и там.       — Работаем над этим. С МГБ, конечно, сложнее. Они не идут на прямой контакт, предпочитают действовать через посредников. Но у Линь Чжао есть выходы на нужных людей, и он обещал организовать встречу в ближайшие полгода. Что касается полиции, так с этим проще. Начальник киберполиции Шанхая, господин Хуан, большой поклонник нашего программного обеспечения. Я лично презентовал ему нашу новую систему мониторинга сетевых угроз, и он остался очень доволен. Считайте, что дверь туда уже приоткрыта.       Сокджин удовлетворенно кивнул и поднялся с кресла, подошел к камину и взял кочергу, чтобы поправить поленья.       Дрова зашипели, выбросили сноп оранжевых искр, и пламя разгорелось ярче, осветив его лицо тёплым, колеблющимся светом, который странно контрастировал с холодом в его глазах.       — Ты хорошо поработал, Юнги. Очень хорошо. Я знал, что не ошибся, когда отправлял тебя туда, — он повернулся к Юнги и посмотрел ему прямо в глаза. — Я отменяю запрет на твою деятельность в Корее в полном объеме. Ты возвращаешься на пост генерального директора с сохранением всех полномочий. Шанхайский офис останется под твоим контролем. Будешь курировать его удаленно. Что касается твоей зарплаты и бонусов, они будут пересмотрены в сторону повышения. Ты это заслужил.       Мин поднялся с кресла и слегка склонил голову в знак благодарности.       — Благодарю, господин председатель. Я оправдаю ваше доверие.       — Не сомневаюсь, — усмехнулся Сокджин. — А теперь, — он вернулся к своему креслу и снова сел, — давай обсудим детали. Что с проектом «Панцирь-2»? Насколько я понимаю, в Китае ты разработал его новую версию, но в отчетах было мало конкретики. Я хочу знать все.

——

      Последующие два часа прошли в детальном обсуждении технических, финансовых и организационных вопросов. Юнги докладывал четко и с той самой педантичностью, которая всегда была его сильной стороной.       Сокджин слушал, задавал острые, точные вопросы, иногда возражал, иногда соглашался. Это был разговор двух профессионалов высочайшего уровня, и к его концу оба остались удовлетворены.       Когда часы на каминной полке пробили десять вечера, Сокджин поднялся и дал понять, что встреча окончена.       — Завтра соберу совет директоров, — сказал он, пожимая Юнги руку. — Объявлю о твоем возвращении официально. Будь готов к тому, что некоторые будут не в восторге. Ты знаешь, у тебя есть недоброжелатели.       — А у кого их нет? — пожал плечами Юнги. — Я справлюсь.       — Не сомневаюсь, — кивнул Сокджин. — И еще, Юнги, — он на мгновение задержал его руку в своей, и его глаза стали серьёзными, почти жёсткими, — я отменил твой запрет на деятельность, но это не означает, что я отменил всё. Ты знаешь, о чем я говорю. Запрет на приближение к руководителю Паку всё ещё в силе. Он не был частью твоих корпоративных ограничений, это отдельная мера, введённая лично мной. Я надеюсь, ты это понимаешь.       Юнги замер всего на секунду, но этого хватило, чтобы воздух в комнате сгустился, стал плотным и холодным, словно из камина выдули всё тепло.       Он медленно, очень медленно убрал свою руку из рукопожатия и отступил на полшага назад. Его лицо осталось неподвижным, но в глазах, этих тёмных, бездонных глазах, что-то изменилось. Что-то опасное. Что-то, что ушло в спячку на все три года в Китае и теперь наконец подняло голову, ясно давая понять: нет.       — Председатель Ким, — произнёс он ровным, почти скучающим голосом, но если прислушаться, в нём можно было различить тончайшую, почти неуловимую нотку угрозы. — Давайте начистоту.       — Давай.       — Три года я провёл в Китае. Вы называли это командировкой. Совету директоров вы называли это «стратегическим усилением азиатского направления». Но мы оба знаем, чем это было на самом деле, — Юнги сделал паузу, словно давая время собеседнику самому догадаться обо всём. — Ссылкой. Наказанием. Вы вышвырнули меня из страны, потому что руководитель Пак пришёл и поплакался вам из-за того, что я перешёл черту. И я не спорю, я её действительно перешёл. В профилактических мерах, но перешёл.       Он, замолчав, достал из внутреннего кармана пиджака чёрный портсигар с гравировкой в виде китайского дракона и извлёк оттуда тонкую сигару, сунул её в рот, но не зажёг, а просто держал, чувствуя губами вкус табака, и этот ритуал, похоже, помогал ему сохранять самообладание.       — Но три года, Сокджин, — продолжил он резко. — Три года я делал всё, что вы хотели: я запустил дата-центр на два месяца раньше срока, я принёс компании миллиарды, я наладил связи, которые вам и не снились, я был идеальным мальчиком на побегушках, я не жаловался, не протестовал, не пытался вернуться раньше времени. И теперь, когда я вернулся и принёс вам всё это на блюдечке, вы говорите мне, что я по-прежнему не могу приблизиться к своему омеге, которого я просто-напросто учил, как со мной можно поступать, а как нельзя?       Он замолчал, переводя дыхание. Его пальцы, сжимавшие незажжённую сигару, чуть дрогнули.       Сокджин смотрел на него с непроницаемым лицом. Он ожидал этого разговора. Знал, что он случится рано или поздно.       — Юнги… — начал он.       — Я не закончил, — перебил его Мин. — Раз уж этим я вас не убедил, так давайте поговорим о долге.       В кабинете повисла тишина, и Сокджин замер после этих слов. Его лицо, только что бывшее спокойным и почти доброжелательным, превратилось в каменную маску. Юнги ударил в точку, о которой они оба не говорили годами, и оба знали, что этот разговор рано или поздно случится.       — Я слушаю, — произнёс Сокджин тихо.       Юнги вытащил сигару изо рта и начал медленно вращать её между пальцами туда-сюда, туда-сюда, словно это помогало ему подбирать слова.       — Ваша семья должна моей, — сказал он, и каждое его слово падало в тишину, как камень в ледяную воду. — Ваш отец занял у моего деда сумму, которую невозможно выплатить за одно поколение. Вы знаете эту сумму. Я знаю эту сумму. И мы оба знаем, что без неё LILOUS HOLDINGS никогда бы не стала тем, чем она является сегодня. Ваш отец построил эту компанию на деньги моей семьи, и долг до сих пор не уплачен.       Председатель молчал. Его пальцы, сжимавшие пустой бокал, чуть дрогнули.       — Когда меня назначили генеральным директором, — продолжил он, не сводя глаз с председателя, — четверть долга была аннулирована мной лично. Таково было условие. Ваш отец ещё был жив тогда, и он лично согласился на эту сделку. Вы помните это условие, председатель Ким?       — Помню, — ответил Сокджин сквозь зубы.       — Хорошо, — Юнги кивнул и сделал шаг ближе. Теперь они стояли почти вплотную и напряжение между ними можно было резать ножом. — А теперь я предлагаю вам новую сделку. Я аннулирую оставшиеся три четверти. Полностью. Весь долг. Ваша семья больше ничего не должна моей. Ни воны. Ни единого чёртового чона. Вы станете свободны. Вы, ваши будущие дети, ваши внуки. Весь этот груз, который висел над вашей семьёй десятилетиями, исчезнет в одно мгновение.       Председатель поднял на него глаза и в них читалось недоверие пополам с пониманием, и он уже догадывался, каким будет продолжение.       — Взамен? — спросил он тихо.       — Взамен, — произнёс Юнги, и его губы изогнулись в тонкой, хищной усмешке, — вы забываете о договоре о неприкосновенности руководителя Пак. Навсегда. И обо мне тоже забываете на некоторое время. Вы не вмешиваетесь в мои дела с ним, не следите за мной, не тычите палки в колёса. Вы не присылаете охрану, не слушаете его жалобы, не отвечаете на его звонки. Вы просто отворачиваетесь. И делаете вид, что ничего не видите.       — Ты спятил, — выдохнул Сокджин.       — Нет, — покачал головой Юнги. — Я просто устал ждать. Я устал просыпаться в пустой постели и думать, где он, с кем он, жив ли он вообще. Я сделал для вас всё. Три года я пахал как проклятый, и вы знаете, что без меня компания не достигла бы и половины того, что имеет сейчас. Я не прошу благодарности. Я лишь прошу ответной услуги.       — Ты просишь меня продать тебе человека.       — Не продать человека, а вернуть то, что принадлежит мне, — отрезал Юнги. — Я предлагаю вам свободу от долга. Полную. Окончательную. Вам не нужно будет думать о нём до конца своей жизни. Всё, что требуется от вас — забыть о Пак Чимине и не вмешиваться в наши с ним отношения. Мы всё-таки все взрослые люди, давайте не искать нянечек.       Ким отвернулся и подошёл к окну. За панорамным стеклом сиял ночной Сеул. Он смотрел на этот город и думал. Думал о своём отце, который умер с этим долгом на плечах. О своей матери, которая до сих пор не знала, что семейное состояние построено на чужие деньги. О себе самом: о том, сколько усилий он приложил, чтобы удержать компанию на плаву, зная, что в любой момент этот проклятый кредитор может потребовать возврата всей суммы сразу.       А сумма была слишком велика.       Невозможно велика.       Если бы Юнги прямо сейчас потребовал вернуть долг с процентами, а он имел на это полное право, LILOUS HOLDINGS пришлось бы объявить о банкротстве. Компания, которую Сокджин строил годами, рухнула бы в одночасье. Тысячи сотрудников остались бы без работы. Акции обесценились бы до нуля. И всё, ради чего жили два поколения семьи Ким, пошло бы прахом.       Сокджин закрыл глаза. Он думал о Чимине. О том испуганном, затравленном омеге, который три года назад пришёл к нему в этот самый кабинет и рассказал о том, что с ним делал Юнги. О том, как он сидел вон в том кресле, сжимая в руках чашку с чаем, и его голос дрожал, но он не плакал. Он уже тогда разучился плакать. О том, как Сокджин пообещал ему защиту.       «Я могу сделать так, чтобы он на какое-то время исчез из вашей жизни».       И сделал это. Он дал Чимину три года передышки. Три года безопасности. Хрупкой, но всё же безопасности. Он выполнил своё обещание.       Но теперь…       — Ты понимаешь, — произнёс он наконец, не оборачиваясь, — что если я соглашусь, то стану соучастником всего, что ты с ним сделаешь?       — Понимаю, — ответил Юнги ровно.       — И тебя это не беспокоит?       — Меня это не касается.       — Сумма слишком велика, — произнёс он тихо, поворачиваясь резко лицом к Юнги. — Ты это знаешь. Ты знаешь, что я не могу отказаться. Даже если бы за хотел. Да даже если бы я сейчас сказал «нет» ты бы потребовал возврата долга с процентами. Всю сумму сразу. Ты знаешь, что тогда компания рухнет.       — Знаю, — совершенно просто кивнул Юнги. В его глазах и голосе не было ни капли злорадства, лишь холодная констатация факта, от которого становилось лишь более жутко.       — Ты просчитывал это с самого начала, да? — спросил Сокджин со смесью отвращения и незаметного уважения в голосе. — Ещё когда тебя отправляли в Китай…ты уже тогда знал, что вернёшься и поставишь мне этот ультиматум?       — Я ничего не просчитывал, — ответил Юнги устало. — Я просто ждал. Три года. Каждый день. И говорил себе: ещё немного. Ещё чуть-чуть. И ты вернёшься. И ты получишь его обратно. Вот и всё. Никакой гениальной стратегии. Я просто люблю его, Сокджин, и мне никто больше не нужен.       В камине громко треснуло полено, искры взметнулись вверх и погасли в дымоходе.       Сокджин долго смотрел на Юнги, на этого человека, которого он когда-то считал просто полезным инструментом, а теперь видел перед собой равного. Или даже больше, чем равного. Того, кто держал в руках судьбу его семьи.       — У меня есть условия, — произнёс он наконец.       — Слушаю.       — Первое, — Сокджин подошёл к своему креслу и опустился в него, словно ноги отказывались его держать. — Ты не убьёшь его. Что бы ни случилось. Как бы далеко ни зашло. Ты сохранишь ему жизнь. Это не обсуждается.       Юнги на мгновение задумался, затем кивнул.       — Дальше?       — Второе: если он сам придёт ко мне за помощью — я ему помогу, — продолжил Сокджин. — Я не буду вмешиваться без его просьбы. Я не буду следить за тобой, не буду проверять, что ты с ним делаешь. Но если он переступит порог этого кабинета и скажет: «Председатель, мне нужна защита», — я встану на его сторону. И тогда наш договор аннулируется, а долг остаётся. С процентами.       — Он не придёт, — самоуверенно усмехнулся Юнги.       — Третье, — Сокджин поднял на него взгляд холодных глаз. — Ты не трогаешь его работу. Он остаётся руководителем отдела стратегического планирования. Его карьера не страдает. Его репутация не страдает. Ты понял?       — Понял, — кивнул Юнги. — Это разумно. Принимаю.       Ким помолчал, глядя на него с выражением, в котором смешались отвращение и уважение, жалость и презрение, понимание и ненависть.       — Я знал, что ты опасен, — произнёс он наконец. — С самого первого дня, когда ты появился в этой компании, я знал, что ты опасен. Но я не думал, что ты настолько терпелив. Три года ждать. Три года работать, не жалуясь, не протестуя, не давая ни единого повода для сомнений, а потом прийти и одним разговором обрушить всё, что я построил. Из-за какого-то омеги. Ты чудовище, Юнги.       — Я знаю, — ответил тот спокойно. — Но я чудовище, которое держит в руках всю вашу семью, ваш бизнес и ваше будущее. Так что давайте закончим с этим.       Ким тяжело вздохнул и поднялся с кресла, подошёл к своему рабочему столу, достал из ящика тонкую папку в чёрном переплёте и вернулся к камину.       — Здесь документы по долгу, — сказал он, протягивая папку Юнги. — Все четыре экземпляра. Я подготовил их заранее. Знал, что этот разговор случится. Не знал только, когда именно.       Юнги взял папку и, не открывая, убрал во внутренний карман пиджака. Его движения были спокойными, выверенными, словно он только что подписал рядовой деловой контракт, а не купил живого человека.       — Значит, мы договорились? — спросил он.       — Мы договорились, — ответил Сокджин, и его голос прозвучал глухо, как приговор. — С этого момента договора о неприкосновенности Пак Чимина не существует. Ты волен делать что хочешь. Я не вмешиваюсь. Но помни о моих условиях, Юнги. Особенно о первом.       — Я помню, — сказал Юнги, поднимаясь с кресла. — Спокойной ночи, господин председатель.       — Спокойной ночи, — отозвался Сокджин, и в его голосе прозвучала странная, почти неуловимая нотка то ли угрозы, то ли сожаления, то ли стыда.       Юнги развернулся и направился к выходу.       Дверь закрылась.       Сокджин остался один.       Он постоял минуту, глядя на огонь, затем взял со столика свой бокал и швырнул его в камин. Стекло разбилось о каменную кладку, виски вспыхнуло синим пламенем и тут же погасло. Он смотрел на осколки, на языки огня, на пляшущие тени на стенах и чувствовал себя последним мерзавцем на свете.       Затем он достал телефон и набрал номер.       — «Говорит председатель, — произнёс он в трубку, и его голос прозвучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Приказ по охране руководителя Пак Чимина… отменить. С сегодняшнего дня. Полностью. Всех сотрудников перевести на другие объекты. Приказ не обсуждается.»       На другом конце линии на мгновение повисла пауза — начальник охраны явно хотел что-то спросить, но потом, видимо, передумал.       — «Принято к исполнению, господин председатель.»       Сокджин положил трубку и, взяв с полки другой бокал, снова сел в кресло. Налил себе ещё виски, на этот раз до краёв, сделал один большой глоток, выпивая больше половины от налитого, и посмотрел на огонь.       — Прости меня, Чимин, — прошептал он в пустоту. — Но долг мне нужно уплатить, я не могу рисковать своей семьёй и компанией ради тебя.       В камине догорали дрова, за окнами шумел ночной Сеул, а где-то там, на сорок третьем этаже, в своём кабинете всё ещё сидел Пак Чимин, не зная, что его единственный защитник только что отрёкся от него. Не зная, что охранники, которые должны были следить за его безопасностью, уже получили приказ покинуть свои посты. Не зная, что договор, который три года был его единственной защитой, только что превратился в пепел, как те документы, что Сокджин мог бы сжечь в камине, но не стал.       И где-то в лифте, спускающемся с пятьдесят пятого этажа, стоял Мин Юнги, и на его губах играла хищная усмешка, не сулящая ничего хорошего. Он достал из кармана папку с долговыми документами, посмотрел на неё, затем убрал обратно. Достал телефон, нашёл в контактах нужный номер и написал короткое сообщение:

From: Min Yoongi

To: unknown

«Адрес. Сейчас.»

      Через несколько секунд пришёл ответ — координаты жилого комплекса в районе Йонсан-гу, квартира 802.       Юнги посмотрел на адрес и усмехнулся шире.

***

«Я слышал о такой любви, которая приходит раз в жизни

И я уверен, что ты — та самая любовь»

𝄞 Ruth B — Dandelions 𝄞

*шесть лет назад*

      Всё началось в университете гораздо раньше, чем по непонятным причинам они начали работать вместе в одной компании. Они не были студентами одной специальности и факультета, учились в разных кампусах, и фактически не могли пересечься случайно.       Всё началось в Университете Корё, когда Чимин учился на третьем курсе факультета делового администрирования, за два года до того, как он прошёл в свой кабинет в LILOUS HOLDINGS со свежеподписанным контрактом.       В тот самый день преподаватель по экономике попросил Чимина, как старосту группы, передать какие-то документы в факультет творчества и музыкальной литературы, в другой кампус. Они располагались на разных концах огромной улицы в центре Сеула, который был оборудован специально для учебных учреждений, и конкретно эти два здания были разделены широким парком с высокими соснами и аккуратно подстриженными газонами, на которых любили отдыхать студенты, устраивая там мини-пикники во время больших перерывов между парами.       И Чимин, проклиная всё и всех на свете про себя, тащился через этот парк под палящим сентябрьским солнцем, прижимая к груди две пластиковые папки до отвала забитые бумагами с разноцветными стикерами по краям.       Тогда он был совершенно другим. Он был моложе, наивнее, живее. Он ещё не научился и не знал каково это — прятать эмоции за маской отстранённости; не знал, что его вторичный пол когда-нибудь станет его проклятием. Он был просто амбициозным студентом с блестящими перспективами и привычкой постоянно улыбаться. Именно эта привычка и сыграла с ним злую шутку.       — Ты заблудился?       Низкий хрипловатый голос прозвучал откуда-то слева, заставляя Чимина, который уже битых десять минут безуспешно пытался найти нужную аудиторию в лабиринте этого корпуса, резко обернуться.       На широком подоконнике в коридоре сидел парень, залитый жёлтым светом осеннего солнца, одетый в чёрную толстовку с капюшоном на голове, порванные джинсы-скинни и тяжёлые армейские ботинки. Волосы его были выкрашены в пепельно-белый цвет, который шёл ему настолько безупречно, что у омеги на мгновенье перехватило дыхание.       Он был красив. Пак слышал, люди какой красоты обучаются в этом факультете, потому что многие из них потом становятся известными айдолами, но этот альфа… он не был смазливо-красив, как айдолы с обложек журналов, он был до дрожи в коленях красив: с острыми скулами, с бледной фарфоровой, почти прозрачной, кожей, с чёрными глазами, в которых плясали живые огоньки. На его коленях лежал раскрытый блокнот, исписанный неровным, дёрганым почерком, в длинных пальцах он вертел простой карандаш, который двигался меж пальцев с гипнотической ловкостью.       Вокруг него в воздухе витал тяжёлый, дымный запах с нотами сандалового дерева и мускуса. Настолько обволакивающий и широкий запах сильного альфы, что у совсем юного, только-только прошедшего через первую течку омеги непроизвольно подогнулись колени и ускорился пульс.       — Нет, — попытался ответить ровно Чимин. — Я… ищу аудиторию 401-Б… но в этом здании номера аудиторий явно расставлены не по законам логики.       Парень на подоконнике усмехнулся одним лишь уголком губ и перестал вертеть карандаш.       — Законы логики на этот кампус не распространяются, — произнёс он с нотками сарказма и усталости. — Налево по коридору, потом два раза направо. Там будет лестница, поднимешься по ней и 401-Б будет прямо перед тобой.       Чимин коротко кивнул, пробормотав слова благодарности, и уже собирался уходить, но его что-то остановило. Какая-то неведомая сила заставила его замереть перед тем самым поворотом налево, повернуть голову и снова посмотреть на незнакомца, который уже расслабленно опустился спиной на стекло окна и опустил взгляд на свой блокнот, записывая туда что-то быстро-быстро.       — Ты…пишешь музыку? — резко спросил Пак, тут же мысленно обругивая себя за достаточно глупый вопрос. Конечно пишет, раз сидит с блокнотом и карандашом на подоконнике музыкального факультета.       Тот парень поднял глаза и в его взгляде буквально на секунду проскочила тень удивления, которую внимательный Чимин успел заметить. Видимо, этот парень не привык, чтобы незнакомцы задавали ему глупые вопросы. А может, не привык, чтобы к нему подходили омеги с этими глупыми вопросами. Хотя в это поверить трудно. С таким красивым лицом, телосложением и запахом он вряд ли не пользуется популярностью среди омег.       — Представь себе, — ответил он насмешливо. — А ты, я смотрю, разбираешься?       — Я не разбираюсь в музыке, я просто пришёл передать документы. Я с факультета делового администрирования, а у вас… очень сосредоточенный и вдохновлённый вид, — честно признался Чимин и в очередной раз за эту встречу стукнул себя мысленно по голове. Да что с ним такое?       Омега покраснел до кончиков ушей. Сосредоточенный? Вдохновлённый вид? Это всё, что он мог сказать? Самому красивому альфе, которого он видел за всю свою жизнь?       Но этот самый альфа не засмеялся. Вместо этого он отложил карандаш в сторону, склонил голову набок и посмотрел на Чимина с новым и более пристальным выражением лица, словно изучая его.       — Мин Юнги, — произнёс он вдруг, и Чимин понял, что это его имя. Браво. — Последний курс музыкального продюсирования. И тебе, незнакомец с делового администрирования, я бы посоветовал отдать документы и уйти отсюда. Скоро кончится пара перед длинной переменой и выход отсюда в толпе ты уже точно не найдёшь.       — Пак Чимин, — ответил омега, чувствуя, как сердце колотиться с бешеной скоростью где-то в горле. — Третий курс делового администрирования. И…спасибо.       Он ушёл, почти убежал с этого места и весь остаток дня не мог выбросить из головы бледное лицо, пепельные волосы и тёмные пристальные глаза, в которых плясал молодой огонь из мечты и перспектив. Запах сандала и мускуса преследовал его до самого вечера, въелся в ноздри и засел в лёгких, казалось, навсегда, и Чимин поймал себя на том, что бессознательно вдыхает глубже, пытаясь сохранить его в себе намного дольше.       Вечером того же дня он нашёл этого парня в соцсетях. Это оказалось до смешного легко, потому что Мин Юнги был известной фигурой не только на своём факультете (молодой, но уже подающий надежды продюсер, автор музыки к нескольким инди-фильмам, обладатель стипендии за выдающиеся достижения в композиторском искусстве), но и в мире бизнеса. Он был сыном успешного бизнесмена Мин Дантэ, который имел за своей спиной крупный инвестиционный фонд и кучу акционерных компаний.       На странице Юнги не было его фотографий, селфи или кучу фоток со студенческих вечеринок, не было дурацких шуток или крылатых цитат. Там были лишь ссылки на его музыкальные треки, редкие кадры из студий и чёрно-белые фотографии ночного Сеула, сделанные с какого-то высокого этажа, на которых были видны в основном река Ханган или гора Намсан.       Чимин пролистал его профиль до самого конца, дважды прослушал в наушниках короткий фортепианный этюд с улыбкой на губах, который Юнги выложил месяц назад, а потом закрыл все вкладки о нём до единого и сказал себе:       «Это лишь мимолётное впечатление, ничего больше»       Но уже через неделю он специально пошёл через парк к музыкальному факультету, придумав дурацкий предлог, и, конечно же, снова встретил его.       Потом снова. И снова.       Через месяц они обменялись номерами телефонов, а через два сидели в одной кофейне, и Юнги, щурясь от дыма собственной сигареты, рассказывал ему о своём видении музыки, о том, как обыкновенные ноты могут передавать любую эмоцию лучше любых слов, о своей мечте создать что-то такое, что останется после него навечно.       Чимин слушал эти слова, затаив дыхание, боясь упустить любое слово, любую эмоцию, и думал:       «Вот он. Тот самый человек. Тот, ради которого я пойду на всё и даже больше»       Через три месяца они начали встречаться.       Первый год их отношений был похож на сказку. Ну или на симфонию, которую Юнги начал писать для Чимина, но не мог дописать его до конца, потому что не имел понятия, как его закончить.       Они встречались почти каждый день: Юнги приходил в его кампус после лекций, и они шли гулять по университетскому парку, держась за руки, как глупые старшеклассники. Чимин рассказывал о своих занятиях — о теориях менеджмента, о стратегическом планировании, о том, как он мечтает когда-нибудь работать в крупной компании и доказывать всем, что омега может быть не просто секретаршей или украшением офиса. Юнги слушал, кивал, иногда вставлял короткие замечания, и Паку казалось, что никто и никогда его так хорошо не понимал, как этот молчаливый, странный альфа с бледной кожей и тяжёлым взглядом исподлобья.       Их первая близость случилась в огромной квартире Юнги на окраине Сеула, и Чимин помнил каждую секунду того вечера: как дрожали его руки, когда Юнги расстёгивал пуговицы на его зелёной рубашке, как горели щёки от стыда и возбуждения, как жалобно поскрипывала широкая мягкая кровать под их телами и как Юнги успокоительно пошёптывал ему на ухо «тише, Чимин~ни, тише, ты ведь не хочешь, чтобы соседи вызвали полицию?». Но омега не мог тише. Старался, но не мог. И голос Юнги был хриплым, срывающимся, полным такой страсти, что Паку казалось, будто он сейчас умрёт от счастья.       До Юнги он был девственником, и ему казалось символичным и правильным, что его первым и единственным стал именно этот человек. Такой талантливый, такой красивый и такой…его.       Официально они не говорили никому о том, что встречаются. Им это было не нужно, вокруг и так все всё поняли по тому, как они смотрели друг на друга, сидя на газоне университетского парка, по тому, как Юнги клал руку на поясницу Чимина каждый раз, когда они шли куда-то вместе и по тому, как начал пахнуть омега — смесью своего собственного, лёгкого, цветочного запаха и его, Юнги, тяжёлого, дымного, обволакивающего.

«Ангелы никогда не плачут»

𝄞 Camylio — angel 𝄞

      Их считали идеальной парой. Такой талантливый альфа и такой перспективный омега. Они дополняют друг друга, такая гармония.       И никто, даже сам Чимин не замечал важных трещин.       Трещин садизма.       Никто не замечал, как Юнги смотрел на Чимина, когда их никто не видел. Никто не замечал, как его пальцы, казалось бы, небрежно лежащие на шее омеги, иногда сжимались чуть сильнее, чем нужно, а затем снова расслаблялись. Никто не слышал их ночных телефонных разговоров, где Юнги тихо, но настойчиво расспрашивал, с кем Чимин сегодня был, во сколько пришёл домой и что и с кем будет делать завтра.       «Это забота, — убеждал себя Пак, лёжа на постели и глядя на экран телефона после разговора. — Он просто волнуется, просто любит меня. Разве это плохо? Разве плохо быть любимым так сильно?»       Чимин либо действительно был слеп и не видел, либо предпочитал закрывать на эти, казалось бы, мелочи, издержки отношений, глаза, потому что его чувства окрылённости и влюблённости были вселенских масштабов. Первая любовь не щадит никого, она всегда была и будет самый сильной и самой надёжной в сердце любого человека.       Эти самые трещины омега начал замечать лишь через год после начала их отношений. И этой самой первой трещиной, которую он заметил…стал секс.       Поначалу всё было нужно. Юнги был внимательным, осторожным, он спрашивал разрешения перед каждым прикосновением, он останавливался, если лишь по глазам видел, что что-то не так, шептал ласковые слова, целовал в лоб и крепко обнимал после.       Чимин таял. Ему казалось, что он самый счастливый омега во всей Корее. Его друзья жаловались на своих альф, которые были грубыми, эгоистичными, часто забывали предохраняться, после чего приходилось пичкать себя противозачаточными.       А у него был Юнги.       Такой идеальный, понимающий, такой заботливый.       Но постепенно…настолько постепенно, что Чимин не замечал изменений, всё стало иначе.       Сначала Юнги просто перестал спрашивать разрешения: просто притягивал его к себе, когда хотел. И Пак не сопротивлялся, потому что тоже хотел, правда хотел, так почему отказывать?       Потом прикосновения стали жёстче: он сжимал запястья Чимина так, как что оставались синяки; он оставлял засосы и метки на самых видных местах, и когда Чимин смущённо пытался их замазывать консилером или тональным кремом, Юнги только усмехался и говорил: «пусть видят все, что ты занят».       Омега краснел и думал, что это даже мило. Правда, Юнги ведь просто хочет, чтобы все знали, что они вместе.       И уже потом появилась боль.       Изначально она была лёгкой, почти приятной, как остринка в еде для более насыщенного вкуса. Юнги мог слегка прикусить его плечо во время секса, и Чимин вздрагивал от неожиданности, но не жаловался.       Но с каждым разом всё становилось лишь хуже.       Однажды ночью, когда они занимались любовью прямо на диване в гостиной Юнги, альфа вдруг сжал пальцы на его горле. Не слишком сильно, но пик касания остановился ровно настолько, чтобы перекрыть дыхание, чтобы перед глазами поплыли круги, и чтобы мир вокруг сузился до одной точки — до этих тёмных бездонных глаз, которые смотрели на омегу сверху вниз.       Чимин замер.       Пульс бешено стучал где-то в висках, его руки вцепились в запястья Юнги, но он не пытался оттолкнуть его. Он просто смотрел на него широко раскрытыми глазами полными ужаса и непонимания.       А Юнги смотрел в ответ. И улыбался.       — Тише, — шептал он, и его большой палец погладил кожу на горле омеги, словно пытаясь успокоить, но не намереваясь отпустить. — Тише, всё хорошо. Ты мне доверяешь?       Младший хотел сказать правду, хотел сказать «да», чтобы Юнги никогда и ни в чём не сомневался, в нём так тем более, но из его сдавленного горла вырвался только сиплый, сдавленный непонятный звук.       — Вот и умница, — прошептал Мин, ослабляя хватку. — Видишь? Ничего страшного. Я бы никогда не сделал тебе больно. Ты ведь знаешь это, правда?       Чимин кивнул. Его шея горела, голова кружилась, а в груди разливалось странное, тёмное, постыдное возбуждение, смешанное с ужасом.       Он не понимал, что чувствует, равно как и не понимал, почему его тело так откликается на это.       И пока он пытался разобраться в себе, Юнги уже медленно и нежно целовал его, шепча при этом слова любви, от которых все страхи отступали куда-то на задний план.       После, когда уже всё стихло, и Чимин просто лежал в крепких объятиях спящего Юнги, ощущая, как ноет горло, он думал:       «Ну ничего ведь не случилось? Он просто увлёкся, и это нормально. У всех пар бывают такие игры. Он ведь остановился, когда увидел, как я испугался, он заботится обо мне»       И если с сексом всё ещё можно было спихнуть на перевозбуждение, на скачущий эмоциональный фон, на невозможность контролировать себя перед невыносимым соблазном, то следующая трещина стала фатальной. Она провалилась в пропасть.       И это случилось примерно через полтора года после начала их отношений. Альфа уже выпустился из университета и они уже жили вместе в квартире Юнги, потому что однажды альфа сказал «я хочу просыпаться с тобой каждое утро», и это звучало настолько романтично, что омега не мог отказать.       Его собственная уютная маленькая квартирка осталась пустовать, а сам он в это время засыпал, уткнувшись носом в плечо Юнги, и просыпался каждое утро от запаха свежесваренного кофе в турке.       В тот вечер Юнги вернулся домой очень поздно. В районе двух часов ночи. Сам он был мрачнее тучи: лицо было каменным, глаза горели холодным, потусторонним огнём, а от одежды пахло табаком, дорогим алкоголем и каким-то странным металлическим и резким запахом.       Чимин в это время не находил себе места. Он сидел на диване, обхватив колени руками, и ждал. Ждал несколько часов, сходя с ума от беспокойства и накручивая себя до дрожи во всём теле.       Телефон Юнги не брал, а сообщения не доставлялись, и в это время омега успел представить в своём богатом воображении всё от аварии и до измены. И когда дверь, наконец-то, открылась, он вскочил и со скоростью света бросился к альфе.       — Где ты был?! — воскликнул он дрожащим от слёз голосом. — Я звонил тебе сто раз! И ты всё время сбрасываешь! Я чуть с ума не сошёл, почему не предупредил?!       Мин остановился на пороге и просто посмотрел на него. Просто посмотрел, и от этого взгляда Чимин резко осёкся, делая шаг назад и упираясь спиной в стену.       — Я не обязан перед тобой отчитываться, — произнёс альфа тихим и ровным голосом, который в этой тишине звучал так ласково, что у Чимина невольно разъезжались ноги. Но одновременно с этим в этом голосе звучал опасный лёд, не предвещающий ничего хорошо. — Я был на встрече по делам. И тебя это не касается.       — К.как это не касается? — совсем тихо возмутился омега, стараясь звучать тише и нежнее. — Я ведь твой парень, и я за тебя волновался…ты мог мне хотя бы написать…       — Твой парень, — повторил Юнги, и его губы изогнулись в кривой насмешливой усмешке. — Твой парень. Как мило. А знаешь, что твой парень делал сегодня, пока ты тут сидел и придумывал себе всякую хуйню? Он решал проблемы. Серьёзные проблемы, о которых таким, как ты, лучше не знать. Так что, может, хватит истерить и дашь мне раздеться?       Слова ударили под дых, словно пощёчина. Чимин замер.       Таким, как ты.       Омега открыл рот, чтобы что-то возразить, но Юнги уже прошёл мимо него в комнату, складывая на ходу пиджак, и даже не обернулся.       Пак должен был разозлиться, обидеться, хлопнуть дверью, уйти ночевать к себе или к другу.       Но вместо этого он продолжал стоять в коридоре, прижав ладонь ко рту, и чувствовал, как внутри всё сжимается от какого-то липкого, тошнотворного чувства.       Вина.       Да, это она. Действительно была вина. Он был виноват. Действительно виноват.       Юнги устал, у него были дела, важные дела, а Чимин тут устроил истерику, как ребёнок. Он же не специально не писал. Он просто не мог, у него не было времени. А Чимин тут накинулся на него прямо с порога.       Конечно, альфа разозлился. А кто тут не разозлится?       Чимин на цыпочках прошёл в комнату, где Юнги сидел на диване, расстегнув рубашку и не снимая её, и смотрел в одну точку перед собой. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, и омега вдруг увидел не монстра, который Юнги только что показался, а просо уставшего человека…уставшего и загнанного.       Его сердце сжалось от жалости и такой всепоглощающей, слепой любви, что он забыл все обидные слова в один момент разом.       — Прости меня, — прошептал младший, опускаясь на колени перед диваном и беря пальцы Юнги в свои руки. — Прости, я не должен был кричать. Я просто волновался. Я знаю, я дурак, прости меня, не злись пожалуйста.       Юнги медленно перевёл взгляд на него. Взгляд пустых глаз, в которых не было ни злости, ни тепла, ни раскаяния — ничего. Пустота. Две чёрные дыры, в которых даже свет лампы не отражался.       Чимин смотрел в эти глаза и чувствовал, как его сердце разрывается. Разрывается от жалости. Жалости к человек, которого он любил. Жалости, которая застилала разум и не давала увидеть главного: эта пустота не было усталостью.       Она была отсутствием всего человеческого.       Но Чимин этого не видел. Он видел лишь усталость и боль, которую придумал себе сам. Сам придумал и сам поверил. Как верил во всё, что касалось Юнги.       — Прости, — повторил он подрагивающим голосом. Он сжимал пальцы Юнги в своих руках и чувствовал, какие они холодные. — Я больше так не буду, обещаю. Я…я не буду тебя допрашивать, не буду звонить и…       Он резко осёкся, потому что Юнги вдруг пошевелился. Альфа медленно высвободил свои пальцы из рук Чимин и поднял ладонь, и от этого жеста Чимин замер, ожидая удара. Не физического, нет, Юнги никогда его не бил, а какого-то другого…морального. Такого, что ранит сильнее любого кулака в лицо.       Но ничего из этого не последовало. Грубая холодная ладонь просто легла на его щёку.       — Мой хороший, Чимин-ни, — произнёс старший, проводя большим пальцем по мягкой щеке и словно стирая тем самым невидимую слезинку. Голос его был мягким, почти ласковым и успокаивающим.       Омега ненавидел себя за это. За то, что поставил Юнги в то положение, где тот должен был сидеть и успокаивать его.       Где альфа, уставший после тяжёлого дня, вместо отдыха, вынужден возиться с истеричным омегой.       — Ты мой хороший. Но иногда ты забываешь своё место. Я ведь люблю тебя, ты знаешь это?       Чимин ничего на эти слова не ответил, не нашёл слов, но быстро-быстро закивал, подтверждая слова Юнги и чувствуя, как его глаза наполняются предательскими слезами. Он даже не пытался их остановить, хотя он максимально ненавидел себя за эти слёзы, потому что где-то глубоко он понимал и принимал, что эти слёзы — страх, который маскируется под любовь. Отчаяние, которое притворяется нежность. И глупая, наивная надежда. Надежда на то, что однажды всё станет как раньше…когда они только встретились, когда они только-только так сильно полюбили друг друга.       — Я тоже тебя люблю, — едва слышно всхлипнул Чимин, ластясь к ладони альфы и потираясь об неё, словно самый преданный щенок.       — Тогда больше не заставляй меня повторять эти слова, — сказал Мин, перемещаясь большим пальцем со скулы на нижнюю губу Чимина. Он нежно провёл по ней подушечкой пальца медленно, почти эротично, чутка надавливая. — Не спрашивай, где я был и не названивай по сто раз. Просто будь здесь, когда я возвращаюсь. Просто будь моим. Малыш, этого достаточно, ты понимаешь?       Чимин кивнул, но он не понимал. Он не понимал, почему этого должно быть достаточно, почему он не имеет права знать, где был пол ночи человек, которого он так сильно любит, почему он должен просто сидеть и ждать дома, как…как собака, которая встречает хозяина у двери весёлым лаем и даже не спрашивает, не интересуется, где он был.       Но он не мог сказать этого вслух, не мог возразить, потому что боялся. Боялся увидеть эту пустоту в глазах Юнги, боялся, что в следующий такой раз он не станет его успокаивать, а просто встанет и уйдёт, оставит его одного.       А одиночество было для омеги страшнее любой боли, страшнее синяком на запястье и на горле, страшнее всего.       Поэтому он просто кивнул и тихо-тихо прошептал:       — Я понимаю.       Юнги тепло улыбнулся, почти как раньше, и притянул Чимина к себе одним резким движением, поднимая с колен и усаживая к себе на колени. Он обхватил его талию руками и прижал к своей груди, в то время как Пак всхлипнул в последний раз и уткнулся носом в его плечо, вдыхая запах табака, алкоголя и того странного металлического шлейфа.       Они занимались любовью в ту ночь, и это было почти как раньше. Так нежно, ласково, с шёпотом и мягкими поцелуями.       Почти.       Потому что в какой-то момент, когда омега был уже на грани, Юнги снова сжал его горло, и на этот раз сильнее, чем обычно. Сжал и держал, глядя в его расширенные от ужаса глаза, пока омега не начал задыхаться по-настоящему. А потом, когда Чимин уже практически потерял сознание, ослабил хватку и прошептал:       — Никогда больше не спрашивай, где я был. Понял?

***

      Слепота постепенно начала спадать только тогда, когда и Чимин закончил последний курс, успешно защитил диплом и выпустился из университета, а это произошло ещё спустя пол года.       Они с Юнги вместе начали работать в LILOUS HOLDINGS по непонятным Чимину причинам.       LILOUS HOLDINGS — огромнейшая корпорация, которая занималась разработкой программного обеспечения в сфере кибербезопасности, облачных хранилищ и систем шифрования данных. Она была одной из самый крупных компаний во всей Азии, её услугами пользовались правительственные структуры, банки и многие международные корпорации, а председателем совета директоров был Ким Сокджин — молодой, но невероятно амбициозный, обаятельный и влиятельный альфа, унаследовавший бизнес от своего отца и всего за несколько лет превративший его в настоящую империю.       Чимин устроился в отдел стратегического планирования, начал с младшего аналитика и очень быстро доказал, что его способности выходят далеко за рамки типичных омежьих компетенций.       Он был умён, усидчив, обладал превосходной интуицией и умел просчитывать риски с точностью, которой позавидовал бы любой компьютер. Его ценили, пусть не все, пусть некоторые альфы-коллеги всё равно смотрели на него с лёгким пренебрежением, пусть ему приходилось работать в три раза больше, чтобы доказать то, что альфам прощалось по умолчанию, но он шел вверх. Медленно, но верно.       А Юнги…       Юнги взлетел.       Его карьерный рост был не просто стремительным — он был пугающим. Он пришел в компанию рядовым специалистом по кибербезопасности, но уже через полгода возглавил целый отдел. Ещё через год стал исполнительным директором. А затем генеральным директором, вторым человеком в компании после самого Сокджина.       Его решения были безжалостными, но эффективными; его методы жёсткими, но приносящими результат; его имя боялись произносить вслух, но его подразделение приносило компании шестьдесят процентов всей прибыли.       Чимин не понимал, как это происходит. Не понимал, откуда у Юнги такие связи, такое влияние, такая власть, но вопросов не задавал, потому что всё ещё боялся. Боялся той самой пустоты в глазах и наигранной нежности в голосе, когда он переступал невидимую черту, боялся когда Юнги сжимал его горло, боялся ночей, когда Юнги приходил поздно, от него несло запахом табака, алкоголя и чего-то металлического, и просто смотрел на Чимина неким оценивающим взглядом, который так и кричал «ну покажи мне, насколько ты послушен сегодня».       Он, конечно, иногда пытался спрашивать. Очень мягко и робко, очень осторожно за завтраком, когда Юнги был в хорошем настроении чаще всего или вечером, когда они лежали и альфа лениво перебирал его волосы.       Ответа выпытать не получалось.       А потом произошло непоправимое. То, чего Чимин не мог себе представить ни в каких кошмарах, даже подумать о таком не мог, потому что…ну как такое может случиться? Такого не может быть.       Вызов пришел в пятницу, в три часа пополудни.       Электронное уведомление пришло на корпоративную почту Чимина без темы, без подписи, без объяснений, с одной лишь надписью и только короткий адрес: «Кабинет генерального директора, этаж 27. Немедленно». Отправитель значился как «Офис-менеджер Мин Юнги», но Чимин знал, что это неправда. Юнги никогда не позволял своему офис-менеджеру рассылать такие вызовы. Он всегда делал это сам лично, зная, что одно его имя в графе «отправитель» запустит в душе Чимина целый каскад эмоций: страх, предвкушение, надежду и отчаяние, смешанные в один ядовитый коктейль.       Омега сидел в опенспейсе своего отдела, тупо глядя на экран, и чувствовал, как холодная испарина выступает на лбу. Рядом с ним переглядывались двое других сотрудников, которым пришли такие же уведомления: Ли Чонхён, старший аналитик, и Кан Минсок, младший менеджер проекта. Оба альфы, оба хорошие специалисты и оба понятия не имеющие, зачем их вызывает генеральный директор.       Ли Чонхён нервно постукивал ручкой по столу, и этот звук сводил Чимина с ума, заставляя нервничать ещё больше.       — Зачем мы ему? — шепотом спросил Минсок, наклонившись к Чимину. — Это как-то связано с проектом «Панцирь»? Мы вроде не срывали дедлайны.       — Не знаю, — ответил он, и это была ложь.       Он знал. Вернее, догадывался. По тому, каким взглядом Юнги провожал его вчера в коридоре — долгим, липким, как патока, и одновременно холодным, как лезвие ножа. По тому, как наклонился к нему на совещании, якобы для того чтобы что-то шепнуть на ухо, а на самом деле чтобы втянуть носом его запах, глубоко, жадно, так, что у Чимина перехватило дыхание. По тому, что они не были вместе уже почти месяц, и Юнги не звонил, не приезжал, не требовал к себе, и это затишье пугало омегу гораздо больше, чем любая буря.       Когда альфа-монстр затихает, это значит, что он готовит что-то особенно чудовищное.       Они поднялись на 27-й этаж втроем, в гнетущем молчании, под аккомпанемент тихого гудения лифта и стука собственных сердец. Коридор, ведущий к кабинету генерального директора, был длинным, широким и пустым, застеленным ковровой дорожкой такого густого винного цвета, что она напоминала запекшуюся кровь. Стены здесь были украшены абстрактными картинами, которые Чимин всегда ненавидел, потому что они казались ему изображением крика, застывшего в масле.       Дверь в кабинет была массивной, из темного дерева, с золотой табличкой «Мин Юнги, Генеральный директор». Два охранника стояли по обеим сторонам и они, ко всему омежьему ужасу, не были похожи на обычных офисных секьюрити. Чимин знал этот тип людей. Юнги называл их «решатели», люди, которые решали проблемы методами, далеко выходящими за рамки корпоративной этики.              Один из охранников открыл перед ними дверь, и они вошли.       Кабинет был огромным, намного больше, чем нужно было для одного человека. Панорамное окно во всю стену открывало вид на Сеул, это был тот самый вид, который так любил фотографировать Юнги в университетские годы, только теперь он был не с крыши обшарпанной многоэтажки, а из шикарного небоскреба.       Вдоль стен стояли книжные стеллажи, заставленные папками и фолиантами по криптографии, квантовым вычислениям и корпоративному праву. Посередине возвышался тёмный дубовый стол, за которым, откинувшись в кресле, сидел Мин Юнги.       Он изменился за эти годы.       Чимин начал это замечать лишь после того, как был назначен на пост руководителя отдела стратегического планирования спустя полтора года после подписания договора. Начал это замечать, когда они с Юнги начали общаться реже и времени вместе проводить меньше.       У него открылись глаза.       Он сильно изменился. От того ленивого, худого парня с карандашом и блокнотом не осталось и следа. Теперь это был зрелый, опасный хищник в дорогом сером костюме-тройке, с идеальной стрижкой, с холодным, ничего не выражающим лицом. Его глаза, когда-то теплые, когда-то смотревшие на Чимина с нежностью, теперь напоминали две дыры в никуда.       Он сидел и курил тонкую сигару, дым от которой вился к потолку сизыми, тяжелыми кольцами, и этот запах смешивался с его собственным, альфьим, создавая удушающую, почти токсичную атмосферу.       Чимин переступил порог, и на мгновение ему показалось, что он шагнул не в кабинет, а в пасть какого-то древнего чудовища, туда, откуда не возвращаются.       — А, вот и вы, — произнес Юнги, не вставая с кресла, ровным голосом. — Ли Чонхён. Кан Минсок. И, конечно, руководитель Пак. Проходите. Не стойте.       Они встали перед его столом в ряд, как провинившиеся школьники, и омега физически ощущал, как его сердце колотится о ребра, как кровь стучит в висках, как ладони становятся влажными.       Он украдкой посмотрел на Юнги, на его пальцы, которые медленно, почти лениво перебирали ствол сигары, на его губы, изогнутые в подобии улыбки, на его глаза, которые не выражали ничего.       — Ли Чонхён, — начал Юнги, и его голос стал ледяным. — Ты ведешь проект «Панцирь». Месяц назад ты заверил меня, что прототип будет готов к двадцатому числу. Сегодня двадцать пятое. Где прототип?       Ли Чонхён побледнел так, что его лицо стало почти такого же цвета, как рубашка.       — Господин генеральный директор, возникли непредвиденные технические трудности, — залепетал он, и его голос дрожал. — Мы работаем круглосуточно, я лично контролирую процесс…       — Круглосуточно? — перебил его Юнги и медленно, очень медленно поднялся из кресла. Его рост был средним, но сейчас он казался выше всех присутствующих, потому что от него исходила та самая, животная, неконтролируемая сила доминантного альфы, перед которой инстинкты других альф давали сбой.       Он обошел стол и остановился прямо перед Чонхёном, остановился слишком близко, нарушая все границы личного пространства.       — Ты понимаешь, что из-за твоей некомпетентности компания теряет три миллиарда вон ежедневно? — спросил он тихо, почти шепотом, и от этого шепота у Чимина мурашки побежали по позвоночнику. — Ты понимаешь, что твоя «круглосуточная работа» не стоит и ломаного гроша, если результат — пшик? Ты понимаешь, что я могу вышвырнуть тебя отсюда в любую секунду, и ни одна другая компания в этой стране тебя не наймет, потому что я лично об этом позабочусь?       Он не кричал. Он говорил негромко, даже вкрадчиво, но каждое его слово било, как хлыст. Чонхён сжался, втянул голову в плечи, и Чимин увидел, что у него на глазах выступили слезы. Крупный, плечистый, сильный альфа стоял перед Юнги и готов был расплакаться, как ребенок.       А Юнги тем временем просто смотрел на него с отвращением и с чем-то еще, что Чимин поначалу не мог определить.       А потом в какой-то момент понял, осознание пришло слишком резко, и парень был к этому совершенно не готов.       Это было удовольствие.       Ему нравилось ломать людей. Ему нравилось видеть их страх. Это была не просто демонстрация власти, это было садистское наслаждение процессом уничтожения чужой воли.       — Пошёл вон, — бросил Юнги, отвернувшись от Чонхёна. — К понедельнику жду прототип на моем столе. Или можешь сразу писать заявление.       Чонхён, заикаясь, пробормотал слова благодарности и, пятясь, практически выбежал из кабинета.       Следующим был Кан Минсок. Его вина была чуть меньше: он вовремя не согласовал бюджет с финансовым отделом, из-за чего задержались закупки оборудования.       Юнги отчитал и его, хоть и не так жестоко, а потом так же резко и безжалостно выгнал словно выплевывая шелуху от семечек.       И вот они остались вдвоем.       Тишина в кабинете стала осязаемой и очень плотной. Чимин стоял, не смея шелохнуться, и смотрел в пол, на узор ковра, на завитки и линии, которые от нервного напряжения начинали расплываться перед глазами.       Он чувствовал на себе взгляд Юнги, такой тяжелый, липкий, обшаривающий каждый миллиметр его тела, проникающий под одежду, под кожу, куда-то в самую душу.       — Чимин-ни, — произнес Юнги, и в его голосе прорезались те самые интонации, которые он использовал раньше, казалось, в прошлой жизни, когда они еще были вместе. Ласковые, почти нежные, но теперь абсолютно точно фальшивые, как у куклы-чревовещателя. — В твоем расписании даже яблоку упасть негде. Задержись не на долго, малыш.       Юнги подошел к нему вплотную и его пальцы коснулись подбородка Чимина и заставили поднять голову. Теперь они смотрели друг другу в глаза.       Тёмные, пустые глаза альфы и чёрные, полные едва скрываемого ужаса глаза омеги.       — Три недели, — прошептал он, проводя большим пальцем по губе младшего и надавливая на него. — Три недели я не прикасался к тебе. Три недели ты меня избегал, заполнял своё ебучее расписание, где совершенно не было места для меня. Думаешь, для меня это было легко? Думаешь, я не сходил с ума, зная, что ты ходишь по тем же коридорам, дышишь тем же воздухом, смотришь на меня своими чёртовыми невинными глазками? Ты ведь мой, Чимин-ни. Ты был моим с того самого дня, когда подошел ко мне в том коридоре, помнишь? Ещё в университете, совсем невинный, совсем наивный, такой молоденький, маленький и такой чертовски красивый. И чем дольше ты это отрицаешь, тем больнее тебе будет. Ты предал меня, Чимин-ни.       Он отступил на шаг, и его лицо снова превратилось в маску холодного, безжалостного дельца.       — Но сегодня, — продолжил он, и его губы искривила усмешка, — у меня для тебя особое развлечение. Ты ведь любишь сюрпризы, правда?       Он достал из кармана пиджака телефон, нажал одну кнопку, видимо, быстрого вызова, и произнес в трубку всего два слова: «Заходи. Начинаем».       Дверь открылась, и в кабинет вошёл мужчина.       Он был огромен, явно выше и шире любого из тех охранников, что стояли в коридоре. Его лицо было грубым, словно вырубленным из камня топором, а руки толстые, с узловатыми пальцами и коротко стрижеными ногтями, они выглядели так, словно могли раздавить человеческий череп, как яичную скорлупу. Он был в черной униформе без знаков различия, и от него разило явно не нежным семейным альфой.       И каким-то немыслимым образом Чимин сразу все понял.       Его тело среагировало раньше, чем разум: ноги подкосились, к горлу подступила тошнота, перед глазами поплыли черные круги. Он отшатнулся назад, врезался спиной в книжный стеллаж и схватился за полку так, словно она могла его спасти.       — Нет, — прошептал он. — Юнги, нет. Пожалуйста. Не надо. Я сделаю всё, что ты хочешь, только не…       — Всё, что я хочу? — перебил его Юнги, и его голос зазвенел сталью. — Именно это ты сейчас и сделаешь. Ты будешь стоять здесь, и ты примешь то, что я тебе даю. А ты, — он повернулся к громиле, — знаешь правила. Если твой член окажется внутри него, я пристрелю тебя на месте. Можешь использовать пальцы, можешь использовать игрушки, можешь тереться об него снаружи, но внутрь ни на миллиметр. Ты блять меня понял?       Охранник коротко кивнул, и его глаза загорелись тем самым огоньком, который Чимин слишком хорошо знал. Огоньком предвкушения. Огоньком жестокости, которую спускают с поводка.       Дальше всё произошло так быстро и так неотвратимо, что омега не успел даже закричать.       Охранник подошел к нему в два огромных шага, схватил за плечи и рывком развернул лицом к стеллажу.       Чимин почувствовал, как его щека вжимается в корешки книг, как чужая рука задирает его рубашку, как грубые пальцы срывают с него брюки вместе с нижним бельем.       Холодный воздух кабинета коснулся обнаженной кожи, и омега задрожал от холода, от страха, от унижения, которое обожгло его изнутри, словно кислота.       — Пожалуйста, — выдавил он, но голос прозвучал глухо, сдавленно, как из-под толщи воды. — Пожалуйста, не надо… Юнги… я…       — Тшшш, — раздался голос Юнги откуда-то сбоку.       Он не ушел. Он стоял рядом, прислонившись к своему столу, засунув руки в карманы брюк, и наблюдал. Внимательно, пристально, с выражением спокойного, почти научного интереса на лице, словно перед ним был не живой человек, а лабораторный образец.       — Ты всегда так красиво просишь, Чиминни, — промурлыкал он. — Но сегодня я не в настроении проявлять снисхождение. Ты был непослушным. Ты избегал меня. Ты отводил глаза в коридоре. Ты думал, я не замечу? А теперь продолжай. Продолжай, — кивнул он охраннику, и в его голосе прорезался металл. — Заставь его кончить. Я хочу слышать, как он кричит.       Омега зажмурился, изо всех сил, до цветных искр под веками, и попытался отключиться от реальности. Уйти в себя, вглубь, в тот потайной уголок сознания, где не было боли, не было страха, не было этого тела, которое сейчас принадлежало не ему. Этому трюку он научился уже позже, спустя месяцы, а в тот раз — в тот самый первый раз — у него ещё не получалось.       Потому что охранник не просто выполнял приказ. Он наслаждался. Его пальцы бесцеремонно раздвинули ягодицы Чимина, и один из них, даже не смоченный смазкой, грубо толкнулся внутрь.       Чимин вскрикнул и дернулся, ударившись лбом о корешок какой-то книги, но охранник держал его крепко, как тисками, и продолжал свое дело.       — Нет, нет, нет… — бормотал Чимин, захлёбываясь слезами, которые текли по его щекам и капали на дорогой ковер.       Его тело предавало его.       Даже сейчас, даже в этом кошмаре, физиология омеги брала свое, достаточно было грубой стимуляции простаты, чтобы внутри начала разгораться искра отвратительного, непрошенного, тошнотворного возбуждения. Его член наливался кровью без его воли; его бедра сами подавались назад, навстречу пальцам; его дыхание становилось частым и рваным, срываясь в жалкие, поскуливающие стоны.       — Вот так, — раздался голос Юнги, и в нем прозвучало удовлетворение. — Вот так, Чимин-ни. Ты молодец, мой хороший.       Охранник добавил второй палец, и Чимин громко закричал, практически срывая голос. Его ногти царапали книжные полки, оставляя на дорогой древесине белые борозды. Он пытался вырваться, но его держали слишком крепко, слишком умело, слишком безжалостно.       — Быстрее, — скомандовал Юнги, и охранник ускорился.       Три пальца. Пять. Вся ладонь, давящая на промежность. Чужие пальцы внутри него извивались, скручивались, били по простате с садистской точностью, и Чимин чувствовал, как его тело закручивается в тугую спираль, как мышцы сводит судорогой, как приближается нежеланный, отвратительный, уничтожающий оргазм.       Он боролся с ним, кусал губы до крови, мысленно повторял «нет, нет, нет», как мантру, но это было бесполезно.       Его тело сдалось.       Оргазм накрыл его, как цунами. Он кончил на книжный стеллаж, на корешки фолиантов по криптографии, на собственные брюки, спущенные до колен, и из его горла вырвался звук, больше напоминающий какой-то утробный, животный вой, полный такого отчаяния и такого унижения, что даже охранник на мгновение замедлился.       Юнги же даже не шелохнулся. Он всё так же стоял у своего стола, засунув руки в карманы, и смотрел.       И когда все закончилось, когда охранник убрал свои пальцы, вытер их о рубашку Чимина и отступил на шаг, альфа медленно, очень медленно приблизился к омеге, который сполз по стеллажу на пол и скорчился там, дрожа и всхлипывая.              Он присел перед ним на корточки, взял его за подбородок двумя пальцами и заставил поднять заплаканное, красное, испачканное лицо.       — Вот видишь, — произнес он ласково, почти нежно, поглаживая кожу под подбородком, — всё не так уж и страшно, правда? Ты кончил. Ты получил удовольствие. Ты всё ещё жив. И ты всё ещё мой.       Он наклонился и поцеловал Чимина в лоб. Заатем выпрямился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:       — Можешь идти, Чимин-ни. Завтра у нас совещание в девять. Не опаздывай.       Омега не помнил, как выбрался из кабинета. Не помнил, как дошёл до туалета на своем этаже, как заперся в кабинке и сидел там, обхватив себя руками, раскачиваясь взад-вперед. Не помнил, сколько времени прошло, прежде чем он смог заставить себя встать, умыться, сменить испачканную рубашку на запасную, которая всегда лежала у него в ящике стола.       Он помнил только, что той ночью, вернувшись в свою квартиру, он впервые за долгое время не спал, а просто сидел на полу в ванной, прислонившись спиной к холодному кафелю, и тупо смотрел на капли воды, стекающие по стене.

***

      — Чимин, — женщина устало вздохнула и, сняв свои очки, потёрла глаза. — То, что вы описываете — это систематическое насилие и преследование. У вас есть все основания для обращения в правоохранительные органы. Я могу помочь вам составить заявление.       В какой-то момент, после очередной такой ночи проведённой в ванной на полу, омега понял, что больше не может. Что ещё немного и он либо сойдёт с ума, либо что-нибудь сделает с собой.       Преодолевая свой стыд и страх, он записался на приём к корпоративному психологу, которую в компании знали как профессионала с абсолютной конфиденциальностью.       По прошествии с того злополучного первого такого раза месяца, в течении которого Чимин начал существовать на автопилоте, он потерял шесть килограмм веса, которые и без того не были лишними. Под его глазами залегли глубокие тени, из-за которых его коллеги и подчинённые начали перешёптываться, а одна из стажёрок робко посоветовала ему сходить к хорошему косметологу.       Он никому не рассказывал, что с ним произошло. Не видел смысла. А кому жаловаться? Полиции? На генерального директора одной из крупнейших корпораций страны, чьи связи явно простирались далеко за пределы легального бизнеса? Да Чимин уверен на все сто, что хоть попытайся он, его тут же найдут с перерезанным горлом в сточной канаве… Коллегам? Чтобы они смотрели на него с жалостью и брезгливостью одновременно и с такой же невозможностью что-либо сделать?       Нет.       Чимин просто не понимает, что произошло? В какой момент всё пошло не так? Что он упустил, и как допустил такое? Когда Юнги стал таким…       То, что началось как единичный случай, и то, чем до сих пор влюблённый и испуганный его поведением Чимин пытался найти жалкие оправдания, пытался найти источник проблемы в себе, слишком быстро превратилось в систему, которая повторялась раз или два в неделю с варьируемым сценарием.       Иногда это был тот же самый охранник, иногда другой, иногда специально нанятые люди, которых до этого он никогда в жизни не видел и, видимо, никогда в жизни и не увидит, иногда Юнги просто заставлял его стоять полностью обнажённым посреди кабинета, пока сам работал за столом, изредка бросая на омегу ленивые, оценивающие взгляды. Иногда связывал, завязывал глаза и часами держал в полной темноте и тишине, чтобы позже начать прикасаться к нему, изучая его тело заново.       Причина его одержимости, о которой Чимин столько размышлял бессонными ночами, одновременно лежала на поверхности и была непостижима.       Юнги был классическим доминантным альфой с патологическим стремлением к контролю, но по отношению к Чимину этот контроль принимал формы, выходящие за рамки даже самого извращённого доминирования.       Это была не просто похоть, не просто желание обладать.       Это была какая-то глубинная потребность ломать, уничтожать, переделывать под себя, отсекая всё лишнее пока не получится именно то, что он задумал.       Было ли это планом с самого начала или произошли кардинальные изменения с тех пор, как Юнги начал задерживаться после выпуска с университета и огрызаться на любую попытку поговорить — Чимин не знал. Но знал результат.       Вот к чем это привело.       К чему привела его слепота, его влюблённость.       Некогда самый лучший, идеальный, добрый, понимающий, нежный альфа стал его личным мучителем, сатаной во плоти, который найдёт его везде, достанет откуда угодно и любыми способами докажет то, что вбил себе в голову.       «Ты — моя собственность»       — Нет, — резко оборвал женщину Чимин. — Никакой полиции. В-вы…вы не понимаете. Он ведь…он Мин Юнги, он…генеральный директор LILOUS HOLDINGS…у него связи везде: в полиции, в прокуратуре, в судах…если я подам заявление…его даже на допрос не вызовут, а меня найдут мёртвым в канаве…или не найдут вообще.       Чон Сана долго молчала, глядя на него с выражением глубокой и бессильной печали, а потом произнесла фразу, которая в итоге спасла Чимину жизнь. На три года, но хотя бы так дала отсрочку, чтобы прийти в себя:       — Тогда вам нужно идти не в полицию, а выше. К единственному человеку в компании, который стоит над ним.       Ким Сокджин.       Председатель совета директоров.       Чимин думал об этом несколько дней, взвешивая все риски.       Сокджин был довольно-таки загадочной фигурой. С одной стороны, он был жёстким, но справедливым руководителем, а с другой…ходили упорные слухи о том, что его семья должна семье Юнги крупную сумму или услугу, и что именно поэтому Юнги получил пост генерального директора настолько быстро.       Риск был огромен.       Но другого выхода, будто бы, и не существовало.

***

      Разговор с Сокджином оказался не таким, как Чимин себе представлял.       Председатель был высокий, широкоплечий альфа с лицом, словно сошедшим с обложки модного журнала. Он принял его не за огромным столом, а в мягкой зоне кабинета, у панорамного окна, за низким кофейным столиком. Он был одет не в деловой костюм, а в светлый кашемировый свитер и выглядел скорее как успешный актёр на отдыхе, чем как глава многомиллиардной корпорации. Его манеры были мягкими, голос обволакивающим и успокаивающим, а взгляд проницательным и чуть насмешливым, с ноткой лицемерия, но не враждебным.       — Руководитель Пак, — произнёс он, наливая Чимину чай из изящного фарфорового чайника. — Я изучил ваш послужной список. Впечатляет. Особенно ваш анализ рисков по юго-восточному рынку. Если бы я не знал, что его составлял один человек, я бы подумал, что над ним работал целый отдел.       — Благодарю, господин председатель, — ответил Чимин, учтиво склоняя голову и изо всех сил стараясь держать голос ровным.       Они поговорили минут двадцать о стратегии, о цифрах, о перспективах, и Чимин уже начал сомневаться, хватит ли у него духу перевести разговор в нужное русло.       Но затем Сокджин сам сделал это за него.       — Знаете, — сказал он, отставляя чашку в сторону. — Я давно заметил, что вы один из немногих людей в этой компании, кто не боится смотреть мне в глаза. Большинство моих подчиненных, даже альфы, отводят взгляд. А вы нет. Это говорит либо о большой смелости, либо о большом отчаянии. Так какое из двух?       В его голосе не было угрозы, только любопытство, искреннее и почти дружеское. И Чимин, сам не зная почему, решил, что терять ему больше нечего.       — Отчаянии, — ответил он тихо. — Господин председатель, я пришел к вам не ради обсуждения китайского рынка. Я пришел просить о защите.       И он рассказал.       Не все. Опять же, не все, было слишком стыдно, слишком больно, слишком унизительно было облекать в слова то, что с ним делали.       Но рассказал достаточно: о преследовании, об унижениях, о том дне в кабинете, о других днях, о том, что он больше не может. Его голос дрожал, но он не плакал, а Сокджин слушал молча, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах появился какой-то новый, холодный блеск, от которого Паку стало немного не по себе.       Когда омега закончил, председатель долго молчал, глядя на огни вечернего Сеула за окном. Затем повернулся к Чимину и произнес:       — Вы ведь понимаете, что я не могу просто уволить его? Мин Юнги не просто наемный менеджер. Он ключевая фигура в бизнесе, который выходит далеко за пределы этой компании. Его семья и моя семья связаны соглашениями, которые старше нас с вами вместе взятые. Если я пойду против него в открытую, это спровоцирует конфликт, последствия которого будут катастрофическими для сотен, если не тысяч людей.       У Чимина все внутри упало.       Он знал. Он знал, что так будет, и всё равно последняя, крошечная надежда, теплившаяся где-то под толщей отчаяния, погасла.       — Но, — продолжил Сокджин, и в его голосе зазвучал металл. — Я могу сделать так, чтобы он на какое-то время исчез из вашей жизни. У меня есть проект в Китае — новый дата-центр, совместное предприятие с местным правительством. Требуется человек, который возглавит проект на месте минимум на три года. Мин Юнги идеально подходит для этой роли, и я могу сделать так, чтобы отказ был невозможен под предлогом того, что это приказ совета директоров. Кроме того, я могу наложить на него официальный запрет на приближение к вам — не через суд, а через корпоративные рычаги, но поверьте, в нашей системе это будет иметь вес. Если он нарушит запрет, я получу законное основание для его отстранения, и тогда уже никакие семейные соглашения мне не помешают.       Чимин слушал, затаив дыхание.       — Три года, — повторил он. — Вы даёте мне три года на что?       — Три года передышки, — кивнул Сокджин. — Что вы будете делать за это время — решать вам. Можете сменить компанию, город, страну, имя. Можете остаться и попытаться забыть. Но когда он вернется, а он вернется, потому что такие, как он, всегда возвращаются, вы должны быть готовы. Готовы защитить себя. Или исчезнуть так, чтобы он вас не нашел. Третьего не дано.       Он поднялся, давая понять, что встреча окончена. Чимин тоже встал на ноги, чувствуя, как дрожат колени.       — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо вам.       — Не благодарите меня пока, — ответил Сокджин мрачным голосом. — То, что я делаю это не благотворительность. Вы ценный сотрудник, руководитель Пак, и я заинтересован в том, чтобы вы продолжали приносить компании прибыль. Кроме того… — он на мгновение замолчал. — Есть вещи, которые я терплю только до определенного предела. Мин Юнги перешел этот предел. Ещё очень давно. Возможно, три года в Китае пойдут ему на пользу. Научат смирению. Хотя, честно говоря, я в этом сомневаюсь.       Он протянул Чимину руку, и омега пожал ее, чувствуя, как сильные, сухие пальцы сжимают его ладонь.       — Идите, руководитель Пак. И никому не рассказывайте об этом разговоре. Если Юнги узнает, что вы были у меня, ещё до того, как я приведу свой план в действие, последствия могут быть непредсказуемыми.       Чимин вышел из кабинета председателя и прислонился спиной к стене коридора. Его сердце колотилось, как бешеное, в голове шумело, к горлу подступала истерика от облегчения. От надежды. От почти забытого чувства, что, возможно, ещё не все потеряно.

***

      План Сокджина начал приводиться в действие быстрее, чем Чимин ожидал.       Уже через две недели по компании поползли слухи о том, что генеральный директор отправляется в долгосрочную командировку в Китай.       Юнги, разумеется, сразу понял, чьих это рук дело, и в последние дни перед отъездом его поведение стало еще более непредсказуемым и жестоким.       Он метался между холодной яростью на Сокджина и тёмной, извращенной нежностью к Чимину: то кричал, то шептал ласковые слова, то угрожал, то обещал, что по возвращении они «начнут все сначала».       Чимин старался держаться как можно дальше от него, но это было сложно, почти невозможно.       Кульминация наступила за три дня до отъезда Юнги в Китай. В тот день он вызвал Чимина к себе домой. В тот самый особняк, где Чимин не был уже несколько месяцев и о котором у него сохранились…самые тёплые воспоминания о начале их отношений.

From: Min Yoongi

To: Park Jimin

«Если ты не придёшь, я приду к тебе сам. И тогда ты очень, очень сильно пожалеешь.

Ты знаешь, что я держу слово».

      Чимин стоял в своей квартире, глядя на экран телефона, и впервые за долгое время заколебался.        Что-то в формулировке, в самом факте того, что Юнги приглашал его на свою территорию, вызывало у него животный, инстинктивный ужас.       Он мог не пойти. Мог позвонить Сокджину, попросить защиты, ускорить отъезд? уо тогда план председателя рухнул бы, и Мин получил бы формальный повод для ответного удара.       Он должен был пойти.       Он пошёл и это была самая большая ошибка в его жизни.       Подъезжая на такси, он ощутил, как атмосфера вокруг дома изменилась.       Она стала тяжелее, гуще, насыщеннее угрозой.       На подъездной аллее стояли несколько чёрных внедорожников, а у входной двери прохаживались двое охранников, которые провели его внутрь, через холл, через коридор, в подвальный этаж, который Чимин никогда раньше не видел. Это было просторное помещение без окон, с бетонными стенами и полом, с тусклым освещением и слабым запахом плесени и металла. Посередине стоял Юнги, одетый не в свой обычный костюм, а в черную водолазку и черные брюки.       Весь в черном, как воплощение самой смерти.       А вокруг него стояли шестеро мужчин.       Альфы.       Все незнакомые.       Все с такими лицами, словно они провели последние десять лет в местах, где человеческая жизнь ничего не стоит. Кто-то из них курил, кто-то перебрасывался тихими, гортанными фразами на диалекте, который Чимин не узнавал. Все они смотрели на вошедшего омегу с одинаковым выражением: холодным, оценивающим, предвкушающим.       — Чимин-ни, — произнес Юнги настолько фальшиво печальным голосом, что подогнулись колени. — Ты знаешь, почему ты здесь?       — Потому что ты меня заставил, — смело ответил омега, но его голос предательски дрогнул.       — Нет, — покачал головой Юнги. — Ты здесь потому, что ты меня предал. Снова. Ты пошёл к Сокджину за моей спиной. Ты попытался меня убрать. Ты думал, я не узнаю? — он усмехнулся, и в его усмешке не было ни капли веселья. — Я знаю всё, что происходит в этой компании. Каждое слово. Каждый шаг. Каждую жалкую попытку противостоять мне. Ты возомнил, что можешь уйти от меня, и за это, мой милый, придётся заплатить.       Он сделал жест рукой, и двое охранников, стоявших за спиной Чимина, схватили его под локти.       Омега закричал, начал вырываться, но силы были слишком неравны.       Его затащили в центр комнаты и начали грубо раздевать, рывками, разрывая ткань дорогой рубашки в клочья.       Его крики и мольбы игнорировались, а сопротивление лишь раззадоривало их, вызывало смешки и грубые шутки на непонятном диалекте.       — Что вы делаете?! — закричал Чимин, когда его толкнули на колени на холодный бетонный пол. — Юнги, останови их! Юнги! Пожалуйста, прошу тебя…       Но Юнги стоял поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел. В его глазах была пустота.       — Ты должен понять одну простую вещь, Чимин-ни, — произнес он тихо. — Ты мой. И я могу делать с тобой всё, что захочу. И если для того, чтобы ты это усвоил, тебя должны трахнуть шесть незнакомых мужиков, пока ты висишь под потолком, что ж так тому и быть.       Его руки были связаны за спиной грубой веревкой, которая сразу же впилась в запястья. Затем веревку перебросили через крюк, вбитый в потолок, видимо, специально для таких целей, и начали поднимать. Медленно, дюйм за дюймом.       Омега закричал, когда его плечи вывернулись под неестественным углом, когда вес его тела лёг на вытянутые вверх руки, когда мышцы начали гореть огнем.       Его поднимали до тех пор, пока он не оказался в нескольких сантиметрах над полом.       — Начинайте, — скомандовал Мин, и шестеро альф шагнули к нему.       Дальнейшее Чимин помнил урывками. Фрагментами. Вспышками боли, которые слились в одну сплошную, бесконечную агонию.       Первый подошел к нему сзади, раздвинул его ноги и вошел без подготовки, без смазки, одним грубым, разрывающим движением. Чимин закричал так, что сорвал голос, и его крик перешел в хрип, а затем в сиплое, животное скуление. Альфа двигался в нем грубо, безжалостно, и каждый толчок отдавался болью во всем теле. Он спокойно кончил внутрь и отошел в сторону, уступая место следующему.       Второй перевернул Чимина на спину (веревка при этом впилась в запястья так сильно, что брызнула кровь) и вошел спереди, задирая его ноги к самым плечам. Он смотрел омеге в лицо, пока насиловал его, и улыбался мерзкой улыбкой, от которой Чимина вырвало прямо на собственный живот.       Третий вошёл сзади, параллельно второму, и на мгновение Чимин потерял сознание от боли, просто провалился в темноту, как в обморок. Но темнота не была милосердной: его быстро привели в чувство, плеснув в лицо ледяной водой, и третий продолжил.       Четвертый.       Пятый.       Шестой.       Временами Чимин уже не понимал, жив он или мёртв. Его тело перестало ему принадлежать, оно стало просто куском мяса, который использовали, передавали по кругу, пачкали и ломали.       Он не мог кричать. Не мог плакать. Не мог даже думать. Всё, что у него осталось — тупая, всепоглощающая боль и образ Юнги, стоящего у стены. Его лицо ничего не выражало. Совсем ничего. Ни удовольствия, ни сожаления, ни гнева.       Просто пустота.       Когда все закончилось, когда шестеро альф, удовлетворив свою похоть, отошли в сторону, застёгивая штаны и обмениваясь грубыми шутками, Юнги подошел к висящему, окровавленному, едва дышащему Чимину, взял его за подбородок, заставляя поднять голову.       — Запомни этот день, — произнёс он тихо. — Запомни, что ты чувствуешь сейчас. Запомни каждую секунду, потому что если ты ещё раз попытаешься уйти от меня, если ты ещё раз обратишься к кому-то за помощью, если ты ещё раз посмеешь думать, что у тебя есть выбор, я вернусь и сделаю так, что вот этот день покажется тебе раем. Ты меня понял?       Парень ничего не ответил. Он не мог. Его горло издало только сиплый, булькающий звук.       Юнги кивнул охранникам, и те опустили верёвку.       Чимин рухнул на бетонный пол, как сломанная кукла, и уже не мог пошевелиться. Кто-то набросил на него грязную простыню. Кто-то сказал: «Отвезите его в больницу, скажите, что несчастный случай». Кто-то засмеялся.       Чимин ничего этого не слышал. Он был уже далеко, в той самой темноте, которая на этот раз оказалась милосердной.       А Юнги понятия не имел, что в этот самый момент, всё это время, что он таким образом развлекался, за ним следили. И будут следить теперь всегда.

***

*настоящее время*

      Было четыре часа утра, когда Чимин наконец переступил порог своей новой квартиры. Он не спал практически сутки, отдавая предпочтение работе: разбирал отчёты, отвечал на письма, составлял какие-то таблицы и общие отчёты по всей работе отдела за неделю и за месяц.       Твою мать, лишь бы занять руки и голову и не думать ни о чём. Не думать о том, что где-то там, наверху, на пятьдесят пятом этаже, человек, которого он боялся больше всего на свете, только что закончил разговор с председателем, и, возможно, прямо сейчас спускаются вниз. Не думать о том, что три года иллюзорной безопасности только что рухнули в одночасье.       Квартиру ему нашли в рекордные менее чем за три часа, и Чимин даже не стал спрашивать, как Чихёну это удалось. Получилось и получилось, спасибо огромное, до свидания.       Дипломатический уровень защиты, биометрические замки, бронированные двери шестого класса, камеры по всему периметру с функцией ночного видения и распознавания лиц.       Жилой комплекс располагался в районе Йонсан-гу, где селились иностранные послы и топ-менеджеры.       Его встретил консьерж в лице широкоплечего альфы с наушником в ухе и планшетом в руках. Встретил в четыре грёбаных утра, словно ни в чём ни бывало. Видимо, к ночным заездам здесь все давно привыкли.       — Господин Пак, квартира восемьсот два, восьмой этаж. Ключ-карта активирована на ваше имя. Если понадобится дополнительная настройка систем безопасности, обратитесь в технический отдел, все контакты находятся в приветственном письме, риэлтор оставил всё необходимое в гостиной квартиры, — мужчина протянул Чимину тонкий пластиковый прямоугольник без каких-либо опознавательных знаков. — Приложите к считывающему устройству у лифта и у входной двери. Карта также привязана к вашему отпечатку пальца, так что если её украдут, никто, кроме вас, не сможет ею воспользоваться.       Омега взял карту, пробормотал слова благодарности и прошёл через ворота во внутренний двор.       Двор был таким же суровым, как и само здание: чёрная брусчатка, идеально ровно подстриженный газон, подсвеченный встроенными в землю светодиодами, несколько скамеек из тёмного металла и ни одного куста, за которым мог бы спрятаться человек.       Пространство простреливалось со всех сторон, камеры висели на каждом углу, на каждом столбе, на каждом чёртовом дереве, и их красные огоньки мерцали в унисон, создавая жутковатое ощущение, что за тобой могут наблюдать даже в туалете.       Чимину это ощущение понравилось.       После трёх лет паранойи, вздрагиваний от каждого шороха за спиной, он находил странное извращённое успокоение в мысли, что в этом месте за ним следят.       Следят для того, чтобы защитить.       Внутри самого же здания было прохладно и пахло дорогим кондиционером, смешанного с едва уловимым ароматом кожаной мебели. Лифт был бесшумным, обитым изнутри панелями из шлифованной стали. А вот зеркала в нём не было. Чимин это заметил сразу, потому что привык в любом лифте сначала искать своё отражение, а потом уже нажимать кнопку нужного этажа.       Восьмой этаж.       Когда двери лифта распахнулись, перед взором Пака возник длинный, широкий коридор, застеленный ковровой дорожкой графитового цветы. Стены обиты звукопоглощающими панелями, отчего тишина здесь казалась неестественной глубокой, как будто если бы уши были заложены ватой.       На потолке, только за одним углом (остальные ему были не особо интересны) висели четыре камеры, и расположены они были так, что три из них смотрели прямо на дверь квартиры 802.       Чимин подошёл к этой двери и остановился.       Дверь была тяжёлой, бронированной, шестого класса защиты. Такие обычно ставят в банковских хранилищах и военных бункерах.       Никакой таблички с номером, только едва заметный сканер отпечатков пальцев, вмонтированный в дверную ручку.       Он приложил большой палец, дождался, пока крошечный светодиод загорится зелёным, и вошёл внутрь.       В квартире было темно. Тьма стояла плотная, осязаемая, словно чёрный бархат, и в первые несколько секунд Чимин не видел вообще ничего. Он стоял на пороге, держась за ручку двери, и давал глазам привыкнуть к темноте, и одновременно позволял себе выдохнуть.       Плечи опустились, челюсть, которую он всё это время сжимал до боли в зубах, расслабилась. Он прикрыл глаза и на мгновение просто постоял так в темноте, в тишине, в безопасности.       Три года он ждал этого момента. Три года он представлял, как войдёт в место, где можно будет не оглядываться через плечо каждые пять секунд. Где можно будет просто жить.       Он ещё не знал, что охранники, приставленные к нему Сокджином, получили приказ покинуть свои посты несколько часов назад. Он не знал, что договор о неприкосновенности, который был его единственной защитой все эти три года, только что превратился в пепел в руках человека, которому он доверял.       Он просто стоял в темноте и впервые за долгое время чувствовал что-то похожее на покой.       А затем он потянулся к выключателю.       Щелчок.       И холодный свет залил квартиру, не оставляя в квартирке-студии ни одно крошечного тёмного угла. Чимин зажмурился на мгновение, а когда открыл глаза…       Блядство.       Мин Юнги сидел на диване в центре просторной комнаты.       Он расположился там с таким видом, словно это была его собственная квартира, а не только что арендованное убежище человека, который три года прятался от него. Он сидел, закинув ногу на ногу, в своём безупречном чёрном костюме-тройке от Brioni, и в руке у него был бокал с виски. Его пиджак был расстёгнут, галстук ослаблен, а верхняя пуговица рубашки расстёгнута, что придавало его облику небрежный, почти расслабленный вид.       На журнальном столике перед ним стояла открытая бутылка и приветственная открытка — та самая, которую риелтор лично оставил в качестве «приветственного комплимента» для нового жильца.       К алкоголю Юнги уже успел приложиться. Рядом с бутылкой стоял второй пустой бокал, видимо, ожидающий своего часа.       И пистолет.       Чёрный, матовый «Зиг Зауэр», лежащий на подлокотнике дивана, в нескольких сантиметрах от пальцев альфы.       — Добро пожаловать домой, Чимин-ни.

«Детка, я буду твоей тенью. Разве ты не видишь, как ты прекрасен, когда рыдаешь?»

𝄞 Camylio - over me 𝄞

      Голос Юнги был мягким, обволакивающим, почти ласковым. Он произнёс это с такой интонацией, словно они были старыми друзьями, которые не виделись пару недель, а не мучителем и его жертвой, разделёнными тремя годами ссылки. Он улыбался той самой улыбкой, которую Чимин помнил с университетских времён, но которая теперь, после всего, что случилось, не вызывала ничего, кроме животного ужаса. Мягкая, почти нежная улыбка, в которой, как в болотном омуте, тонуло всё живое.       — Хороший выбор, — продолжил он, слегка приподнимая бокал, словно произносил тост. — «Макаллан», восемнадцать лет. У твоего риелтора отличный вкус. Правда, я предпочитаю двадцатипятилетний, но для экстренного случая сойдёт и это.       Чимин ничего не ответил. Он также стоял в дверном проёме, всё ещё сжимая в одной руке ключ-карту, а другой ручку двери, и смотрел на Юнги. Просто смотрел. Его лицо было неподвижным, но в глазах, в глубине расширенных зрачков, плескалось что-то, чему он сам не мог подобрать названия.       Страх? Да, безусловно. Но помимо страха там было и что-то ещё. Что-то тёмное, острое, похожее на ненависть, смешанную с отчаянием, и приправленную крошечной, ядовитой искрой облегчения, потому что вот оно, случилось. Худшее случилось. Больше не нужно ждать, гадать, прислушиваться к каждому шороху. Монстр больше не прятался в тенях. Монстр сидел на его диване и пил его виски.       — Как ты сюда попал? — спросил омега на удивление ровным голосом.       Юнги улыбнулся шире.       — Ты же знаешь, Чимин-ни, для меня не существует закрытых дверей. Особенно когда речь идёт о тебе.       Он сделал ещё глоток виски и медленно поставил бокал на журнальный столик.       — Три года, — продолжил он, не сводя глаз с Чимина. — Три года я ждал, представлял этот момент. Как ты войдёшь. Как ты увидишь меня. Как твоё лицо изменится. Должен признать, — он слегка наклонил голову, разглядывая омегу с откровенным интересом. — Ты меня удивил. Никаких криков. Никаких слёз. Никаких попыток убежать. Ты стал умнее, Чимин-ни. Я это ценю.       Чимин практически неуловимо быстро перевёл взгляд на стену рядом с дверным косяком. Там, согласно плану, который он изучил всего пару минут назад, должна была находиться тревожная кнопка вызова охраны. Кнопка, которая через пульт консьержа соединялась напрямую с частным охранным агентством, обслуживавшим этот комплекс, и с полицейским участком района Йонсан-гу.        Время реагирования две минуты. Две минуты, и сюда ворвётся отряд вооружённых охранников.       Он сделал шаг в сторону. Всего один шаг. Едва заметное движение.       Этого хватило.       Юнги поднялся с дивана одним текучим, неуловимо быстрым движением, его правая рука метнулась к подлокотнику, схватила пистолет, и в ту же секунду в комнате раздался оглушительный грохот выстрела.       Тревожная кнопка на стене разлетелась вдребезги.       Куски пластика, искры, облачко едкого белого дыма. Пуля вошла точно в центр панели, разворотив её внутренности, и через секунду от кнопки осталось лишь дымящееся, оплавленное отверстие в гипсокартоне.       Звук выстрела ударил по ушам, отразился от голых стен и заметался по пустой квартире.       Чимин инстинктивно пригнулся, но не вскрикнул. Даже не дёрнулся, а просто замер на месте, глядя на дымящееся отверстие в стене расширенными от ужаса глазами.       — Ах, Чимин-ни, — произнёс Юнги укоризненным голосом. — Ты же не думал, что всё будет так просто, правда?       Он всё ещё стоял у дивана, но теперь уже не расслабленно, а более собранно, будто ожидая очередной попытки ускользнуть из его лап и выкинуть что-нибудь глупое. Пистолет в его руке даже не дрогнул, дуло всё ещё смотрело туда, где секунду назад находилась кнопка, и из него поднималась тонкая струйка сизого дыма.       — Ты же не думал, что я дам тебе нажать на кнопку и вызвать сюда толпу охранников? Мы только начали наш разговор. Было бы крайне невежливо прерывать его так скоро.       Он медленно, очень медленно перевёл дуло пистолета в сторону Чимина. Не направил прямо, а просто повернул кисть так, чтобы ствол смотрел в его общем направлении.       Предупреждение. Жест, который говорил больше любых слов.       — Закрой дверь, малыш. И сядь. У нас с тобой накопилось очень много тем для разговора. Три года долгий срок. Я очень, очень скучал.       А Чимин всё стоял, парализованный, в дверном проёме собственной квартиры, и смотрел на пистолет в руке человека, который когда-то был его любовью, потом его палачом, а теперь снова стоял перед ним, и в его тёмных, бездонных глазах не было ни капли жалости.       Бежать было некуда.       Звать на помощь было некого.       Камеры в коридоре смотрели на его дверь, но они фиксировали только то, что происходило снаружи. Внутри квартиры камер не было — это был один из пунктов в его списке требований, одно из условий аренды, которое должно было обеспечить ему приватность, личное пространство, укрытие. Ирония заключалась в том, что это же условие теперь лишало его единственного шанса на спасение.       Никто не увидит, что происходит внутри. Никто не услышит криков, ведь звукоизоляция здесь была на высшем уровне.       Никто не придёт.       Парень медленно, очень медленно, убрал руку с дверной ручки и сделал шаг внутрь квартиры. Дверь за его спиной закрылась с мягким щелчком автоматического замка.       — Мне не о чем с тобой разговаривать, — произнёс он.       Его голос прозвучал сухо, ровно, лишённо каких-либо интонаций. Он не смотрел на Юнги, произнося эти слова. Вместо этого он отвернулся, снял сумку с плеча и положил её на пол у двери, а затем медленно, размеренным шагом прошёл в кухонную зону, отделённую от гостиной широкой барной стойкой из чёрного матового гранита.       Кухня была такой же безликой, как и всё в этой квартире: белые глянцевые фасады, встроенная техника из нержавеющей стали, идеально чистая столешница без единой крошки.       Никаких признаков жизни. Никаких следов человека, который здесь живёт.       Чимин открыл верхний шкафчик, где риелтор, согласно приветственной записке, электронную версию которой он изучил ещё в машине, оставил базовый набор посуды для нового жильца, и достал оттуда высокий стеклянный стакан. Затем повернулся к фильтру-кувшину, стоявшему на столешнице, и налил себе воды.       Его руки не дрожали. Ни капли. Они были твёрдыми, как у хирурга перед операцией, и эта твёрдость далась ему ценой трёх лет ежедневных тренировок перед зеркалом. Лишь бы никто не заметил. Лишь бы это не обернулось ему увольнением. Лишь бы совет директоров не решил, что он стал умалишённым…       Он пил воду маленькими, размеренными глотками, глядя в стену перед собой, и мысленно прокручивал в голове варианты.       Бежать? Бессмысленно. Юнги вернулся и теперь найдёт его везде. Он доказал это только что, проникнув в квартиру, которую арендовали меньше суток назад, в здание, охранявшееся на уровне дипломатического объекта.       Сопротивляться? С его физической формой против тренированного альфы, который к тому же вооружён? Смешно.       Кричать? Стены звуконепроницаемы, а охранники в коридоре не войдут без тревожного сигнала, который больше никак не подать.       Оставалось только одно: терпеть.       Как всегда.       Вопрос стоял не в том, причинит ли ему Юнги боль. Вопрос стоял в том, будет ли ему в следующий раз просто больно или очень больно. И ответ на этот вопрос зависел от того, насколько хорошо он сыграет свою роль. Роль послушной игрушки. Роль вещи, которая знает своё место. Роль, которую он ненавидел каждой клеткой своего существа, но которая была единственным способом выжить в его мире.       Он опустил стакан, но не успел поставить его на столешницу, потому что в этот момент он почувствовал его.       Юнги подошёл бесшумно, как хищник, и внезапно оказался прямо за его спиной.       Чимин не слышал шагов, не слышал движения воздуха, не почувствовал ничего, кроме внезапного, резкого тепла, которое обволокло его со спины, когда две сильные руки обвились вокруг его талии и сомкнулись в замок, прижимая его к твёрдой, горячей груди. От неожиданности он всё-таки дёрнулся и замер, как замирает кролик в кольцах удава.       — Чимин-ни, — выдохнул Юнги прямо ему в ухо, и его дыхание было горячим, влажным, пропитанным запахом виски и табака. — Мой Чимин-ни. Три года. Три грёбаных года я не мог к тебе прикоснуться. Ты хоть представляешь, каково это? Знать, что ты здесь, в этом городе, дышишь этим воздухом, ходишь по этим улицам, существуешь и не иметь возможности дотянуться до тебя?       Его правая рука, лежавшая на животе Чимина, медленно, очень медленно поползла вниз. Пальцы, те самые длинные музыкальные пальцы, которые когда-то касались клавиш фортепиано, а потом научились касаться спускового крючка, скользнули под край рубашки, пробрались под ткань и легли на обнажённую кожу живота.       Омега почувствовал, как его мышцы непроизвольно сокращаются под этим прикосновением. Чёртов животный рефлекс, чёртовы инстинкты, которые невозможно контролировать.       Кожа Юнги была горячей, почти обжигающей, и от неё исходил запах альфы, запах власти, запах опасности, который одурманивал, подавлял волю, запускал где-то в глубине омежьего организма древние, первобытные инстинкты подчинения.       — Ты стал ещё красивее, — продолжал шептать Юнги, и его губы почти касались мочки уха Чимина. — Ты знаешь это? Вот здесь, — его пальцы погладили линию талии. — Ты стал тоньше. Слишком мало ешь и слишком много переживаешь. А здесь, — его ладонь скользнула ниже, к бедру. — У тебя всё такая же бархатная кожа. Я помнил её. Каждую ночь вспоминал, пока лежал в своей пустой постели в Шанхае.       Пак стоял, окаменев, вжимаясь ладонями в холодную гранитную столешницу, и смотрел прямо перед собой на белую стену, на блок магнитных держателей для ножей, на своё собственное отражение в тёмном стекле выключенной духовки. Отражение было размытым, нечётким, но он всё равно видел: свои расширенные, потемневшие от ужаса глаза, своё бледное, осунувшееся лицо и тёмную, высокую фигуру за своей спиной.       Он не сопротивлялся. Не говорил «нет». Не пытался вырваться. Потому что знал: чем тише он будет, тем быстрее это закончится. Чем послушнее тем меньше боли.       Но тело предавало его.       Всегда предавало.       Ладонь Юнги скользнула за пояс его брюк и пробралась под ткань нижнего белья. Пальцы коснулись паха, и Чимин непроизвольно вздрогнул, закусил губу, подавляя стон и слабо дёрнулся, словно пытаясь увернуться от невозможных прикосновений.       — Тише, — прошептал Юнги успокаивающим голосом, голосом любовника, а не насильника, и от этого контраста омеге хотелось выть. — Тише, малыш. Всё хорошо. Я здесь. Я вернулся. Больше никто тебя не тронет. Никто, кроме меня. Прости, прости меня за мои прошлые выходки. Но и ты знай границы, Чимин-ни. Не нужно меня предавать и втыкать нож в спину.       Его пальцы продолжали своё медленное, мучительное движение под тканью брюк Чимина, и омега стоял, закусив губу до металлического привкуса крови, вжимаясь ладонями в холодный гранит.       Он молчал. Он давно научился молчать в такие моменты, ведь это был единственный доступный ему способ сохранить остатки себя, не дать Юнги того, чего тот добивался больше всего: сломленного, рыдающего, умоляющего о пощаде существа.       Юнги, казалось, почувствовал это сопротивление. Оно действительно ощущалось, но не физически. Трудно объяснить, это некое эмоциональное отторжение, скрытое за маской покорности.       Его пальцы на мгновение замерли, а затем он медленно развернул Чимина к себе лицом, всё так же удерживая его за талию, не давая отстраниться ни на сантиметр, и наклонился, приближая свои губы к его губам, нестерпимо желая попробовать их на вкус снова.       Чимин отвернулся.       Резко, инстинктивно, не успев подумать.       Осознал он полнейшую глупость этого поступка лишь в тот момент, когда губы Юнги, нацеленные на его рот, встретили лишь воздух и край скулы, когда Юнги очень медленно выпрямился, всматриваясь в его щеку.       Глаза омеги расширились от страха.       — Ты не будешь от меня отворачиваться, — произнёс Юнги и его пальцы грубо сомкнулись на подбородке Пака, тут же лишившись даже тени той наигранной нежности, что была минуту назад. Он сжал челюсть Чимина с такой силой, что кости захрустели, и рывком повернул его голову обратно, заставляя смотреть себе в глаза. — Ты. Не будешь. От меня. Отворачиваться, — повторил он по слогам, и каждое слово падало, как удар молота. — Чимин-ни, по твоей милости мы оказались в такой ужасной ситуации, в которой нам пришлось расстаться на три года. И ты думаешь, что можешь просто отвернуться от меня? Здесь? Сейчас?       Он отшвырнул подбородок Чимина и омега покачнулся верхней частью туловища, а Юнги уже доставал пистолет. Тот самый «Зиг Зауэр», из которого он несколькими минутами ранее разнёс тревожную кнопку.       Дуло всё ещё было тёплым, и Чимин почувствовал это, когда Юнги приставил его к его животу, прямо сквозь тонкую ткань рубашки.       Металл обжёг коожу остаточным теплом от выстрела, и это тепло было хуже любого холода, потому что оно напоминало: эта штука работает. Она уже стреляла сегодня. И никто не гарантирует, что не выстрелит снова.       Юнги медленно повёл дулом вверх от живота, по грудине, по выступающей ключице, и Чимин чувствовал, как металл скользит по его коже, оставляя невидимый, но ощутимый след, словно раскалённое клеймо. Дуло дошло до горла и замерло в ямочке между ключицами, там, где под тонкой кожей бился пульс.       — Малыш, — произнёс Мин, и его голос упал до интимного, почти ласкового шёпота, от которого у Чимина мурашки побежали по всему телу. — Ты ведь не будешь больше от меня отворачиваться, правда? Ты уже знаешь последствия. Или опыт тебя ничему не научил?       Он повёл дулом обратно вниз, а затем скользнуло ещё ниже, к поясу брюк, и омега словно перестал дышать. Он чувствовал, как металл упирается в его член, и от этого прикосновения его бросило в холодный пот. Он дёрнулся, а с его губ вырвался судорожный выдох.       — Ты никуда от меня не денешься, — продолжал Юнги, и его губы изогнулись в усмешке. — А будешь сопротивляться я трахну тебя дулом этого пистолета. И кто знает, — он чуть сильнее надавил дулом. — Выпущу я курок или нет.       Он смотрел Чимину прямо в глаза, произнося эти слова, и в его взгляде не было ни безумия, ни аффекта. Только холодная, трезвая, пугающая уверенность человека, который знает, что может сделать это. Может и сделает, если его вынудят. И от этой уверенности Чимину стало по-настоящему страшно, так страшно, как не было даже в тот день в подвале особняка, когда шестеро альф по очереди трахали его.       Потому что тогда Юнги не прикасался к нему, и, Пак знает, Юнги не позволил бы другим убить его. А сейчас…сейчас Юнги стоял к нему вплотную, его рука сжимала пистолет, а сам пистолет прижимался к его члену, дыхание Юнги обжигало кожу, а его тёмные глаза не отрывались от омеги ни на секунду.       — Ты понял меня? — спросил альфа всё тем же ласковым тоном. — Кивни, если понял.       Парень медленно кивнул, преодолевая сопротивление каждой мышцы.       У него не было выбора.       У него, чёрт возьми, никогда не было выбора.       — Вот и умница, — улыбнулся Мин нежной и тёплой улыбкой.       Он убрал пистолет на столешницу, специально не засовывая ей обратно в кобуру на брюках, чтобы Чимин видел его краем глаза, и снова потянул омегу на себя.       На этот раз Пак не сопротивлялся, стоял неподвижно, как кукла, которой он и был в глазах этого человека.       Юнги наклонился к его шее и начал жадно выцеловывать кожу, периодически покусывая и проходясь по укусам языком, а омега стоял, запрокинув голову и смотрел в потолок, тщетно пытаясь уйти в себя, в тот самый спасительный уголок, в темноту, было бы это только возможно, но у него ничего не получалось. Альфа не давал ему этого сделать, словно чувствовал сопротивление, но пока ничего не предпринимал.       Мин был везде. Его запах, его руки, его губы, его горячее дыхание заполонили всё пространство, и этой вездесущести некуда было деться.       И в какой-то момент Юнги внезапно остановился.       Его губы замерли на основании челюсти Чимина, и омега почувствовал, как тело старшего напряглось. Не от страсти.       — Скажи мне, мой любимый, — шепнул Юнги с явным ледяным тоном. — С кем ты был, пока меня не было?              Пак замер от этого вопроса, а сердце пропустило пару ударов.       — Кто тебя трахал? — продолжил альфа, отстранившись ровно настолько, чтобы смотреть Чимину в глаза. Его зрачки расширись, практически заполняя всю радужку, ноздри раздувались, как у хищника, который почуял чужого на своей территории. — Пока я был в Китае и сходил с ума без тебя. Кто прикасался к тебе? М? С кем ты виделся? Кто тебя целовал? Кто трогал и целовал эту шею? Кто трогал эту талию, и бёдра а? Скажи мне, милый. Скажи, он был лучше меня?       Чимин молчал. Его губы слегка дрогнули, но не издали не звука, потому что где-то на подсознательном уровне он прекрасно знал этот тон и это ужасное состояние ревности, равно как и знал, что любой его ответ, даже самый правильный, тот, который он так хочет услышать, может быть использован против него. Вопрос только в том, захочет ли он этого.       — Отвечай, — потребовал Юнги и его пальцы вновь сжались на подбородке Чимина, на этот раз ещё сильнее, практически до белых пятен перед глазами. — Я имею право знать, и хочу знать. Ты мой, и если кто-то прикасался к тебе, пока меня не было, я найду его. Ты знаешь, что найду, как бы хорошо ты его ни скрывал. И я убью его. Оочень медленно, так что лучше скажи мне сейчас, Чимин-ни. Скажи мне правду.       — Никого, — слабо выдавил Чимин, поднимая глаза на Юнги.       И это было правдой. За три года ни одного мужчины, ни одного прикосновения и ни одного поцелуя.       Блять, не потому что он хранит верность Юнги, нет, никакой верности этому монстру он не хранил, а потому что его тело просто не могло. Оно было сломано, выжжено изнутри.       — Никого, — повторил омега чуть тише, чувствуя, как к глазам подступают непрошенные слёзы. — У меня никого не было.       Альфа просто смотрел на него секунду, две три, и с каждой этой секундой его лицо менялось. Подозрительность уступала место глубокому, тёмному удовлетворению.       — Никого, — повторил Юнги, растягивая губы в нежной улыбке, на этот раз искренне счастливой. — Мой Чимин-ни, — его пальцы коснулись щеки омеги. — Мой верный, мой единственный. Тебя наверняка хотели забрать у меня многие, ты ведь такой красивый, малыш, но ты ждал меня.       Думать о верности Юнги было выше сил Чимина, от этого становилось лишь хуже каждый раз, потому что Мин был предан до безумия. Ему не были интересны другие омеги, его не интересовал никто, кроме Чимина.       Альфа прижался лбом ко лбу Чимина и блаженно закрыл глаза. Дыхание его участилось, стало рваным, словно после бега, а руки, всё ещё сжимавшие талию омегу дрожали от переполнявших эмоций, которые он не в силах был контролировать.       — Никакой член не удовлетворит тебя так, как мой, — прошептал он уверенным до тошноты голосом. — Ты знаешь это. Ты можешь меня ненавидеть, презирать, мечтать убежать, но твоё тело принадлежит мне, только мне. И никакой другой альфа не сможет тебя удовлетворить в полной мере, так, как это делаю я. Ты понял меня?       Чимин не ответил.       Он просто закрыл глаза и позволил Юнги делать то, что тот хотел, потому что сопротивление было бессмысленно, потому что он устал, потому что единственное право, которое у него осталось — право не отвечать на его вопросы, не давать Юнги удовлетворения услышать «да, я понял», не подтверждать его власть словами.       И Юнги, казалось, понял это. Понял ещё в самом начале. Он одобрительно усмехнулся и снова припал губами к нежной шее омеги.       — Ты упрямый, — прошептал он между чувственными поцелуями, от которых по коже пробегали противные мурашки. — Ты всегда был упрямым. Это одна из тех черт, за которые я тебя полюбил, мой сладкий.       Он резким движением подхватил Чимина под бёдра и усадил на кухонный стол.       Холодный гранит обжёг кожу даже сквозь ткань брюк, и омега непроизвольно дёрнулся, попытался отстраниться, но Юнги уже стоял между его раздвинутых ног, возвышаясь над ним, заслоняя собой весь свет, весь мир, всю реальность, которая сузилась до этой кухни, до этого стола, до этих рук, которые легли на его плечи и вдавили его в столешницу с такой силой, что лопатки упёрлись в холодный камень.       — Каждую ночь, — произнёс Юнги, глядя сверху вниз. — Каждый ёбаный день я лежал в своей пустой постели в Шанхае, дрочил на твои фотки и представлял, как снова войду в тебя. Как ты снова будешь стонать подо мной. Как снова будешь моим.       Его пальцы начали расстёгивать пуговицы на рубашке Чимина, не торопясь по одной, словно смакуя каждую секунду.       Он не срывал одежду, он раздевал его, как раздевают дорогой подарок, завернутый в драгоценную бумагу. Пуговица за пуговицей. Сантиметр за сантиметром обнажающейся кожи.       Чимин сидел неподвижно, вцепившись пальцами в край столешницы, и смотрел в сторону, на стену, на блок магнитных держателей с ножами, на пистолет, который всё ещё лежал в нескольких сантиметрах от его бедра.       — Посмотри на меня, — приказал Юнги.       Чимин не шелохнулся.       — Я сказал: посмотри на меня, — повторил Юнги, и его голос зазвенел сталью. Он снова схватил Чимина за подбородок и рывком повернул его голову к себе. — Ты будешь смотреть на меня, когда я тебя трахаю.       Юнги распахнул полы рубашки и провёл ладонями по обнажённой груди Чимина медленно, изучающе, чувствуя, как под его пальцами дрожат мышцы, как твердеют соски от прикосновения, как кожа покрывается мурашками. Он наклонился и провёл языком по ключице. Чимин закусил губу, подавляя стон.       — Не сдерживайся, — прошептал Юнги, и его дыхание обожгло влажную от слюны кожу. — Я хочу слышать тебя.       Он резко, одним движением вместе с бельём стянул с него брюки и отбросил их в сторону, и Чимин остался полностью обнажённым на холодном граните. Бледный, худой, с выступающими рёбрами и дрожащими бёдрами. Он чувствовал себя полностью, абсолютно беззащитным.       Юнги отступил на полшага и посмотрел на него всего, целиком, и в его взгляде было столько голода, столько неприкрытого, животного желания, что Чимину захотелось прикрыться. Но он не стал. Не потому, что не хотел. А потому, что знал, что это бесполезно. Это только раззадорит его.       Будет больнее. Будет хуже.       — Блять, — выдохнул Юнги, и это было сказано с таким искренним восхищением, что Пака передёрнуло. — Ты даже не представляешь, как ты выглядишь сейчас. Раскрытый. Голый. Мой. Ты стал только красивее, но тоньше. Я велю тебе нормально жрать, Чимин-ни. Ты меня понял?       Он расстёгивал собственные брюки не торопясь, с той же ленивой грацией, с которой делал всё, и освободил член. Тяжёлый, твёрдый, уже полностью возбуждённый, с влажной, поблёскивающей в холодном свете головкой.       Чимин сглотнул, глядя на него, и его собственное предательское тело отреагировало мгновенно: член дёрнулся, наливаясь кровью, в низу живота завязался тугой, горячий узел.       Юнги заметил это. Разумеется, заметил.       — Видишь? — произнёс он, и его губы изогнулись в усмешке. — Твоё тело меня помнит. Твоё тело меня хочет. Даже когда твой упрямый рот говорит «нет», твой член говорит «да». Ты хочешь меня, Чимин-ни.       Он не стал тратить время на долгую подготовку. Резко, грубо, одним движением он схватил Чимина за бёдра и рывком притянул к себе так, что ягодицы омеги оказались на самом краю столешницы, а ноги беспомощно разъехались в стороны.       Юнги опустился перед ним на колени прямо на холодный кухонный пол и прежде чем Чимин успел осознать, что происходит, горячий, влажный язык коснулся его сжимающейся дырочки, из которой уже во всю стекала смазка, равно как и член давая понять, какового его состояние, что его тело хочет, и плевать хотел внутренний омега, чего там его хозяин желает.       Младший вскрикнул. Не смог сдержаться. Его тело выгнулось дугой, пальцы заскребли по граниту, голова запрокинулась назад, и из горла вырвался не стон, не всхлип, а какой-то животный, отчаянный вскрик, полный стыда и непрошенного, отвратительного удовольствия.       Юнги держал его за бёдра мёртвой хваткой, не давая вырваться, и его язык работал медленно, тщательно, с садистской методичностью. Он вылизывал его, проникал внутрь, растягивал, дразнил, и от каждого движения Чимина трясло всё сильнее.       — Нет… нет, пожалуйста…пожалуйста, прекрати… — шептал он, но его тело говорило совершенно другое.       Его член стоял, как каменный, истекая смазкой на живот. Его бёдра сами подавались навстречу, насаживаясь на язык Юнги. Его стоны становились громче, отчаяннее, и он уже не мог их контролировать, они вырывались из горла сами, против его воли, против его ненависти, против всего, во что он верил.       Юнги оторвался от него на секунду только для того, чтобы приподнять его правое бедро, уложить на своё плечо, мягко поцеловать в коленку и прошептать:       — Вот так. Вот так, мой мальчик. Не сдерживайся. Я хочу слышать тебя. Я хочу, чтобы ты орал так громко, чтобы тебя услышали на улице. Пусть весь этот ёбаный город знает, кому ты принадлежишь.       И снова припал ртом к его телу.       Чимин плакал.       Слёзы текли по его щекам, смешивались с потом, капали на гранит, но он больше не пытался вырваться. Его пальцы, только что скребшие столешницу, теперь вцепились в волосы Юнги, но не отталкивая, нет, а притягивая ближе, глубже, и омега сам не понимал, как это произошло. Его тело жило своей жизнью. Его тело требовало, чтобы это не прекращалось. Его тело предавало его с каждым стоном, с каждым движением бёдер, с каждой каплей смазки, стекающей по дрожащему животу.       А затем Юнги остановился.       Резко поднялся с колен, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на Чимина сверху вниз: на его раскрасневшееся, заплаканное лицо, на его стоящий член, на его дрожащие, разведённые в стороны бёдра.       — Ты готов, — сказал он, и его голос был хриплым, срывающимся. — Я чувствую, как ты готов. Ты течёшь, Чимин-ни. Ты течёшь для меня.       Он приставил головку члена к горячей пульсирующей дырке, увлажнённую в его собственной слюне, и, не давая Чимину времени подготовиться, вошёл. Одним длинным, глубоким, неумолимым движением до самого основания, до упора, и Чимин закричал от полноты, которой он не ощущал уже слишком давно, от чувства, которое затопило его целиком. Это была смесь унижения и удовольствия, стыда и облегчения, ненависти и той самой, извращённой, невозможной потребности.       Юнги заполнил его собой до отказа, так глубоко, что Чимину казалось, будто он чувствует его в горле, в лёгких, в самой душе.       — Вот так, — выдохнул Юнги, на мгновение замирая и давая ему привыкнуть. — Вот так, блять. Чувствуешь? Чувствуешь, как я глубоко? Никто не входит в тебя так глубоко. Никто не знает твоё тело так, как я. Никто.       Он начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, размеренно, смакуя каждый толчок. Его бёдра вбивались в Чимина с ритмичностью метронома, его пальцы сжимали его бёдра, оставляя синяки, его глаза не отрывались от лица омеги ни на секунду.       Парень стонал уже не сдерживаясь, уже не пытаясь скрыть, и его стоны эхом разносились по пустой квартире, отражались от голых стен, возвращались обратно, наслаивались друг на друга, создавая жуткую, извращённую симфонию.       — Громче, — приказал Юнги, ускоряясь. — Громче, Чимин-ни. Я хочу, чтобы ты орал. Хочу, чтобы ты сорвал голос. Хочу, чтобы завтра ты не мог говорить и все знали, что это я трахнул тебя так, что ты лишился дара речи.       Он сменил угол и теперь каждый толчок приходился точно по простате, и Чимин сорвался. Его тело забилось в конвульсиях, его ноги сами обхватили талию Юнги, его ногти вцепились в его плечи, оставляя борозды на дорогой ткани пиджака. Даже в такой момент было видно, кому принадлежит вся ситуация, кто контролирует всё, кто в вершине цепи, а кто лишь ресурс.       Прикусывая нижнюю губу и затем сразу же отпуская её, зализывая языком, Юнги приспустился прямо к лицу омеги, начиная обдавать его губы жаром.       — Поцелуй меня, Чимин-ни, — произнёс он вдруг, и его голос прозвучал странно. — Поцелуй меня сам.       Что…       Поцеловать его?..       Самому? По собственной воле?       Это было невозможно. Это было за гранью. Это было хуже, чем всё, что Юнги делал с ним до этого, хуже, чем пальцы охранника, хуже, чем шесть альф в подвале, хуже, чем пистолет, приставленный к члену. Потому что это требовало от него не подчинения, а участия. Соучастия.       Признания, что он тоже этого хочет.       — Нет, — прошептал он одними губами, впиваясь пальцами в пиджак лишь крепче.       — Поцелуй меня, — повторил Юнги, и его бёдра замедлились, почти остановились. Он всё ещё был внутри, глубоко, до самого основания, но больше не двигался. — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня сам. Подари мне это в честь моего возвращения, милый.       Его голос был мягким, почти ласковым, и от этой мягкости Чимину хотелось выть, потому что так было всегда. Всегда кнут и пряник. Всегда боль и нежность в одном флаконе. Всегда насилие, приправленное любовью, от которой невозможно отличить одержимость.       — Чимин-ни, — прошептал старший и наклонился ещё ближе, так что их губы оказались в миллиметре друг от друга. Его дыхание обжигало. Его глаза были совсем рядом, такие огромные, тёмные. — Поцелуй меня. Пожалуйста.       Пожалуйста…? Что?       Блядство…       И Чимин поцеловал.       Сам. Добровольно. Переступив через себя, через свою ненависть, через три года попыток забыть.       Он приподнялся на локтях, преодолевая сопротивление каждой мышцы, каждого нерва, каждой клетки, которая кричала «нет», и прижался губами к губам Юнги. Это был неумелый, почти невинный поцелуй, простое касание губ, без языка, без страсти, но Юнги замер так, словно его ударило током.       А затем он застонал.       Глухо, низко, гортанно. Это был стон, полный такого облегчения, такой благодарности, такого всепоглощающего счастья, что Чимину стало страшно.       Потому что этот стон говорил больше любых слов.       Этот человек действительно любил его. Любил так, как считал правильным, самым правильным — извращённо, жестоко, собственнически, — но любил. И от этого осознания было хуже всего.       — Ещё, — выдохнул Юнги, отрываясь от его губ ровно на секунду. — Ещё, Чимин-ни. Целуй меня. Я хочу, чтобы ты целовал меня, пока я тебя трахаю.       Он снова начал двигаться, но на этот раз намного быстрее, резче, глубже, и Чимин, уже не сдерживаясь, обхватил его шею руками и притянул к себе для нового поцелуя. На этот раз для настоящего, глубокого, влажного, отчаянного. Их языки сплелись, их дыхание смешалось, их стоны слились в один общий, неразборчивый звук.       Юнги трахал его, вбивая в гранитную столешницу, и одновременно жадно, страстно целовал, словно пытался выпить всю душу через рот, а Чимин отвечал. Он больше не сдерживался. Он позволял себе стонать в голос, позволял себе царапать спину Юнги сквозь ткань пиджака, позволял себе подаваться бёдрами навстречу каждому толчку. Он сорвался окончательно и бесповоротно и теперь просто чувствовал. Не думал. Не анализировал. Не ненавидел. Просто чувствовал, как его тело берут, используют и трахают и как его разум, его душа, его проклятая, измученная душа наконец-то затыкается и просто плывёт по течению.       — Блять, какой же ты красивый, когда тебя трахают, — прошептал Юнги ему в губы. — Мой. Только мой. Никому не отдам. Никому. Ты слышишь? Ты — мой. Скажи это. Скажи: «я твой».       — Я… — начал Чимин и осёкся.       Слова застряли в горле. Он не мог. Не мог произнести это вслух. Не мог дать Юнги этого удовлетворения.       Но его тело давно сказало всё за него. Его член, зажатый между их животами, пульсировал и истекал смазкой. Его мышцы сжимались вокруг члена Юнги в такт толчкам. Его стоны становились громче, отчаяннее, ближе к финалу. Юнги резко вышел и Чимин всхлипнул от опустошения, а затем рывком перевернул его. Омега оказался лицом к столешнице, грудью на холодном граните, и старший вошёл сзади одним глубоким толчком, от которого омега вскрикнул и ударился лбом о столешницу.       Теперь он был полностью под контролем: Юнги держал его за бёдра, вбиваясь в него сзади, и каждое движение было резким, глубоким, безжалостным. Чимин чувствовал, как его тело раскачивается на столе, как грудь трётся о холодный камень, как пальцы Юнги сжимают его ягодицы, разводя их в стороны, чтобы войти ещё глубже.       — Скажи мне, — прошептал Юнги, наклоняясь к его уху и не прекращая двигаться. — Скажи мне, чей ты. Скажи: «Я твой, Юнги». Ты блять скажешь это.       Чимин зажмурился и отрицательно замотал головой.       Нет. Он не мог. Не мог дать ему этого.       — Скажи, — повторил Юнги и резко, грубо ударил его по ягодице так, что кожа загорелась огнём. — Скажи, Чимин-ни.       — Нет! — выкрикнул Чимин, и его голос сорвался.       Альфа замер всего на секунду, но эта секунда растянулась в вечность. Его бёдра остановились, пальцы, сжимавшие ягодицы Чимина, разжались, и в наступившей тишине было слышно только их общее тяжёлое, рваное дыхание.       — Нет? — переспросил он, и его голос прозвучал обманчиво мягко. Слишком мягко. Так мягко, что у Чимина кровь застыла в жилах быстрее, чем от любого крика. — Ты сказал «нет»?       Он медленно, очень медленно вышел из него, почти ласково, и Пак, оставшись пустым, дрожащим, распластанным на холодном граните, почувствовал, как его сердце проваливается куда-то в пятки.       Он снова не подумал прежде, чем ляпнуть.       Он знал этот тон. Знал эту интонацию. Она не предвещала ничего хорошего.       Юнги схватил его за волосы, запрокинул его голову и наклонился к самому уху.       — Ты сказал «нет», — прошептал он, обдавая покрасневшее ушко горячим дыханием. — После всего, что я для тебя сделал. Ты, блять, сказал мне «нет»?       — Юнги, я… — начал Чимин, но его голос сорвался, превратился в жалкий, сдавленный всхлип.       — Молчи, — оборвал его альфа. — Ты уже сказал достаточно.       Он отпустил его волосы и сделал шаг назад. Чимин остался лежать на столешнице и чувствовал, как по щекам снова текут слёзы.       Он не знал, что будет дальше. Не знал, что Юнги сделает с ним за это «нет». Ударит? Схватит за горло? Достанет пистолет? Все эти варианты пронеслись в его голове за долю секунды, и каждый был страшнее предыдущего.       Но Юнги не сделал ничего из этого. Вместо этого он развернул Чимина к себе лицом и заставил его сесть, затем взял его за подбородок, заставляя поднять голову, и посмотрел в глаза долгим внимательным взглядом.       — Ты забыл своё место, Чимин-ни, — произнёс он тихо. — Ты забыл, кто ты есть. Ты забыл, кому принадлежишь. Но ничего. Я напомню.       Он отпустил его подбородок, выпрямился и отошёл к журнальному столику. Взял бокал с виски, сделал глоток, затем ещё один. Его движения были спокойными, размеренными, почти медитативными.       — Слезь со стола, — приказал он, не оборачиваясь. — И встань на колени.       Чимин замер.       Встать на колени? Здесь? Сейчас? После всего, что уже было?       — Я сказал: слезь со стола и встань на колени, — повторил Юнги уже со сталью в голосе. — Ты меня слышал. Не заставляй повторять третий раз.       Омега медленно, очень медленно сполз со столешницы. Его ноги дрожали, коленки подкашивались, но он заставил себя опуститься на холодный кухонный пол.       Холодный паркет обжёг кожу, и омега вздрогнул, но не издал ни звука. Он встал на колени, опустил голову и стал просто ждать.       Юнги повернулся к нему. Сделал ещё глоток виски, поставил бокал на стол и подошёл ближе. Остановился прямо перед ним так близко, что Чимин чувствовал жар его тела и запах его возбуждения, смешанный с виски и табаком.       — Посмотри на меня, — приказал он.       Чимин поднял голову и их взгляды встретились. Тёмные, пустые глаза альфы и чёрные, полные слёз и страха глаза омеги.       — Ты сказал мне «нет», — произнёс Юнги. — Ты хоть понимаешь, что это значит? После всего этого. После того, как я ждал тебя. После того, как я простил тебе предательство. После того, как я пришёл к тебе с миром, ты сказал мне «нет». Ты отвернулся от моего поцелуя. Ты отказался сказать, что ты мой. Ты хоть понимаешь, как мне больно, Чимин-ни?       Парень смотрел на него и не мог поверить своим ушам.       Больно? Ему? Это он говорил о боли? После всего, что он сделал?       Но он ничего не сказал. Просто продолжал смотреть пустыми, заплаканными глазами, и ждал. А Юнги просто вздохнул, протянул руку и погладил Чимина медленно по щеке, почти нежно.       — Я не хочу причинять тебе боль, — прошептал он. — Я никогда не хотел. Всё, что я делал, я делал потому, что люблю тебя. Потому, что хочу, чтобы ты был моим. Но ты сопротивляешься. Ты всё ещё сопротивляешься. И это… огорчает меня.       Он убрал руку и отступил на шаг.       — Но я терпеливый. Я подожду. А пока, — он снова приблизился, взял Чимина за подбородок и наклонился к его лицу. — Ты поцелуешь меня. Сейчас. Сам. И скажешь, что ты мой. И тогда я, может быть, прощу тебя. И позволю тебе кончить. Ты понял?       Чимин смотрел на него. В его глазах стояли слёзы. В его груди боролись страх, ненависть, отчаяние и та самая извращённая, невозможная потребность. И он знал, что проиграет. Знал, что сдастся. Потому что не мог иначе. Потому что Юнги был прав, он был его. Всегда был. Всегда будет.       Он приподнялся на коленях, преодолевая сопротивление каждой мышцы, и прижался губами к губам Юнги. Их языки встретились, и омега позволил себе раствориться в этом моменте, в этом отвратительном, унизительном, желанном внутренним омегой моменте.       — Я твой, — прошептал он, отрываясь от его губ. — Я твой, Юнги. Доволен?       — Да, — ответил он, нежно улыбаясь. — Да, любимый. Теперь ты понял.       Он поднял Чимина с колен, подхватил под бёдра и снова усадил на стол. Затем вошёл в него одним глубоким, плавным движением, и Чимин застонал, запрокидывая голову назад, открывая перед взором альфы свою совсем беззащитную шею, уже покрытую всё более алеющими засосами и укусами.       — Вот так, — прошептал Юнги, начиная двигаться. — Вот так, мой хороший. Принимай меня. Всего. До конца.       Чимин захлёбывался стонами. Его тело дрожало, его член пульсировал, его разум кричал «нет», но что-то внутри него хотело, чтобы это продолжалось. Хотело, чтобы Юнги не останавливался.       Твою мать, хотелось кончить.       Так сильно хотелось кончить.       — Громче, — потребовал Юнги и шлёпнул его по другой ягодице, оставляя и на ней красный отпечаток своей ладони. — Скажи громче, чей ты.       — Я твой! — закричал Чимин, и его голос разнёсся по пустой квартире. — Я твой, Юнги! Твой! Доволен?!       Чимин уже не контролировал ничего. Он стонал, кричал, скулил, его пальцы скребли гранит, его бёдра сами подавались навстречу, его тело извивалось под Юнги, как в агонии. Он был полностью, абсолютно, чудовищно открыт не только физически, но и эмоционально. Каждая его стена рухнула. Каждая линия обороны была прорвана. И где-то там, на самом дне его души, в том самом месте, которое он считал выжженным, что-то вспыхнуло. Что-то тёмное. Что-то постыдное. Что-то, что он ненавидел в себе больше всего.       Юнги снова сменил позу — на этот раз он вышел, поднял Чимина со столешницы и, подхватив под бёдра, прижал спиной к стене.       Холодная стена вжалась в лопатки. Чимин обхватил его талию ногами, обвил руками за шею, просто чтобы не упасть, как сказал он себе, просто чтобы удержаться.       Альфа вошёл в него снова, и его движения стали хаотичными, рваными, первобытными. Он был близок, Чимин чувствовал это по тому, как его член пульсировал внутри, как его дыхание сбивалось, как его пальцы впивались в ягодицы омеги до боли, до синяков.       — Сейчас, — прошептал Юнги. — Сейчас, Чимин-ни. Вместе. Мы кончим вместе. Ты ведь хочешь этого?       Пак не ответил. Он просто закрыл глаза и позволил себе провалиться в темноту, в этот момент, который был больше, чем он сам. Его тело сжалось вокруг Юнги, его член тёрся о живот альфы, его стоны стали отчаяннее, и когда Юнги в последний раз вбился в него, так глубоко, до самого основания, до упора, Чимин сорвал голос окончательно.       — Юнги! — разбито и уязвлённо простонал он, и его голос прозвучал так, как не звучал никогда за все эти три года.       Это был не крик и не стон. На каждое из этого его голоса уже бы не хватило.       Это было его имя, произнесённое с такой страстью, с такой отчаянной, постыдной потребностью, что Чимин сам испугался.       Он не хотел этого говорить. Не хотел давать Юнги этого удовлетворения. Но его тело, его проклятое, сломанное, предательское тело, вырвало это имя из самой глубины его души, оттуда, где всё ещё тлел тот крошечный уголёк любви и обожания, который он три года пытался затушить.       А Юнги услышал. Замер на долю секунды. А затем кончил с низким, гортанным рыком, который прозвучал как заявление права собственности, и его сперма заполнила его омегу, горячая, пульсирующая, обильная.       Чимин кончил следом, и его оргазм был слепящей вспышкой удовольствия, смешанного с таким всепоглощающим стыдом, что ему захотелось умереть. Он вышёптывал имя Юнги снова и снова, пока его сперма выплёскивалась на живот альфы, на его рубашку, на пол, и каждое повторение этого имени было как удар хлыста.       Они замерли, тяжело дыша и прижимаясь друг к другу. Юнги всё ещё был внутри, не выходя, и его лоб прижимался ко лбу Чимина, и его дыхание, пахнущее виски, смешивалось с дыханием омеги.       Чимин не открывал глаз. Он боялся. Боялся увидеть выражение лица Юнги. Боялся увидеть своё собственное отражение в его глазах.       — Ты простнал моё имя, — прошептал Юнги, и его голос был полон такого удовлетворения, такой абсолютной, всепоглощающей победы, что Чимина передёрнуло. — Ты сам. Я не заставлял. Оно сорвалось с твоих губ. Ты знаешь, что это значит?       По его щекам текли слёзы. Он не отвечал.       — Это значит, что ты всё ещё мой, — продолжил Юнги, и его большой палец провёл по щеке Чимина, стирая слезу. — Вот здесь, — он коснулся его виска. — Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Но вот здесь, — он коснулся его груди, там, где бешено колотилось сердце. — Ты всё ещё любишь меня. И сегодня ты сам это доказал. Ты простонал моё имя. Ты кончил. Ты царапал мне спину. Твоё тело просило меня не останавливаться. Ты хочешь меня, Чимин-ни. Ты всегда меня хотел. И всегда будешь хотеть.       Он целомудренно поцеловал его в лоб и медленно, почти заботливо, вышел из его тела.       Чимин сполз по стене на пол. Его ноги не держали. Его тело дрожало. Его разум был пуст.       Он сел на холодном кухонном полу, обхватив себя руками, и смотрел в одну точку перед собой, на блок магнитных держателей с ножами, на пистолет, который всё ещё лежал на столешнице, на свои собственные брюки, скомканные в углу.       Юнги застегнул брюки, поправил рубашку, одёрнул пиджак, достал из кармана платок и вытер руки, затем подошёл к журнальному столику, поднял свой бокал с недопитым виски и сделал глоток.       — Завтра у нас совещание в десять, — произнёс он будничным тоном. — Не опаздывай, руководитель Пак.

***

      Чимин не смог бы точно сказать, когда именно все изменилось, когда именно грубая, жестокая сила, с которой Юнги ворвался в его новую квартиру, трансформировалась в нечто иное. Не в любовь. Не в нежность. И уж точно не в раскаяние. Но в некое подобие ритуала. Установленного порядка. Рутины, которая, как ни странно, оказалась более выносимой, чем постоянный страх перед неизвестностью.       Сначала Юнги появлялся когда хотел без предупреждения, без звонка, просто открывал дверь своим ключом-картой (которую он, разумеется, раздобыл в первый же день) и заполнял собой все пространство квартиры.       Чимин вздрагивал, замирал, готовился к очередному витку боли и унижения. Но неделя шла за неделей, и боль становилась всё более… контролируемой. Дозированной. Как будто Юнги, удовлетворив первый, самый острый голод, теперь смаковал процесс, а не просто пожирал добычу.       Он все еще брал то, что считал своим, но делал это иначе, с той самой холодной, методичной нежностью, от которой Чимина тошнило даже спустя месяцы.       — Тебе не обязательно каждый раз замирать, как кролик перед удавом, — сказал однажды Юнги, застегивая запонки после очередного визита. — Я же не делаю тебе больно. Уже не делаю.       Чимин, лежавший на смятых простынях и глядевший в потолок, не ответил. Он думал о том, что физическая боль это не самое страшное. Самое страшное это когда ты привыкаешь. Когда отсутствие боли начинает казаться нормой. Когда ты ловишь себя на том, что больше не ждешь спасения.       К концу первого года после возвращения Юнги их «отношения», если это слово вообще применимо к тому, что между ними происходило, приобрели странную, извращенную стабильность.       По негласному договору, который никто не обсуждал, но оба соблюдали с педантичной точностью, Юнги не трогал Чимина на работе. Никаких вызовов в кабинет, никаких «задержись после совещания», никаких многозначительных взглядов через стол переговоров.       В офисе LILOUS HOLDINGS они были генеральным директором и руководителем отдела стратегического планирования, блестящим, неуловимо напряженным тандемом, который приводил компанию к новым высотам. Их взаимодействие было холодным, деловым, почти стерильным, и только самые наблюдательные могли заметить, как пальцы Чимина едва заметно дрожат, когда Юнги обращается к нему на совещаниях.       Взамен Чимин приезжал в его особняк раз в неделю, по пятницам. Без вызова. Без напоминания. Без угроз. Просто садился в свой автомобиль после работы и ехал через весь Сеул в тот самый особняк за высоким забором, где когда-то случилось непоправимое, и где когда-то всё начиналось.       Ирония заключалась в том, что именно эта добровольность была последним, что осталось у него от чувства собственного достоинства. Он приезжал сам, не потому, что Юнги заставлял, а потому, что так было проще. Проще, чем снова пережить вторжение в свою квартиру. Проще, чем гадать, когда и где монстр появится в следующий раз. Проще, чем бояться.       — Ты сегодня рано, — сказал Юнги, когда Чимин впервые переступил порог особняка без предварительного звонка.       Он стоял в дверях гостиной, одетый в домашнее и в его руке, как всегда, был бокал с виски. Вид у него был почти удивлённый, насколько вообще может быть удивленным лицо человека, который привык все контролировать.       — Пробок не было, — сухо ответил Чимин, снимая пальто и вешая его на вешалку у двери.       Юнги промолчал, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.       Они не говорили о чувствах. Никогда. Это было табу, нерушимое, как стены особняка.       Юнги не спрашивал, любит ли его Чимин. Чимин не говорил, что ненавидит его. Они просто существовали в одном пространстве несколько часов в неделю, и этого хватало, чтобы поддерживать то хрупкое, противоестественное равновесие, которое установилось между ними.       Секс стал ритуалом. Без боли, но и без удовольствия, по крайней мере для Чимина. Его тело, предательское, сломанное, дрессированное тело, реагировало на прикосновения Юнги, но разум оставался где-то далеко. Где-то в другом месте, в другом времени.       — Я люблю тебя, — однажды всё-таки прошептал альфа, замедляясь в своих движениях и абсолютно спокойно смотря на Чимина, распластанного на его кровати. Волосы красиво были спущены на подушку, тело подрагивало от подступающей волны оргазма, а голова, казалось, не соображает вообще ничего.       Чимин замер всего на долю секунды и что-то едва заметно мелькнуло в его пустых глазах. Что-то, похожее на боль. Или на память. Или на призрак того человека, которым он когда-то был, но он ничего не ответил. Только прикрыл глаза и позволил Юнги продолжать.       А на тумбочке, в нескольких сантиметрах от их сплетённых тел, лежал пистолет.       И дверь в спальню была приоткрыта.       И в коридоре, за этой дверью, уже стоял человек в чёрной водолазке, сжимая в руке такой же пистолет, и слушал. И ждал.       Но они об этом ещё не знали.