БЛАЙД

      «Пожалуйста, не говори мне, что разлюбил меня»

𝄞 Slander, Dylan Matthew — Love is gone (acoustic) 𝄞

      Боль пришла ещё до того, как он открыл глаза. Она пульсировала где-то внутри черепа, отдавалась в висках тяжёлым гулом, а затем растекалась по длине позвоночника.       Так болит голова после контузии. Юнги прекрасно знал это чувство, но не мог вспомнить, откуда. Он вообще мало, что помнил и понимал сейчас.       Он попытался поднять руку, чтобы коснуться затылка, нащупать источник этой тупой боли, но тело его не слушалось. Рука не двигалась, пальцы онемели.       Он попытался пошевелить ногой. Безуспешно. То же самое. Та же пустота, то же сопротивление.       Он приоткрыл глаза и яркий белый свет резко ударил в них, и он зажмурился, а затем проморгался, пытаясь сфокусироваться.       — Чимин~ни? — прохрипел он едва слышно глухим голосом. — Родной, закрой шторы, глаза жжёт.       — Он тебя не услышит, — раздался голос откуда-то слева. Такой спокойный и ровный, почти скучающий, словно его обладатель просто комментировал погоду.       Резко проснувшись, Юнги раскрыл широко свои глаза, и одновременно с этим осознал нечто ужасное и неизбежное: он не у себя дома, он сидит на каком-то деревянном стуле, Чимина рядом нет, а руки и ноги его связаны грубой пеньковой верёвкой. Она впивалась в кожу туго, до онемения конечностей, и натянута была профессионально. Узлы не поддавались, витки не ослаблялись. Каждая попытка как-то сдвинуться с места только глубже врезало волокна в кожу.       Альфа дёрнулся и верёвка тут же обожгла запястья огнём, и он почувствовал, как по пальца стекает что-то тёплое и влажное.       Кровь.       Где он вообще, чёрт возьми? Что происходит? Как он здесь оказался?       Он ничего не помнит. Память была рваной и лишь жалкими обрывками, что было до этого пробуждения. Короткие фрагменты: кровать в его доме, запах пота и секса, Чимин под ним такой раскрытый, дрожащий, выстанывающий его имя. Да, он помнил это, помнил, как они трахались до сорванных голосов, помнил, шепнул ему на ухо «я люблю тебя», помнил, как Чимин в последний раз простонал «Юнги» и прижал его своими ножками ближе к себе, и это блять было самым лучшим ощущением во всей его поганой жизни.       А потом темнота, провал.       Юнги повернул свою голову на источник шума и увидел Сокджина.       Председатель стоял у стены, прислонившись плечом к холодному бетону. Одет он был не в свой обычный кашемированный свитер и свободные брюки, в которых он сидел у камина в своём кабинете, а в чёрную водолазку и чёрные джинсы.       Его лицо было другим. Совершенно другим.       Юнги знал Джина много лет — знал его насмешливый прищур, его ленивую полуулыбку, его манеру смотреть на людей с добродушным, но ощутимым превосходством.       Ничего из этого не было. Лицо председателя напоминало маску, в которой не отражался ни гнев, ни торжество, ни жалость — только холод, и странная пугающая решимость, которая сквозила в каждой линии его неподвижного черепа.       — Джин, — произнёс Мин хриплым голосом. — Что это за хуйня? Где я? Что происходит?       Тот ничего не ответил. Он медленно отошёл от стены и приблизился к стулу, на котором был привязан Юнги, останавливаясь лишь в нескольких шагах.       — Что ты помнишь? — спросил Ким, смотря на него сверху вниз долгим и внимательным взглядом. С тем самым выражением лица, с которым смотрят на лабораторное животное перед началом эксперимента.       — Что? — нахмурившись переспросил Юнги.       — Что. Ты. Помнишь, — повторил Сокджин, растягивая каждое слово. — Из последних событий, что ты помнишь последним?       Альфа замер. Этот вопрос ударил его сильнее, чем он ожидал.       Что он помнил? Он помнил Чимина. Его расширенные, полные слёз и ненависти глаза. Его припухшие от поцелуев искусанные губы, шепчущие «Юнги» снова и снова. Его такое знакомое, такое родное тело. Он помнил, как трахал его и как Чимин выгибался под ним, и как ногти омеги царапали его спину своими короткими ноготками. Помнил как…       Ничего. Ничего больше.       Дальше темнота, провал, и вот это — бетонные стены, верёвки на конечностях и Сокджин, смотрящий на него этим ранее неизведанным выражением лица.       — Чимин… — произнёс Юнги медленно, словно подбирая и взвешивая каждое своё слово. — Мы были вместе…а потом я проснулся здесь. Что произошло? Где я? А с ним всё в порядке?       Председатель долго молчал. Так долго, что Юнги начал считать секунды, и с каждой секундой страх в его груди рос, заполнял собой всё пространство, вытесняя остатки самообладания.       — Отвечай блять! — рявкнул он, рванувшись на стуле. Верёвки впились в его запястья и кровь закапала на бетонный пол, но мужчина не чувствовал ни капли боли. — Что происходит?       — Ты действительно не помнишь, — холодно произнёс Сокджин. — Интересно. Я предполагал такой вариант. Сильный удар по голове часто вызывает ретроградную амнезию. Последние минуты перед травмой стираются, организм защищает себя от воспоминания, которые могут его разрушить.       Он достал из своего кармана маленький чёрный пульт с одной лишь маленькой сенсорной панелью, которая тут же загорелась красным, стоило дотронуться до неё пальцем.       — Ты хочешь знать где Чимин? Хорошо.       И нажал на кнопку.       Проектор позади тихо зажужжал, и экран перед ним мигнул белой вспышкой, от которой Юнги резко зажмурился, а затем разлепил снова глаза, устремляя внимание на пока что белый экран.       Он снова мигнул, белый свет сменился серой рябью, как старый телевизор, поймавший мёртвый канал.       А затем…       Юнги узнал это место сразу. Он узнал бы его из тысячи, из миллиона, потому что он сам его построил, он сам выбирал бетон вместе с отцом, он сам спроектировал звукоизоляцию, сам приказал вбить в потолок крюк.       Его подвал.       Его особняк.       И в центре экрана.       Чимин.       Связанный, подвешенный за руки к этому самому крюку, голый. Его тело бледное, худое, с выпирающими рёбрами, оно дрожало под тусклым светом лампы, его глаза были расширены от ужаса, губы тряслись, и он что-то шептал. Совсем тихо, едва слышно, но камера, каким-то образом, снимала всё происходящее настолько близко, что записалось каждое слово с поразительной чёткостью.       «Юнги, не надо… Пожалуйста, прекрати это… Юнги!»       Он помнил этот день.       Помнил причину.       Чимин пошёл к Сокджину. Чимин попытался убрать его. Чимин предал его. И Юнги хотел наказать его. Хотел, чтобы он понял. Хотел, чтобы он запомнил этот день навсегда.       Но он не помнил, чтобы это выглядело так.       Он не помнил этого крика.       На записи Чимин кричал так пронзительно и так отчаянно, на грани человеческих возможностей, что этот крик проник в Юнги сквозь уши, сквозь кожу, сквозь кости черепа, прямиком в мозг.       Первый альфа вошёл в него, и Чимин забился в верёвках, как пойманная птица и его крик перешёл в сиплое, животное скуление, которое было хуже крика. Хуже всего.       — Выключи, — прохрипел Юнги.       Сокджин не пошевелился.       Запись началась заново       На экране камера медленно наехала на лицо омеги. Его огромные полные слёз глаза смотрели куда-то за пределы кадра, туда, где он стоял он.       Юнги.       Альфа на записи, он сам, Мин Юнги, в чёрной водолазке и в чёрных брюках, со скрещёнными на груди руками смотрел на подвешенного Чимина спокойным, почти скучающим лицом, словно наблюдал за лабораторным экспериментом.       «Начинайте» — сказал Юнги на записи, и шестеро альф шагнули к омеге.       — Выключи это нахуй! — заорал Мин, рванувшись на стуле с такой силой, что верёвки затрещали. Металлические ножки стула лязгнули о бетонный пол, кровь из запястий закапала быстрее, но он не чувствовал, его глаза были прикованы к экрану.       К телу Чимина, к его лицу, к его губам, которые шептали одно и то же.       «Юнги, пожалуйста… Юнги…останови их…пожалуйста…»       — Узнаёшь этот момент? — спросил Джин тем же ровным голосом. Он стоял в стороне от экрана, но достаточно близко, чтобы Юнги видел его лицо, подсвеченное мертвенным белым светом. — Это твой подвал, твой приказ, твои люди. Твой Чимин.       — Я знаю, что это! — прорычал Юнги. — Я помню этот день! Каждый грёбаный день помню! Думаешь, я не помню, что сделал?! Думаешь, я забыл?!       Он помнил. Помнил всё прекрасно.       Помнил всю свою злость, такую холодную, всепоглощающую, парализующую. Помнил, как стоял у стены и смотрел. Помнил, как повторял про себя одно и то же: «он заслужил. Он предал меня. Он должен понять».       Но он не помнил этого крика. Не помнил этого взгляда. Взгляда Чимина, полного такой боли, такой мольбы, такого искреннего непонимания, что у Юнги перехватило дыхание.       Когда он стоял там, в подвале, он не видел лица Чимина. Он видел только предательство, угрозу, проблему, которую срочно нужно было решить.       А теперь он видел всё.       И это всё разрывало его на части.       — Зачем ты мне это показываешь?! — заорал он громче. — Зачем?! Где Чимин?! Отвечай, сука!       Сокджин нажал ещё одну кнопку на пульте и экран погас.       В наступившей тишине было слышно лишь тяжёлое дыхание Юнги, и тихий методичный звук падающих на бетонный пол капель крови.       Председатель нажал кнопку ещё раз и на экране появилась фотография.       Статичное изображение, но Юнги почувствовал его как удар под дых, от которого из лёгких вышибло весь воздух, а перед глазами поплыли чёрные круги.       Чимин.       Он лежал на кровати. На его кровати. На их кровати, где они…занимались любовью несколько часов назад.       Юнги узнал эти простыни, узнал изголовье, узнал прикроватную тумбочку с недопитой бутылкой виски.       Тело омеги было обнажено, всё осталось таким же, когда Юнги оставил его, когда…когда что?       На шее и груди алели свежие засосы, на бёдрах проступали синяки от его пальцев. Глаза парня на фотографии были закрыты, а губы, которые всего несколько часов назад шептали «Юнги», были чуть приоткрыты, словно он собирался что-то сказать, но не успел.       А в самом точном центре виска справа зияло аккуратное чёрное отверстие.       Входное пулевое ранение.       Маленькое, почти незаметное, словно точка в конце предложения.       Вокруг него кожа была обожжена пороховыми газами. Значит, стреляли в упор. Значит, дуло было приставлено прямо к голове.       Кровь растеклась по подушке и застыла причудливым узором вокруг его головы, словно кровавый нимб.       Альфа перестал дышать.       Он смотрел на фотографию и не мог отвести взгляда…испуганных глаз. Не мог моргнуть, не мог пошевелиться. Всё его тело застыло в ступоре, в который впадает человек, когда сталкивается с чем-то, что его мозг не в состоянии обработать, с чем-то невозможным, с чем-то, чего не может быть.       — Ну как тебе твоя работа? Ювелирно? — отчеканил Сокджин.       — Неет, — просмеялся Юнги, махая головой из стороны в сторону. — Это неправда, я бы никогда не…       — Ты бы никогда? — перебил его председатель. — Ты, Мин Юнги, человек, который связал его и подвесил под потолком, пока шестеро мужиков насиловали его, и ты мне сейчас говоришь, что ты бы никогда?       — Это другое! — крикнул Мин. — Я бы никогда не убил его! Никогда! Он.Он был…был всем! Ты не понимаешь, ты не можешь этого понять!       — Тогда скажи мне, кто это сделал? — продолжил Джин совершенно спокойно. — Кто, кроме тебя, был ещё в этой комнате? Кто, кроме тебя, знал код от твоей спальни? Кто, кроме тебя, мог выстрелить из твоего же пистолета, который ты всегда носишь с собой и который сейчас валяется в луже его крови?       Юнги открыл свой рот, чтобы ответить, но практически сразу же закрыл.       Пистолет.       Он помнил пистолет. Он достал его, когда они были в спальне.       Чимин снова сказал ему что-то, что его разозлило, и Юнги достал пистолет и…и что? Что было дальше? Он не помнил. Не помнил, в его памяти была чёрная дыра, и всё, что он знал, это то, что он сейчас проснулся привязанным к стулу, а Чимин-ни…       — Я не помню, — прошептал растерянно альфа. — Я не помню, как стрелял.       — Это тебя не оправдывает. Ты ударился головой, когда падал, у тебя провал в памяти. Последние минуты перед травмой стёрлись, так работает мозг. Но факт остаётся фактом: руководитель Пак мёртв. Он лежит в твоей спальне с простреленной головой, и это твоих рук дело. Твоего члена. Твоего пистолета. Твоей одержимости. Твоей любви.       — Я… — начал Юнги, и слова застряли у него в горле.       Он посмотрел на свои руки, привязанные к стулу, окровавленные, дрожащие.       Это были его руки. Те самые руки, которые касались Чимина сначала с нежностью, потом с болью, потом снова с нежностью. Те самые руки, которые держали пистолет. Те самые руки, которые…       Он мог.       Он прекрасно знал, что мог это сделать. Знал, что его одержимость, та самая тёмная, извращённая, всепоглощающая одержимость, которую он называл любовью, способна на что угодно. Он знал, что в припадке ревности, в припадке страха, в этом проклятом, невыносимом страхе потерять Чимина снова он мог выстрелить.       Мог решить: «Если не мне, то никому».       Мог нажать на курок, глядя в эти чёрные, расширенные глаза, и даже не заметить, как это произошло.       — Я убил его, — произнёс он, и его голос прозвучал так глухо, так незнакомо, словно говорил не он, а кто-то другой. Кто-то, кого он не знал. Кто-то, кого он сам боялся. — Я убил его. Я… своими руками…       Его плечи задрожали. Он думал, что знает боль. Он пережил смерть отца, точнее, то, что он считал смертью отца, пока правда о ноже в горле от собственной матери не всплыла годы спустя. Он пережил предательство матери. Он пережил три года ссылки в Китае без единого прикосновения к Чимину. Он думал, что всё это боль.       Он ошибался.       Настоящая боль была здесь, в этой комнате, на этом стуле, перед этим экраном. Это была не та боль, что можно перетерпеть, стиснув зубы. Это была боль, которая не заканчивалась. Которая не имела границ. Которая заполняла собой каждую клетку, каждую мысль, каждый вздох. Боль от осознания, что единственный человек, которого он любил, по-настоящему, извращённо, уничтожающе, но любил, мёртв.       И убил его не кто-то другой, а он сам.       — Да, — произнёс Сокджин, и его голос прозвучал как приговор. — Ты убил его. Ты нарушил наш договор. Ты поклялся мне, помнишь? В моём кабинете, у камина. Ты сказал: «Я принимаю условие. Я не убью его». И ты убил. Ты убил единственного человека, которого любил. Ты убил его в своей постели, сразу после того, как трахнул. Он умер с твоим именем на губах и с твоей спермой внутри. Романтично, не правда ли?       Юнги не ответил. Он больше не мог говорить. Его горло сжалось, его глаза застилала пелена, и он не видел ничего, только экран, только фотографию, только мёртвого Чимина, который смотрел на него из-под закрытых век.       Сокджин убрал пульт в карман и сделал шаг назад.       — Это твоё наказание, — произнёс он. — Не смерть. Смерть была бы слишком лёгкой. Ты не заслужил быстрой смерти, — он кивнул на экран. — Ты пробудешь здесь сутки. Двадцать четыре часа. Без еды. Без воды. Без сна. Ты будешь смотреть то видео, где Чимин кричит и умоляет тебя прекратить снова и снова. Двадцать четыре часа. Ты будешь видеть его живым и знать, что сам убил его. Ты будешь слышать его голос и знать, что он больше никогда не заговорит. Ты будешь помнить, как он простонал твоё имя сегодня ночью, перед тем как ты выстрелил.       Он помолчал, глядя на Юнги, на его дрожащие плечи, на его опущенную голову, на его пальцы, с которых капала кровь, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то, чего Юнги не увидел. Не заметил. Он был слишком раздавлен, чтобы замечать.       — И ты никогда, — закончил Сокджин тихо. — Никогда не то, что больше к нему не прикоснёшься, ты даже не увидишь его больше. Живым.       Он развернулся и пошёл к двери. Его шаги гулким эхом разносились по бетонному полу.       — Сокджин! — заорал Юнги ему вслед, и его голос сорвался на крик. — Сокджин, вернись! Я убью тебя! Я выберусь отсюда, и я убью тебя! Ты слышишь?! Я…       Он осёкся.       Экран снова ожил. Видео началось сначала. Тот же подвал, тот же крюк, тот же связанный Чимин.       «Юнги, не надо… Пожалуйста, прекрати это… Юнги!»…       …и этот голос, этот проклятый, любимый, единственный голос ударил его, как пуля.       Сокджин остановился у двери, положил руку на холодный металл и замер.       — Ты знаешь, что самое страшное, Юнги? — произнёс он, не оборачиваясь. — Он любил тебя. Несмотря ни на что. После всего, что ты с ним сделал, после того подвала, после офиса, после кухни, после всего этого он всё ещё любил тебя. Я видел это в его глазах каждый раз, когда он смотрел на тебя. Он ненавидел тебя и любил. Хотел убежать и оставался. Мечтал о свободе и приходил в твой особняк каждую пятницу. Ты сломал его. Уничтожил. Но он всё равно тебя любил. И ты убил его.       Он толкнул дверь. Тяжёлый металл поддался с глухим скрежетом.       — Двадцать четыре часа, — повторил он. — Считай.       И вышел.       Дверь захлопнулась с металлическим лязгом. Засов закрылся и Юнги остался один.

***

      Тишина.       Такая глубокая, такая плотная, что её можно было потрогать. Её нарушал только звук с экрана, голос Чимина, его крик, его мольбы, его рыдания. И под ними тихий, методичный звук падающих на бетон капель крови.       Юнги сидел, привязанный к стулу, и смотрел на экран.       Он больше не кричал. Не рвал верёвки. Не пытался выбраться. Он просто смотрел и слушал.       «Юнги, не надо… Пожалуйста, прекрати это… Юнги!» — Чимин-ни, — прошептал он.       На экране первый альфа вошёл в Чимина, и тот закричал.       Юнги закрыл глаза, но звук никуда не делся. Он проникал под веки, под кожу, в самую душу. Он будет звучать здесь ещё двадцать три часа пятьдесят семь минут.       Альфа открыл глаза и посмотрел на свои привязанные, окровавленные, беспомощные руки, а затем посмотрел на экран, на лицо Чимина, искажённое болью.       И заплакал.       Впервые за много лет заплакал. Слёзы текли по его щекам, смешивались с кровью, капали на бетонный пол. Он не вытирал их. Не мог. Его руки были связаны. Его душа была связана. Вся его жизнь была связана и вот, наконец, верёвки затянулись так туго, что разорвали то единственное, что ещё держалось.       Он вспоминал. Не тот день в подвале, нет, его он помнил слишком хорошо. Он вспоминал другое.       Университетский коридор. Палящее сентябрьское солнце за окнами. Парень с пепельными волосами и блокнотом на коленях. Чимин остановился недалеко от него такой юный, такой красивый, такой полный надежд, и потерялся. Его голос дрожал, когда он отвечал на вопросы. Его щёки порозовели от смущения. А Юнги тогда думал: «Вот он. Вот тот, кого я никогда не отпущу». И он не отпустил. Он держал его так крепко, что раздавил.       — Прости меня, — прошептал он. — Чимин-ни… прости меня…       На экране Чимин кричал.       В комнате не было никого, кто мог бы ответить.       Лучше бы он тогда не помогал ему, не подсказывал дорогу. Лучше бы он просто не пришёл.

***

      Сокджин закрыл дверь и прижался спиной к холодному металлу. Он стоял так минуту, две, три, слушая, как из-за двери доносится голос Чимина. Записанный. Умоляющий. Полный слёз. И под ним низкий, утробный рык Юнги, который рвал верёвки и захлёбывался собственным криком.       Он закрыл глаза.       — Прости меня, Чимин, — прошептал он, и его голос впервые за долгое время дрогнул. — Прости, что ради этого пришлось убить тебя.              Он помолчал, прижавшись лбом к холодному металлу, а потом толкнул другую дверь до конца и вышел в узкий бетонный коридор, ведущий к лестнице.       Дверь за ним закрылась с глухим металлическим лязгом. Засов задвинулся автоматически. Из-за двери не доносилось ни звука, звукоизоляция работала идеально. Но Сокджин знал, что там, внутри, прямо сейчас Мин Юнги смотрит на экран и слышит голос человека, которого убил. Вернее, думает, что убил.       Он не поехал домой. Домой в пустую квартиру, где его никто не ждал, ему было нельзя. Там, в тишине, в одиночестве, мысли набросились бы на него с удвоенной силой. Ему нужно было место, где он мог бы занять себя чем-то. Чем-то, что требовало бы его полного внимания. И единственным таким местом был его кабинет.       Он поднялся по лестнице, вышел через технический подвал в гараж, сел в машину и поехал обратно в LILOUS HOLDINGS. Ночной Сеул проплывал за окнами. Город, которому не было дела до того, что одним хорошим человеком стало меньше. Город, который продолжал жить, дышать, шуметь, как ни в чём не бывало.       Офис встретил его тишиной. В такое время здесь никого не было, только охрана на первом этаже, которая пропустила его без вопросов (кто бы осмелился остановить председателя?), да дежурные лампы, горевшие в пустых коридорах.       Он поднялся на лифте на пятьдесят пятый этаж, прошёл через приёмную, открыл дверь в свой кабинет и вошёл.       В камине ещё тлели угли, видимо, уборщики не стали их тушить.       Сокджин снял пиджак, бросил его на кресло, подошёл к камину и несколько минут просто стоял, глядя на угасающие угли. Затем повернулся к своему столу.       На столе царил идеальный порядок: бумаги сложены стопками, ручки в подставке, ноутбук закрыт. Всё на своих местах. Всё так, как он любил.       Он обошёл стол, сел в своё кресло и выдвинул верхний ящик. Там, среди прочих канцелярских принадлежностей, лежал блокнот в кожаном переплёт, который он использовал для личных записей, и старая фотография Чимина. Он достал и то, и другое.       Фотографию он поставил на стол, прислонив к подставке для ручек.       Омега смотрел на него с этого снимка, такой молодой, улыбающийся, с папкой документов в руках, и Джин на мгновение замер, встретившись с ним взглядом.       Этот снимок был сделан в первый год работы Чимина в компании. Он тогда ещё не был руководителем отдела, был просто младшим аналитиком, только-только выпустившимся из университета.       Он улыбался. Искренне. Светло. Как человек, у которого всё впереди.       Альфа отвёл взгляд. Открыл блокнот, вырвал из него чистый лист и взял ручку.       Первые несколько минут он просто сидел, глядя на белую бумагу и не зная, с чего начать. Слова, которые теснились в его груди все последние часы, вдруг куда-то исчезли. Осталась только пустота. И тишина. И тяжёлое, давящее чувство вины, которое никуда не уходило.       А затем он начал писать.       «Чимин,       Я не знаю, зачем пишу это. Ты никогда не прочитаешь. Ты никогда не узнаешь. Ты уже никого никогда не узнаешь, потому что тебя больше нет. И в этом моя вина. Только моя. Не Юнги, как он теперь будет думать до конца своих дней. Не случая. Не судьбы. Моя.       Я убил тебя сегодня ночью. Я пришёл в его особняк, когда вы были вместе. Ты не видел меня, ты был занят им. Ты всегда был занят им. Даже когда он ломал тебя, уничтожал, выжигал дотла, ты всё равно смотрел на него так, словно он был смыслом твоей жизни. Может быть, так и было. Может быть, любовь, которую ты к нему испытывал, была сильнее всего, что он с тобой делал. Я не знаю. Я никогда не понимал этого. Я никогда не понимал тебя.       Но я знаю одно: ты не заслужил того, что с тобой случилось. Ты не заслужил того, что он делал с тобой все эти годы. И ты не заслужил того, что я сделал сегодня.       Я сказал тебе тогда, в этом самом кабинете, что защищу тебя. Что дам тебе три года передышки. Я сдержал слово лишь на какое-то время. А потом он вернулся и поставил мне ультиматум, от которого я не мог отказаться. Долг моей семьи перед его семьёй — ты ведь не знал об этом, правда? — оказался сильнее моих обещаний.       Я продал тебя, Чимин. Продал, как продают товар на рынке. Обменял твою безопасность на финансовую свободу своей семьи. И сделал вид, что это нормально. Что это просто бизнес.       Но сегодня я понял, что это не так. Сегодня я понял, что бизнес не может оправдать убийство. И я сделал то, что сделал. Я убил тебя, чтобы наказать его. Я отнял у тебя жизнь, которую ты только-только начал возвращать, чтобы заставить его страдать. Я использовал тебя, твоё тело, твою смерть, твою память, как инструмент. Как оружие. Как последний, самый жестокий удар.       Я чудовище, Чимин. Не лучше, чем он. Может быть, даже хуже. Потому что он хотя бы никогда не притворялся тем, кем не является. А я притворялся твоим защитником. Твоим союзником. Твоим другом. И всё это время я просто ждал момента, когда смогу использовать тебя в своей игре.       Прости меня. Я знаю, что эти слова ничего не значат. Я знаю, что ты не можешь их услышать. Но я должен был сказать их хотя бы бумаге, хотя бы этому пустому кабинету, хотя бы самому себе.       Ты был лучшим из нас. Ты заслуживал лучшего. А получил только боль, предательство и смерть. От тех, кому доверял. От тех, кто должен был тебя защищать.       Я не знаю, есть ли что-то после смерти. Я никогда не верил в это. Но если есть, я надеюсь, ты сейчас там, где тебе спокойно. Где нет ни Юнги, ни меня, ни этой проклятой компании.       Где ты наконец-то свободен.       Прощай, Чимин.       И прости меня. Если сможешь.»