Delirium

Офис, принадлежащий семье Пак. Вечер. Ким Сону задерживается допоздна. Это его привычка, почти ритуал: когда все расходятся, когда стихают телефоны и перестаёт гудеть офисная техника, он наконец может сосредоточиться. Цифры ложатся ровнее, отчёты обретают смысл, и никто не дышит над ухом. Сегодня ему нужно закончить квартальный баланс. Завтра с утра — сдача директору, а директор, старик Ли, помешан на деталях. Одна несостыковка в таблице — и он будет перепроверять всё вручную. Сону вздыхает, отодвигает клавиатуру и идёт на кухню за кофе. В коридоре темно. Только аварийные лампы горят тусклым зелёным. Сону не боится темноты — он вообще мало чего боится, прожив тридцать лет с характером, который все называют «сладким», но который на самом деле просто не любит конфликты. Он идёт, думая о своём, и не замечает фигуру, выходящую из-за угла. Столкновение выходит глупым. Кофе летит на пол, чашка разбивается, а сам Сону впечатывается носом в чью-то грудь. Твёрдую. Очень твёрдую. — Чёрт, — выдыхает он и поднимает голову. Перед ним стоит альфа. Высокий — Сону достаёт ему едва до плеча. Статный, с широкими плечами и узкой талией. Тёмные волосы падают на лоб, но не скрывают глаз — глубоких, тёмных, с какой-то хищной поволокой. На вид ему лет двадцать пять, может, меньше, но держится он как человек, который привык, что мир прогибается под него. Сону узнаёт его. Новенький из службы безопасности. Японец. Нишимура Рики — имя, которое уже неделю гудит по офису с разными интонациями. Омеги вздыхают, альфы настораживаются. Сону до этого момента видел его только мельком. — Простите, — говорит Сону, приседая, чтобы собрать осколки. — Я вас не заметил. Вы не пострадали? Рики не отвечает. Он смотрит на Сону сверху вниз, и в этом взгляде есть что-то, от чего у Сону пересыхает во рту. Не агрессия. Скорее — интерес. Оценивающий, тяжёлый. — Осторожнее, хён, — говорит Рики наконец. Голос у него низкий, с едва заметным акцентом. Слово «хён» он произносит как-то особенно — не как обращение младшего к старшему, а как что-то почти интимное. Сону замирает с осколком в руке. Поднимает глаза. Рики смотрит на него и не улыбается. Просто смотрит. И от этого взгляда мурашки бегут по позвоночнику — вниз, к пояснице. — Я… — Сону прочищает горло, поднимается и одёргивает пиджак, хотя тот сидит идеально. — Я пойду. Мне нужно работать. Ещё раз простите. Он уходит быстрым шагом, чувствуя спиной этот взгляд. У дверей офиса оборачивается — не специально, инстинктивно. Рики стоит на том же месте и смотрит ему вслед. Не двигается. Не отводит глаз. Сону скрывается за дверью и прислоняется к стене. Сердце колотится. Он подносит ладонь к лицу — пальцы дрожат. И пахнут мёдом. Его собственный запах, который всегда был тихим, спокойным, вдруг стал гуще. Как будто тело отреагировало на альфу раньше, чем разум. — Дурак, — шепчет Сону сам себе. — Тебе тридцать. Он младше на пять лет. Прекрати. Но запах мёда не выветривается до конца смены.

***

В "Лилит" нет окон, нет солнечного света, и единственный способ понять, что начался новый день — это щелчок замка на двери камеры и окрик охранника: — Подъём. Построение через пять минут. Чонвон не спал. Он просидел всю ночь, прижавшись спиной к холодной стене, обхватив колени руками. Иногда проваливался в какое-то полузабытьё, но тут же вздрагивал и открывал глаза. Ему казалось: если он заснёт по-настоящему, то проснётся уже другим человеком. Сломанным. Как тот омега с седыми висками, который так и не сказал ни слова. Тощий парень с соседней кровати — его зовут Минсок, как выяснилось ночью, когда он вдруг заговорил в темноте — уже стоит у двери, лениво потягиваясь. Он здесь три месяца. Попал так же, как и Чонвон: шёл с работы, зажали в переулке, затолкали в фургон. Только он бета, а бету в «Лилит» берут реже и держат на самой грязной работе. Минсок рассказал это шёпотом, без эмоций, как сводку новостей, и Чонвон слушал, чувствуя, как холод расползается от желудка к кончикам пальцев. "Ебаное рабство", – именно так он считал. — Привыкнешь, — сказал Минсок под конец. — Я привык. Чонвон не хотел привыкать. Их выводят в коридор и строят вдоль стены — десятка полтора омег разного возраста. Кто-то смотрит в пол, кто-то — в стену, кто-то — в пустоту. Чонвон ищет глазами того парня из фургона, что теребил толстовку, но не находит. Может, его увели в другое крыло. Может, он уже у клиента. От этой мысли к горлу подступает тошнота. Господин Хван появляется из-за угла, и все разговоры стихают. Он идёт медленно, заложив руки за спину, как директор школы перед линейкой. Останавливается напротив строя и обводит всех взглядом. — Доброе утро, — говорит он. — Сегодня у нас пополнение. Чонвон чувствует, как взгляды обращаются к нему. Он стоит пятым с краю, стараясь не дрожать. — Правила для новеньких, — продолжает Хван. — Слушайте внимательно, второй раз повторять не буду. Первое: вы — собственность «Лилит». Ваше тело, ваше время, ваше здоровье — всё принадлежит заведению. Второе: клиент всегда прав. Если клиент хочет — вы делаете. Если клиент злится — вы терпите. Если клиенту скучно — вы развлекаете. Третье: за попытку побега — карцер и избиение. За отказ от клиента — карцер и двойная доза в еду. За неуважение к персоналу — карцер. Надеюсь, вы любите темноту. Он делает паузу. Чонвон сглатывает. Двойная доза в еду — это про наркотики. Он уже догадывался, но услышать подтверждение — другое. — Теперь о хорошем, — Хван улыбается, и от этой улыбки хочется забиться в угол. — Если вы работаете хорошо, вас кормят. Если очень хорошо — переводят в отдельные комнаты. Если вы становитесь любимчиком клиента — получаете премиальные. Мы не звери. Мы ценим старание. Чонвон стоит и смотрит на Хвана. На его лысину, на усики, на масляный блеск глаз. И думает: «Я тебя запомнил. Ты — второй в списке после того, из фургона». — А теперь, — Хван хлопает в ладоши, — завтрак. После завтрака — распределение. Новенькие останутся на инструктаж. Завтрак приносят в пластиковых лотках. Рис, водянистый суп, что-то вроде овощного рагу. Чонвон садится на свою кровать, берёт ложку и замирает. Еда пахнет странно. Не испорченная — просто странно. Как будто к привычному запаху риса примешивается что-то сладковатое, химическое. — Это наркотики? — спрашивает он у Минсока. Тот пожимает плечами, не поднимая головы от лотка. — Немного. Чтобы спокойнее был. Не бойся, не убьёт — проверено. — Я не буду это есть. — Будешь, — говорит Минсок спокойно. — Через день не будешь, через два. А потом голод станет сильнее страха. И ты съешь. Чонвон отодвигает лоток. Он не будет. Он сильнее голода. Он… Через шесть часов он съедает холодный рис, стараясь не думать о сладковатом привкусе. Инструктаж проводит Хван лично. Он ведёт новеньких по коридору, показывает «рабочие комнаты» — тесные помещения с кроватью, тумбочкой и зеркалом на стене. В одной из них горит красная лампа. На кровати скомканные простыни. — Здесь всё и происходит, — говорит Хван буднично. — Клиент приходит, выбирает, платит. Ты делаешь свою работу. Потом моешься и ждёшь следующего. В хороший день можно принять пятерых. В плохой — ни одного. Всё зависит от тебя. Чонвон смотрит на кровать и представляет себя на ней. Представляет чужие руки, чужое дыхание, чужую грязь. К горлу подступает желчь. Он отводит взгляд. — Если клиент хочет особого обслуживания, — Хван понижает голос, — вы делаете. У нас есть постоянные гости. Депутаты, бизнесмены, даже один судья. Они платят втридорога за… скажем так, специфические вкусы. Кого-то из вас выберут для них. Это не наказание. Это повышение. Он смотрит на Чонвона и улыбается. — С такими глазами, как у тебя, ты быстро пойдёшь на повышение. Чонвон не отвечает. Он сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Больно — но эта боль отрезвляет. Не даёт сорваться. Не даёт броситься на Хвана и разбить ему лицо. Он должен выжить. Должен дождаться момента. Вечером того же дня — или Чонвону кажется, что вечером, потому что время здесь течёт иначе — его впервые выводят в общий зал. Это помещение больше, чем камеры. Приглушённый свет, мягкие диваны, барная стойка. Играет тихая музыка — что-то джазовое, с саксофоном. Пахнет алкоголем и духами. Если закрыть глаза, можно представить, что ты в обычном клубе. Только лица у омег, сидящих на диванах, не клубные. У них лица людей, которые уже ничего не ждут. Клиенты заходят по одному. Их встречает администратор — молодая бетка с натянутой улыбкой — и провожает в зал. Они оглядывают «товар», иногда советуются с Хваном, иногда выбирают сами. Чонвон сидит с краю и старается быть незаметным. Получается плохо. — Вот этот, — говорит мужской голос. Чонвон поднимает голову. Клиент — лет сорока, в дорогом костюме, с перстнем на пальце. Лицо обыкновенное, не запоминающееся. Таких встречаешь в метро и через минуту забываешь. Он смотрит на Чонвона и улыбается. — Кошачьи глаза. Люблю таких. Хван кивает. Охранник берёт Чонвона за локоть и поднимает с дивана. — Пойдём, сладкий, — говорит Хван. — Первый клиент — это как первый экзамен. Сдашь хорошо — дальше легче пойдёт. Чонвона ведут по коридору. Он идёт, считая шаги. Раз. Два. Три. Пытается думать о чём-то другом. О маме. О школе. О том, как они с Джеем сидели на крыше и смотрели на город. Из-за упоминания везде фамилии Пак, Чонвон вспомнил о нём и хотелось улыбаться. Джей. Он не думал о Джее уже несколько лет. Запер это воспоминание где-то глубоко, как старую фотографию в альбоме. Они были неразлучны — странная пара: шумный омега и мрачный альфа, который ни с кем не сходился, кроме него. Джей был его лучшим другом. Единственным, кто понимал его без слов. Единственным, кто не смеялся над его мечтами о собственном кафе, а кивал и говорил: «Откроем вместе». А потом он уехал. Без объяснений, без прощания. Просто исчез. И Чонвон остался один. — Пришли. Охранник открывает дверь. Чонвон заходит. Кровать. Красная лампа. За спиной щёлкает замок. Клиент уже там. Стоит у зеркала, поправляет галстук. Поворачивается к Чонвону и улыбается. — Не бойся, — говорит он. — Я не кусаюсь. Сильно. Чонвон стоит у двери и смотрит на него. Мысли путаются. Где-то на задворках сознания бьётся мысль о Джее. О том, что если бы он был рядом — он бы вытащил его. Он бы не дал этому случиться. Но Джея нет. Клиент делает шаг вперёд. — Иди сюда, сладкий. Чонвон закрывает глаза. И перестаёт быть собой. Час спустя он лежит на скомканных простынях и смотрит в потолок. Тело болит — не столько от физического насилия, сколько от унижения. От того, что он позволил этому случиться. От того, что не боролся, не кричал, не царапался. Просто отключился. Улетел куда-то глубоко внутрь себя и наблюдал за происходящим со стороны, как зритель в кинотеатре. Он вспоминает голос из фургона. «Позаботься о старом знакомом». Он вспоминает фамилию — Пак. И думает: если Пак — это Джей? Нет. Не может быть. Джей не мог так поступить. Джей был другим. Но где он сейчас, этот другой Джей? Почему он не пришёл? Почему не искал его все эти годы? Чонвон поворачивается на бок и подтягивает колени к груди. Ему холодно, хотя в комнате душно. Ему хочется плакать, но слёз нет. В душе поселилась ярость убить того, кто отправил его сюда нелегально. И не только его.