Delirium

После той ночи что-то сдвинулось. Нет, Чонвон не стал другим человеком. Он всё так же просыпался от кошмаров, всё так же замирал, когда Джей делал резкое движение, всё так же подолгу смотрел в одну точку за окном. Но теперь между ними появилось нечто, чего не было раньше. Не прощение — до прощения было ещё далеко. Скорее, понимание. Они оба были на грани. Оба сломаны. Оба не знали, как жить дальше. И это общее незнание странным образом связало их крепче, чем любые слова. Джей заметил это первым. Чонвон перестал отворачиваться, когда он заходил в комнату. Иногда даже отвечал на вопросы — коротко, односложно, но отвечал. А однажды утром Джей спустился на кухню и увидел, что Чонвон сидит за столом. Сам. Без приглашения. Пьёт чай — без сахара, как всегда. — Доброе утро, — сказал Джей, стараясь не выдать голосом того, что творилось у него внутри. — Утро, — ответил Чонвон. И это было первое «утро», которое он сказал за две недели. Снег за окном всё шёл. Сосны стояли белые, отяжелевшие, и в доме было тихо — только потрескивание дров в камине и редкие звуки с кухни. Джей учился готовить. Получалось всё ещё плохо, но Чонвон больше не швырял тарелки в стену. Иногда он даже заходил на кухню и смотрел, как альфа воюет со сковородкой, и в его глазах мелькало что-то похожее на интерес. — Ты пережарил, — сказал он однажды. — Знаю. — И соли слишком много. — Знаю. Чонвон взял ложку, попробовал суп, поморщился. Потом молча отодвинул Джея от плиты и начал готовить сам. Руки ещё дрожали, движения были неуверенными — сказывалась слабость. Но он резал овощи, помешивал бульон, добавлял специи на глаз. Джей стоял в стороне и смотрел, как омега делает то, что когда-то делал его отец — просто готовит еду, — и чувствовал, как в груди разливается тепло. — Ты умеешь, — сказал он. — Я жил один, — ответил Чонвон, не оборачиваясь. — После смерти мамы. Пришлось научиться. Джей замолчал. Он не знал, что Чонвон жил один. Он вообще многого не знал о нём — о тех годах, которые они провели порознь. И сейчас, глядя на его худую спину, обтянутую старым свитером, он думал о том, сколько всего он пропустил. Сколько раз Чонвону было плохо, а его не было рядом. — Расскажи мне, — попросил он. — О том, что было после колледжа. Если хочешь. Чонвон помешивал суп и молчал. Джей уже решил, что он не ответит, но омега вдруг заговорил — тихо, не оборачиваясь: — После того, как ты уехал, всё пошло под откос. Отец исчез ещё раньше, ты знаешь. Оставил долги. Мама болела, но мы думали, что справимся. Не справились. Я работал на двух работах, потом на трёх. Продал всё, что можно было продать. Квартиру, мебель, мамины украшения. Ничего не помогло. Она умерла в больнице, пока я был на смене. Я даже не успел попрощаться. Он перестал мешать. Так и стоял с ложкой в руке, глядя в кастрюлю. — После её смерти я остался один. Друзей растерял — стыдно было звонить, просить помощи. Да и кому нужен нищий омега с чужими долгами? Я жил в съёмной комнате, работал в круглосуточном магазине. А потом встретил тебя. Вернее, ты меня встретил. В Муллэ-доне. Джей вздрогнул. Он помнил ту ночь. Помнил фургон, помнил Джихёка, помнил свой равнодушный голос. «Позаботься о старом знакомом». Он хотел что-то сказать — извиниться, объяснить, — но слова застряли в горле. Он просто стоял и смотрел на спину Чонвона, на его затылок с завитками тёмных волос, и ненавидел себя. — Я не узнал тебя, — сказал он наконец. — В фургоне. Я не посмотрел. Мне позвонил отец, и я… — Я знаю, — перебил Чонвон. — Ты уже говорил. Он повернулся. В руках у него была тарелка с супом — он протянул её Джею. — Ешь. Ты тоже не спишь и не ешь. Я вижу. Джей взял тарелку. Их пальцы соприкоснулись — на секунду, не больше. Но этого хватило, чтобы по телу пробежала дрожь. Чонвон тоже это заметил — отдёрнул руку, отвернулся. Но не ушёл. Остался на кухне, сел за стол напротив Джея, взял свою тарелку. Они ели молча, и это была лучшая еда в жизни Джея. Дни шли. Чонвон начал выходить на улицу — сначала на несколько минут, потом на час. Он гулял между сосен, иногда сидел на поваленном дереве и смотрел на снег. Джей не ходил за ним — знал, что омеге нужно побыть одному. Но каждый раз, когда Чонвон задерживался дольше обычного, альфа начинал нервничать. Он мерил шагами гостиную, выглядывал в окно, прислушивался к звукам. И когда наконец слышал шаги на крыльце, выдыхал с облегчением. Однажды Чонвон вернулся с прогулки замёрзший, но с румянцем на щеках. Джей сидел у камина и делал вид, что читает книгу. Чонвон подошёл, встал напротив. — Я вспомнил кое-что, — сказал он. — Из школы. Джей отложил книгу. — Что? — Как ты подрался с Чхве Бомгю. Помнишь? Он сказал что-то про омег, и ты врезал ему прямо в столовой. Тебя потом отстранили на неделю. А я носил тебе домашние задания. Джей усмехнулся — и тут же поморщился от боли в разбитой губе. — Помню. Он сказал, что омеги годятся только для одного. И посмотрел на тебя. — Я не знал, что ты из-за меня подрался. Думал, просто характер показал. — Из-за тебя, — сказал Джей. — Я много чего делал из-за тебя, просто ты не замечал. Чонвон сел в кресло напротив. Протянул руки к огню — пальцы всё ещё были холодными. Джей смотрел на эти пальцы, на тонкие запястья, на синяки, которые ещё не до конца сошли. Ему хотелось взять эти руки в свои и согреть. Но он не решался. — Почему ты никогда не говорил? — спросил Чонвон. — В школе. Почему ты не подошёл и не сказал? — Не знаю. Боялся, наверное. — Ты? Боялся? — Тебя — да, — Джей смотрел в огонь. — Ты был… другой. Яркий. Все тебя любили. У тебя были друзья, планы, мечты. А у меня — только отец и его бизнес. Я думал, что если подойду к тебе, ты увидишь, кто я на самом деле. И отвернёшься. Чонвон молчал. Потом сказал — тихо, почти шёпотом: — Я бы не отвернулся. Я ждал, когда ты подойдёшь. Все четыре года. И ещё два года колледжа. А потом ты уехал, и я перестал ждать. Джей закрыл глаза. Ему было больно. Не физически — физическая боль от разбитого лица уже притупилась. Болело где-то глубже, там, где хранились все несделанные шаги и несказанные слова. — Я опоздал, — сказал он. — Опять. — Да, — согласился Чонвон. — Но ты здесь. Они долго сидели у камина. Молчали. Огонь потрескивал, за окном падал снег. И в этой тишине было что-то правильное. Что-то, что не требовало слов. Вечером того же дня Чонвон уснул в кресле. Джей накрыл его пледом и сел рядом на пол — как в ту ночь, когда омега впервые заснул после двух недель бессонницы. Он смотрел на его лицо, на дрожащие ресницы, на губы, которые иногда шевелились во сне. И думал: «Я останусь здесь. Навсегда. Даже если он меня не простит. Даже если он никогда не сможет быть со мной. Я останусь». Чонвон пошевелился во сне и что-то пробормотал. Джей прислушался. Ему показалось, или он услышал своё имя? — Джей-я, — снова прошептал Чонвон. И улыбнулся — во сне, как когда-то в школе, когда они сидели на крыше и он засыпал под боком у альфы. Джей замер. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь дом. Он не двигался. Боялся спугнуть. Просто сидел и смотрел, как омега видит хороший сон — возможно, впервые за долгое время. И где-то внутри, под слоями вины, страха и отчаяния, зарождалось что-то новое. Надежда. Робкая, как первый подснежник из-под снега. Но она была.

***

На следующий день Чонвон нашёл в шкафу старый альбом. Джей забыл о нём. Он вообще забыл, что хранит эту вещь — школьный альбом, который мать прислала ему много лет назад, когда он уже жил в Америке. Он пролистал его тогда, усмехнулся чему-то и засунул на дальнюю полку. А теперь Чонвон держал его в руках — потрёпанный, с выцветшей обложкой, — и листал страницы, сидя на диване. — Ты сохранил, — сказал он. Не спросил — констатировал факт. — Мать прислала. Я не выбрасывал. Джей стоял у окна и курил. После того срыва он снова начал — не мог иначе. Нервы были на пределе, и сигареты помогали держаться, хотя он знал, что Чонвон морщится от запаха. Но тот ничего не говорил. Может быть, считал, что не имеет права. Может быть, ему было всё равно. Чонвон переворачивал страницы. Вот их класс на экскурсии — Чонвон стоит в первом ряду и корчит рожицу в камеру. Вот спортивный праздник — Джей мрачный, в стороне ото всех. Вот выпускной — Чонвон улыбается, а Джей на заднем плане смотрит куда-то в сторону. — Ты здесь нигде не улыбаешься, — сказал Чонвон. — Я вообще редко улыбался. — Я помню. Чонвон перевернул ещё страницу и замер. Фотография с крыши. Он спит, положив голову на рюкзак, а Джей сидит рядом. Кто-то снял их — кажется, школьный сторож, который однажды застукал их там, но не сдал директору. — Это сторож сделал? — спросил Чонвон. — Да. Он сказал, что если мы ещё раз закурим на крыше, он нас заложит. Мы не курили. Он сдержал слово. Чонвон провёл пальцем по фотографии. По своему лицу — спокойному, расслабленному. По лицу Джея — сосредоточенному, серьёзному. — Ты здесь смотришь на меня, — сказал он. — Я смотрел в камеру. — Нет, — Чонвон покачал головой. — Ты смотришь на меня. Я вижу. Джей затянулся, выпустил дым в приоткрытое окно. — Ну, смотрел. И что? Чонвон пожал плечами. — Ничего. Просто заметил. Он закрыл альбом и отложил его на диван. Джей стоял и ждал — сам не знал чего. Может быть, Чонвон скажет что-то ещё. Может быть, спросит, почему Джей никогда не говорил ему о своих чувствах тогда. Но Чонвон молчал. Он просто сидел и смотрел на обложку альбома, и лицо его было непроницаемым. — Ты что-то хочешь спросить? — не выдержал Джей. — Нет. — Точно? Чонвон поднял голову и посмотрел на него. — А что ты хочешь услышать? Что я растрогался? Что я сейчас брошусь тебе на шею и скажу, что всё прощено? Не будет этого, Джей-я. Ты смотрел на меня — да. Ты сохранил альбом — да. Это ничего не меняет. — Я знаю, — сказал Джей. — Тогда зачем ты мне его показал? — Я не показывал. Ты сам нашёл. Чонвон усмехнулся — коротко, без веселья. — Ладно. Сам нашёл. Но ты не выбросил его. Ты хранил его все эти годы. Зачем? Джей потушил сигарету о подоконник. Повернулся к Чонвону. Он не знал, как ответить на этот вопрос. Правда была слишком простой и слишком стыдной: он хранил альбом, потому что это было единственное, что у него осталось от Чонвона. Единственное доказательство того, что когда-то он был нормальным. Что когда-то у него был друг, который улыбался ему и не просил ничего взамен. Но сказать это вслух он не мог. — Не знаю, — сказал он. — Просто не выбросил. Руки не дошли. Чонвон кивнул. Кажется, он не поверил, но не стал допытываться. Он встал с дивана и подошёл к камину. Встал спиной к Джею, протянул руки к огню. — Я не могу снова тебе доверять, — сказал он. — Пока не могу. Слишком много всего. — Я понимаю. — Но я здесь, — продолжил Чонвон. — И ты здесь. И мы оба пока живы. Это уже что-то. — Это уже всё, — сказал Джей. Чонвон не ответил. Он стоял у камина, и его худые плечи были напряжены, а пальцы, протянутые к огню, чуть заметно дрожали. Джей смотрел на него и думал, что эта дрожь — единственное, что выдаёт в Чонвоне живого человека. Всё остальное — маска. Но маска начала трескаться. И Джей видел эти трещины. И знал: когда-нибудь, может быть, через месяц, через год, через десять лет, маска спадёт окончательно. А пока он будет ждать. Он заслужил это ожидание. За окном шёл снег. В камине горел огонь. Два сломанных человека стояли по разные стороны комнаты и думали каждый о своём. И никто из них не знал, что будет дальше. Но оба знали, что останутся. Потому что уходить было некуда. Потому что, кроме этого дома и друг друга, у них не осталось ничего.

***

Прошло две недели с того вечера, когда Сону врезался в Рики в тёмном коридоре и расплескал кофе. Две недели, за которые они не обменялись и парой слов. Сону старательно избегал японца — выходил из офиса позже, обедал в другое время, даже маршрут до кухни изменил. Ему казалось, что так будет проще. Что если он не будет видеть этого альфу — высокого, статного, с тёмными глазами и непроницаемым лицом, — то и странное чувство внутри утихнет. Не утихало. Сону ловил себя на том, что ищет Рики глазами в столовой. Что прислушивается к шагам в коридоре — не его ли? Что вспоминает его голос, низкий, с лёгким акцентом, и то, как он сказал «хён» — не как обращение младшего к старшему, а как-то иначе. Интимнее. Опаснее. — Это просто инстинкты, — говорил себе Сону, сидя за своим столом и глядя в монитор. — Я омега, он альфа. Это химия. Ничего личного. Но когда в пятницу вечером он задержался допоздна с квартальным отчётом и пошёл в подсобку за бумагой, а дверь за ним закрылась, и он обернулся — сердце упало куда-то в пятки. Потому что в дверях стоял Рики. — Хён, — сказал он. И в этом слове было всё: и упрёк, и вопрос, и что-то ещё, что Сону не мог расшифровать. — Ты что здесь делаешь? — спросил Сону, отступая на шаг. — Жду. — Кого? — Тебя. Рики шагнул вперёд. Сону отступил ещё — и упёрся спиной в стеллаж. Бумага, которую он держал, выпала из рук и рассыпалась по полу. Он не заметил. Всё, что он замечал сейчас, — это альфу, который стоял в полуметре от него и смотрел своим тёмным, непроницаемым взглядом. — Ты меня избегаешь, — сказал Рики. Это был не вопрос. — Я… занят был. Отчёты. — Две недели отчётов? Сону молчал. В подсобке было тесно, пахло пылью и бумагой, и он чувствовал запах Рики — терпкий, древесный, с нотками чего-то пряного. От этого запаха кружилась голова. Сону сжал кулаки, чтобы не выдать дрожи. — Чего ты хочешь? — спросил он. Голос прозвучал тихо, но твёрдо. Рики наклонился ближе. Теперь их разделяло расстояние в ладонь. — Я хочу знать, почему ты убегаешь, — сказал он. — Я что-то сделал не так? — Нет. — Тогда в чём дело? Сону поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. Он был старше на четыре года, он был менеджером, он был ответственным и серьёзным. Но сейчас, прижатый к стеллажу в тёмной подсобке, он чувствовал себя растерянным мальчишкой. — Ты альфа, — сказал он. — Я омега. Ты младше. Это… неправильно. Рики усмехнулся — впервые за всё время. Уголок губ дёрнулся вверх, и от этой скупой усмешки у Сону перехватило дыхание. — Неправильно, — повторил Рики. — А то, что я думаю о тебе каждый день, — это правильно? А то, что я не могу спать, потому что вижу твоё лицо, — это правильно? Сону открыл рот, но не нашёл слов. Рики продолжал: — Ты пахнешь мёдом. Я чувствую его даже когда тебя нет рядом. Он остаётся в коридоре, в лифте, в столовой. Я иду по офису и знаю, где ты был. Это сводит меня с ума. Ты сводишь меня с ума. Сону почувствовал, как краска заливает щёки. Никто никогда не говорил ему таких вещей. Он привык быть незаметным, удобным, «сладким омегой», который всем помогает и никому не мешает. А этот альфа — молодой, дерзкий, иностранец с тёмными глазами — смотрел на него так, будто хотел съесть. И это пугало. И одновременно заставляло сердце биться быстрее. — Я старше, — повторил Сону, но голос уже не слушался. — Мне плевать. — Я твой коллега. Менеджер. — Мне. Плевать. Рики поднял руку и провёл пальцами по щеке Сону — легко, почти невесомо. Сону вздрогнул, но не отстранился. Он стоял, прижавшись спиной к стеллажу, и смотрел на альфу расширенными глазами. Запах мёда заполнил подсобку — его собственный запах, который он так старательно контролировал, вдруг вырвался наружу. Рики прикрыл глаза и втянул воздух. — Ты пахнешь так, что я с ума схожу, — повторил он. И ушёл. Просто развернулся и вышел, оставив Сону среди рассыпанной бумаги, с колотящимся сердцем и дрожащими коленями. Омега стоял, прижав ладонь к щеке, которой только что касались пальцы альфы, и пытался понять, что сейчас было. И почему ему хочется, чтобы это повторилось.