Delirium

На пятый день Чонвон перестаёт считать. Не потому что сдаётся — просто цифры теряют смысл, когда время превращается в бесконечную петлю. Подъём, завтрак с привкусом химии, ожидание в общем зале, клиент, душ, снова ожидание, снова клиент, отбой. Иногда между клиентами — час. Иногда — десять минут, за которые он едва успевает стереть чужой запах с кожи. Чонвон учится различать их по голосам, по рукам, по тому, как они дышат ему в шею. Одни торопятся, словно стыдятся собственного желания. Другие, наоборот, растягивают время, смакуют каждую минуту, и от этих хуже всего — они не просто берут тело, они забирают что-то ещё, что-то, чему Чонвон не может подобрать названия. Душу? Волю? Веру в то, что однажды это закончится? Минсок оказался прав насчёт еды. Чонвон больше не чувствует сладковатого привкуса — вкусовые рецепторы притупились, как и всё остальное. Он ест, потому что надо есть. Спит, потому что надо спать. Выполняет работу, потому что за отказ — карцер. Карцер он уже пробовал на второй день и запомнил на всю жизнь: бетонный мешок без света, где единственные звуки — шорох крысиных лап и собственное дыхание. Час там идёт как год, а он просидел шесть. После этого он перестал отказываться от клиентов. Сегодня всё идёт не так с самого утра. На построении Хван задерживается дольше обычного, и по тому, как он прохаживается вдоль строя, заложив руки за спину, все понимают: будет показательная порка. Не просто наказание — урок. — Вчера вечером один из вас попытался бежать, — говорит Хван, и его голос эхом разносится по коридору. — Им Сокчин. Второй блок. Вылез в вентиляцию, дополз почти до выхода. Почти. Он делает паузу, наслаждаясь тишиной. Чонвон стоит пятым с краю и смотрит прямо перед собой. Он знает Сокчина — молодой омега с родинкой на щеке, который попал в «Лилит» на неделю раньше него. Они перекинулись парой слов в душевой. Сокчин говорил, что у него на воле осталась младшая сестра, и он должен вернуться. «Я не могу здесь гнить, — сказал он тогда шёпотом, озираясь на охранников. — Я что-нибудь придумаю». Чонвон кивнул, но ничего не ответил. Он уже понимал: планы побега здесь — приговор. Он уже понимал: надежда убивает быстрее, чем карцер. — Сокчина вывели сегодня утром, — продолжает Хван. — Он жив. Но ходить будет не скоро. И клиентов принимать не сможет — кому нужен товар с переломанными ногами? Он говорит это буднично, как о погоде, и от этого тона Чонвону хочется закричать. Но он молчит. За пять дней он научился молчать. Это первый навык, который здесь вырабатывается: держать язык за зубами, даже когда внутри всё горит. Даже когда хочется броситься на Хвана и вцепиться ему в горло. Даже когда хочется выть. — Это был урок для всех, — Хван останавливается напротив Чонвона и смотрит ему прямо в глаза. — Бежать некуда. Вас никто не ищет. Вы — никто. Чем быстрее вы это поймёте, тем легче вам будет жить. Работайте хорошо — и мы будем хорошо к вам относиться. Брыкайтесь — и закончите как Сокчин. Вопросы? Тишина. Хван кивает. — Завтрак. Потом распределение. Новенькие останутся на дополнительный инструктаж. Завтрак — тот же, что и всегда. Рис, суп, рагу. Чонвон ест механически, не чувствуя вкуса. Минсок сидит рядом и тоже молчит. За эти дни между ними установилось что-то вроде товарищества — не дружба, но молчаливое понимание. Они не обсуждают клиентов. Не спрашивают друг друга о прошлом. Просто сидят рядом, и этого достаточно, чтобы не сойти с ума. После завтрака Чонвона ведут не в общий зал, а в другую комнату — ту самую, где Хван проводил первый инструктаж. Там уже ждут ещё двое новеньких: парень лет двадцати с испуганными глазами и девушка-омега с синяком на скуле. Чонвон садится на стул и ждёт. Хван входит через минуту. — Сегодня учим правила поведения с клиентом, — объявляет он. — Это важно. От того, как вы себя ведёте, зависит не только ваша безопасность, но и репутация заведения. А репутация — это деньги. Деньги — это ваша еда. Всё просто. Он достаёт из папки лист бумаги и зачитывает — монотонно, как молитву. Правило первое: клиент всегда прав. Если клиент хочет — ты делаешь. Если клиент злится — ты терпишь. Если клиент недоволен — ты извиняешься. Правило второе: никаких эмоций. Никаких слёз, никакой агрессии, никаких попыток разжалобить. Клиенту плевать на твои чувства, он платит за тело, а не за истерику. Правило третье: никаких личных разговоров. Не спрашивать клиента о его жизни, не рассказывать о своей. Ты — функция, не человек. Правило четвёртое: если клиент причиняет боль — терпи. Если боль становится невыносимой — сообщи администратору после сеанса. Если клиент угрожает жизни — зови охрану. Но если выяснится, что ты соврал, наказание будет хуже, чем то, что делал клиент. Правило пятое: после каждого клиента — душ. Гигиена превыше всего. Правило шестое: никаких контактов между омегами без разрешения администрации. Никаких разговоров в камерах после отбоя. Никаких прикосновений. Никакой дружбы. Чонвон слушает, и каждое слово падает в него как камень в колодец. Он думает о том, что эти правила написаны кем-то, кто никогда не был на месте омеги. Кем-то, кто смотрит на них как на скот. И от этого внутри поднимается волна такой чистой, обжигающей ненависти, что ему приходится вцепиться пальцами в край стула, чтобы не сорваться. Хван заканчивает чтение и обводит всех взглядом. — Вопросы? Девушка с синяком поднимает руку. Хван кивает. — Что будет, если я забеременею? — Хороший вопрос, — Хван улыбается. — У нас есть медикаментозная профилактика. Каждое утро вам будут давать таблетки. Если по какой-то причине таблетка не подействовала — мы решаем проблему. Безболезненно и быстро. Дети здесь не нужны. Чонвон думает о том, что «решаем проблему» звучит как угроза. Впрочем, здесь всё звучит как угроза. — Ещё вопросы? Парень с испуганными глазами молчит. Чонвон качает головой. Хван собирает бумаги и уходит. Вечером Чонвона ждёт третий клиент за день. Мужчина в возрасте, с дорогими часами и холодными руками. Он не жесток, но методичен, как будто выполняет работу. Чонвон лежит и смотрит в потолок, считая трещины на побелке. Одна, две, три. Когда он был маленьким, мама учила его считать овец перед сном. Теперь он считает трещины, чтобы не думать о том, что происходит с его телом. Клиент уходит через сорок минут. Чонвон идёт в душ, включает воду погорячее и стоит под струями, пока кожа не становится красной. Он трёт её мочалкой, но ощущение чужих рук не смывается. Он уже понял: это не смывается никогда. Можно только привыкнуть. Или сойти с ума. Третьего не дано. В камере его ждёт Минсок. Он сидит на своей кровати, скрестив ноги, и что-то чертит пальцем на простыне. — Тяжёлый день? — спрашивает он, не поднимая головы. — Какой здесь не тяжёлый, — отвечает Чонвон и падает на кровать. Тело гудит, мышцы ноют, но это физическое. С физическим он справляется. Хуже — то, что творится в голове. — Мне сегодня снилась мама, — говорит Минсок тихо. — Я уже и лицо её забывать начал, а тут так ясно приснилась. Будто живая. Чонвон поворачивает голову и смотрит на него. Минсок никогда не рассказывал о себе. Вообще. За пять дней он говорил только о правилах, о еде, о клиентах — ничего личного. — Моя умерла два года назад, — говорит Чонвон, и слова выходят сами собой, неожиданно. — Рак. Я не успел попрощаться. Минсок кивает. — Моя жива. Наверное. Я не знаю. Она думает, что я уехал на заработки в Пусан. Я не мог ей сказать, куда меня на самом деле забрали. Они молчат. Тишина в камере густая, как кисель. Потом Минсок ложится и натягивает одеяло. — Знаешь, что я понял за три месяца? — говорит он в потолок. — Здесь не выживает тот, кто надеется. Здесь выживает тот, кто умирает внутри и перестаёт чувствовать. Я почти перестал. И тебе советую. Чонвон не отвечает. Он лежит и смотрит в стену, на которой кто-то выцарапал: «Вон отсюда». Он не хочет умирать внутри. Он не хочет становиться как Минсок — пустым, спокойным, никаким. Но с каждым днём это всё труднее. С каждым клиентом, с каждой таблеткой, с каждой ложкой отравленной еды он чувствует, как что-то внутри стирается. Как будто его личность — это рисунок мелом на доске, а кто-то невидимый проводит по ней мокрой тряпкой. Ещё немного — и ничего не останется. Но пока остаётся. Пока в нём тлеет злость. Та самая, которую он запрятал глубоко в первый день. Она не гаснет. Она ждёт. Ночь. Чонвон не спит. Он лежит и слушает, как дышит Минсок, как капает вода в душевой за стеной, как шаги охранника в коридоре — мерные, тяжёлые, как метроном. Он думает о голосе из фургона. О фамилии Пак. О том, что если он когда-нибудь выберется отсюда, то первым делом найдёт человека с этой фамилией. И не важно, сколько Паков в Сеуле. Он найдёт каждого. И посмотрит каждому в глаза. Эта мысль — единственное, что у него осталось. И он держится за неё, как утопающий за соломинку. Шаги в коридоре становятся громче. Потом затихают у двери. Лязг замка — и дверь открывается. На пороге стоит Чонсоп, тот самый напарник Джихёка, который заталкивал его в фургон. Лицо у него непроницаемое, но что-то в глазах — нехорошее, предвкушающее. — Ян Чонвон, — говорит он. — Одевайся. Клиент ждёт. Особый клиент. Чонвон садится на кровати. — Сейчас ночь. У меня по расписанию отбой. — У тебя по расписанию — делать что говорят, — Чонсоп ухмыляется. — Пошевеливайся. Господин Хван лично тебя рекомендовал. Сказал, что с такими глазами ты должен понравиться. Чонвон встаёт. Ноги ватные, но он идёт. Он уже научился не спорить. Особый клиент ждёт в одной из VIP-комнат на нижнем уровне. Туда ведёт отдельный коридор, который Чонвон раньше не видел. Стены здесь другие — не серый бетон, а деревянные панели. На полу ковёр. Пахнет не хлоркой, а дорогим табаком и коньяком. Всё выглядит почти респектабельно. Почти по-человечески. Но Чонвон уже знает: самые красивые обёртки скрывают самую гнилую начинку. Комната — просторная, с огромной кроватью, бархатными шторами и приглушённым светом. У окна (настоящего окна — Чонвон уже забыл, как они выглядят) стоит мужчина. Спиной к двери. Широкие плечи, дорогой костюм, сигара в руке. Дым поднимается к потолку, свивается в кольца. — Оставьте нас, — говорит мужчина, не оборачиваясь. Чонсоп закрывает дверь. Чонвон остаётся один. Мужчина поворачивается. Ему лет пятьдесят. Холёное лицо, тронутое сеткой морщин. Глаза — холодные, оценивающие. Такие глаза Чонвон видел у оценщиков на рынке антиквариата, куда они с мамой однажды заходили просто поглазеть. — Подойди, — говорит мужчина. Чонвон делает шаг, потом ещё один. Мужчина рассматривает его, как картину на аукционе. — Хван не соврал. Кошачьи глаза. И ямочки. Давно ты здесь? — Неделю. — Совсем свежий, — мужчина затягивается сигарой. — Это хорошо. Я люблю свежих. Они ещё чувствуют. Ещё надеются. Это придаёт вкус. Чонвон молчит. Мужчина делает шаг к нему, и Чонвон чувствует запах — дорогой одеколон, табак, что-то ещё, неуловимо-властное. Альфа. Очень сильный альфа. Такой, который привык, что мир прогибается под него. — Меня зовут председатель Пак, — говорит мужчина. Чонвон замирает. Пак. Сердце делает удар — и проваливается куда-то вниз. Тот самый Пак? Тот, который был в фургоне? Нет, возраст не совпадает. Голос не тот. Этот старше, жёстче, и говорит без ленцы — цедит слова, как будто каждое стоит денег. — Ты знаешь, кто я? — спрашивает мужчина, заметив его реакцию. — Нет, — говорит Чонвон, и это почти правда. Он не знает. Он только догадывается. — Владелец этого заведения, — говорит мужчина. — И ещё дюжины таких же по всей стране. Всё, что ты видишь вокруг, — моё. Включая тебя. Чонвон смотрит ему в глаза. Прямо. Не отводит взгляд. Где-то внутри, под слоями страха и унижения, ворочается та самая злость. Она напоминает: ты не вещь. Ты человек. Не смей опускать голову. Председатель Пак замечает это. Его бровь ползёт вверх. — С характером, — говорит он, и в его голосе слышится что-то похожее на интерес. — Это хорошо. С такими интереснее. Он тушит сигару и подходит вплотную. Берёт Чонвона за подбородок, поворачивает лицо к свету. Пальцы у него сухие и цепкие, как когти. — У меня есть сын, — говорит он. — Наследник. Он занимается вербовкой. Ищет таких, как ты, по всей стране. Знаешь, что он мне вчера сказал? «Отец, пора расширяться. Спрос растёт». А я ему: «Спрос растёт, пока есть товар. А товар должен быть качественным». Ты — качественный товар. Я это вижу. Чонвон молчит. Его сердце колотится где-то в горле. Сын. Наследник. Занимается вербовкой. Фамилия Пак. Факты складываются в картинку, и от этой картинки его тошнит. — Как тебя зовут? — спрашивает председатель. — Ян Чонвон. — Красивое имя, — председатель отпускает его подбородок и отходит к окну. — Жаль, что здесь оно тебе не понадобится. Здесь у всех одинаковые имена — «товар». Чонвон стоит и смотрит в его спину. В голове крутится одна мысль: сын. У него есть сын. Который вербует омег. Который, возможно, был в том фургоне. Чонвон не знает наверняка, но это уже не просто догадка. Это зацепка. Первая зацепка за неделю. — Сегодня я просто посмотрю, — говорит председатель, поворачиваясь. — Я не трогаю товар лично. Для этого есть клиенты. Но я хотел увидеть тебя. Увидеть, что вербовка работает. Что мой сын не зря ест свой хлеб. Он идёт к двери и уже берётся за ручку, но на секунду задерживается. — Знаешь, что сказал мой сын, когда ему доложили о тебе? — спрашивает он, не оборачиваясь. — «Позаботься о старом знакомом». Забавно, правда? Столько лет прошло. Дверь закрывается. Чонвон остаётся один в комнате с бархатными шторами и запахом сигары. Он стоит и смотрит в одну точку. «Позаботься о старом знакомом». Значит, всё-таки он. Сын председателя Пака. Наследник. Вербовщик. И он знает Чонвона. Знал его раньше, раз назвал «старым знакомым». Чонвон опускается на край кровати и закрывает лицо руками. Он не плачет — он уже разучился. Но внутри что-то рушится окончательно. Последняя перегородка, которая отделяла его от безумия, падает с тихим звоном. Джей. Это мог быть только Джей. Пак Чонсон. Наполовину кореец, наполовину американец. Его лучший друг. Единственный, кому он верил. Который исчез много лет назад и не дал о себе знать. И теперь этот человек вербует омег для подпольного борделя. И отдаёт приказы вроде «позаботься о старом знакомом». О нём, о Чонвоне. Чонвон поднимает голову и смотрит в окно — первое окно, которое он видит за неделю. За стеклом — ничего, только темнота и отражение собственного лица. Осунувшегося, с синяками под глазами, с потрескавшимися губами. Лицо человека, которого больше нет. Он думает: «Если я выберусь отсюда, я убью тебя, Джей. Или заставлю смотреть. Или просто спрошу — за что? Что я тебе сделал? Почему ты так со мной?» Но это «если» — слишком хрупкое. Слишком призрачное. Как свет в конце туннеля, который может оказаться фарой встречного поезда. Чонвон сидит в пустой комнате и ждёт, когда за ним придут. И ненависть, которая всё это время тлела в нём, разгорается в полноценный пожар. Она сжигает страх. Сжигает слабость. Сжигает всё, кроме одного желания. Выжить. И найти Джея. Чонсоп возвращается через пятнадцать минут и отводит его обратно в камеру. Чонвон идёт молча. Лицо у него пустое, но внутри — впервые за неделю — что-то оживает. Не надежда. Нечто более сильное. Цель. В камере Минсок уже спит. Чонвон ложится на свою кровать, натягивает одеяло и закрывает глаза. Завтра будет новый день. Новые клиенты. Новые унижения. Но теперь у него есть то, чего не было раньше. У его ярости есть адресат. Имя. Лицо — пока ещё смутное, стёртое годами, но он восстановит его по кусочкам. Пак Чонсон. Джей. Его лучший друг. Его враг. Он найдёт его. Чего бы это ни стоило.

***

Прошло две недели. Чонвон больше не брыкается. Он делает свою работу молча, без эмоций, без сопротивления. Хван довольно кивает, глядя на него. Охранники перестали следить за ним так пристально — зачем, если он больше не пытается бежать? Клиенты всё те же: мужчины разного возраста и достатка, с разными пристрастиями и разной степенью жестокости. Чонвон научился различать их по запаху, по шагам, по тому, как они открывают дверь. Научился подстраиваться, угождать, угадывать желания раньше, чем они будут озвучены. Это не талант. Это навык выживания. Как у зверя в клетке. Но внутри, глубоко, под слоем притворного смирения, всё ещё тлеет уголь. Маленький, но горячий. Чонвон не забыл. Не простил. Он просто ждёт. В тот день всё идёт как обычно. Утреннее построение, завтрак с химическим привкусом, распределение. Чонвон сидит в общем зале на своём обычном месте — крайний диван слева, откуда удобно наблюдать за входной дверью. Это его привычка, выработанная за две недели: всегда знать, кто заходит, кто выходит, где стоит охрана. Он больше не смотрит в пол. Он смотрит по сторонам. И в этот раз он замечает его сразу. Мужчина заходит через VIP-вход — отдельную дверь, которой пользуются только особые гости. Он не похож на обычного клиента: слишком молод, слишком напряжён. Одет в чёрное, дорогое, но без показного блеска. Волосы зализаны назад, на висках выбриты аккуратные полосы. Смуглая кожа, острые скулы, тёмные глаза — цепкие, как у хищной птицы. Он держит руку в кармане, и Чонвон замечает, как пальцы сжимают что-то — может, зажигалку, может, телефон. Чонвон замирает. Он не видел этого лица много лет. Но он узнаёт его. По очертаниям скул, по развороту плеч, по тому, как мужчина щурится, глядя на администратора. Это Джей. Пак Чонсон. Его лучший друг. Человек, который отправил его сюда. Сердце делает удар — и замирает, как будто на него наступили. Чонвон не дышит. Он смотрит, как Джей переговаривается с Хваном, как кивает, как идёт в сторону VIP-комнат. Его походка изменилась: раньше он ходил вразвалку, по-подростковому, а теперь — чётко, размашисто, как человек, который привык, что перед ним расступаются. Чонвон хочет встать. Хочет закричать. Хочет броситься на него и вцепиться в горло. Но он не двигается. За две недели он научился контролировать своё тело так же, как и эмоции. Сейчас не время. Сейчас его просто убьют — или того хуже, запрут в карцер на сутки, и он пропустит единственный шанс. Он сидит и смотрит вслед Джею, пока тот не скрывается за дверью. И думает: «Ты пришёл. Сам. Зачем?» Вечером того же дня Хван вызывает его к себе. — Особый клиент, — говорит он с довольной улыбкой. — Тот самый, о котором я говорил. Он выбрал тебя. Готовься. Чонвон идёт в душ. Моется тщательно, хотя знает, что это бессмысленно — грязь не смывается водой. Расчёсывает волосы, которые отросли за две недели и теперь падают на глаза. Смотрит на себя в зеркало — и не узнаёт. От того парня, который шёл домой через Муллэ-дон, осталась только оболочка. Внутри — что-то другое. Тёмное, холодное, сосредоточенное. Его ведут в ту же VIP-комнату, где он был в прошлый раз. Коридор с ковром, деревянные панели, запах табака. Но за дверью — не председатель Пак. За дверью — Джей. Чонвон заходит и закрывает за собой дверь. Джей сидит на стуле у окна. В одной руке — сигарета, в другой — телефон, который он тут же убирает в карман. Он поднимает голову, и их взгляды встречаются. На секунду в комнате повисает тишина. Такая густая, что её можно резать ножом. Чонвон смотрит на Джея. Смотрит на его лицо — острее, чем раньше, с тёмными кругами под глазами. На его пальцы, которые сжимают сигарету. На дорогой костюм, который сидит идеально, но кажется чужим — как будто Джей одолжил его у кого-то более взрослого. — Чонвон-а, — говорит Джей, и его голос звучит хрипло, как будто он не спал несколько ночей. Чонвон не отвечает. Он стоит у двери и смотрит. Ждёт. — Я… — Джей трёт переносицу свободной рукой. — Чёрт. Я не знаю, с чего начать. — Можешь начать с того, как ты меня сюда отправил, — говорит Чонвон, и его голос — ровный, спокойный, без единой эмоции — звучит страшнее любого крика. — Или с того, как ты спал все эти годы, пока я не знал жив ли ты. Или с того, зачем ты пришёл. Посмотреть на свою работу? Оценить качество товара? Джей вздрагивает, как от удара. Сигарета в его пальцах гаснет, и он тушит её о подоконник — не глядя, машинально. — Я пришёл, чтобы вытащить тебя отсюда, — говорит Джей. Чонвон молчит. Он смотрит на Джея и не верит. Слишком поздно. Слишком много всего случилось за эти две недели. И всё же где-то глубоко — там, где ещё тлеет тот самый уголёк, — что-то шевелится. Что-то похожее на надежду. Но он давит её. Надежда здесь убивает. — Поздно, — говорит Чонвон. — Ты опоздал. На две недели. На много лет. На целую жизнь. — Я знаю, — отвечает Джей. — Но я всё равно тебя вытащу. Даже если ты меня никогда не простишь. Чонвон отводит взгляд. Смотрит в окно, за которым всё та же темнота. — Тогда начинай, — говорит он. — Время идёт.