Delirium

Хван ждал его у входа. Видимо, охрана доложила, что наследник снова едет в «Лилит» среди ночи, и управляющий решил встретить лично — то ли из подобострастия, то ли из желания понять, что происходит. Джей не стал гадать. У него не было времени на игры. — Господин Пак! — Хван расплылся в улыбке. — Снова вы. Какая честь. Желаете повторить вчерашний визит? Ян Чонвон свободен, я могу… — Нет, — оборвал его Джей. — Пройдём в твой кабинет. Разговор есть. Он говорил коротко, сухо, не оставляя пространства для возражений. Хван моргнул, но спорить не посмел. Они прошли по коридору — мимо общей камеры, мимо душевой, мимо комнаты для клиентов. Джей старался не смотреть по сторонам, чтобы не думать о том, что Чонвон провёл здесь две недели. Две недели среди этого бетона, этой сырости, этих людей. Две недели, которые Джей мог предотвратить одним движением головы — просто повернуться тогда, в фургоне, и посмотреть, кого заталкивают внутрь. Кабинет Хвана был маленьким и душным. Стол, заваленный бумагами, железный шкаф с папками, пепельница, полная окурков. Джей сел без приглашения и положил папку на стол. — У меня предписание, — сказал он. — Ян Чонвон подлежит утилизации. Хван замер. Улыбка сползла с его лица, как краска под дождём. — Утилизации? — переспросил он. — Но позвольте, господин Пак, это один из лучших экземпляров. Клиенты его хвалят. Председатель лично интересовался… — Председатель в курсе, — солгал Джей. — Я получил распоряжение сегодня утром. Медицинская проверка выявила патологию. Ты же не хочешь, чтобы клиенты заразились? Он открыл папку и выложил на стол заключение врача. Печати, подписи, регистрационные номера — всё было на месте. Хван взял бумагу, поднёс к глазам, пошевелил губами, перечитывая. Джей смотрел на него и ждал. Сердце колотилось, но лицо оставалось спокойным. — Я не знал, — пробормотал Хван. — Мне не докладывали о патологии. — Потому что её выявили только вчера, — сказал альфа. — Это не твоя вина. Но товар нужно списать. У меня есть предписание на вывоз. Машина ждёт снаружи. Хван помедлил. Что-то в его глазах мелькнуло — сомнение, подозрение, инстинкт старой ищейки, которая чует неладное. Но перечить наследнику он не решился. Джей знал почему: Хван боялся председателя Пака больше, чем любил деньги. А Джей был сыном председателя. Пока что. — Хорошо, — сказал Хван наконец. — Я распоряжусь. — Не нужно, — Джей встал. — Я сам его заберу. Где он? Чонвон сидел в общей камере. Когда Джей вошёл, он поднял голову и посмотрел на него — всё тем же холодным, изучающим взглядом. За эти три дня он не изменился: те же синяки под глазами, те же потрескавшиеся губы, та же пустота в лице. Но что-то в нём всё-таки дрогнуло, когда он увидел Джея. Не радость. Не надежда. Скорее — тень узнавания. Как будто он до последнего не верил, что Джей вернётся. — Собирайся, — сказал Джей. — Ты уходишь. Минсок, сидевший на соседней койке, поднял бровь. Он ничего не сказал, только проводил Чонвона долгим взглядом, в котором читалось что-то среднее между завистью и недоверием. Чонвон встал. Он был в той же одежде, что и в первый день, — старая куртка, мятая рубашка, кеды с протёртой подошвой. Вещей ему не вернули, но он не спросил о них. Просто пошёл за Джеем — молча, не оглядываясь. Они миновали коридор, пост охраны, железную дверь. Никто не остановил их. Никто не задал вопросов. Бумаги были в порядке, а с бумагами здесь не спорили. На улице их ждал не фургон без номеров, а обычный чёрный седан. Джей открыл заднюю дверцу, пропуская Чонвона вперёд, потом сел сам. Водитель — не тот, что обычно возил его по городу, а новый человек, которого Джей нанял специально для этого дела, — тронулся с места, не дожидаясь указаний. Машина выехала из промзоны и покатила по ночному шоссе. За окном мелькали фонари, склады, редкие заправки. Чонвон сидел, прижавшись к дверце, и смотрел в окно. Джей сидел рядом и не знал, что сказать. Просто смотрел на его профиль — на вздёрнутый нос, на линию скул, на родинку под глазом. И думал: как он мог не заметить его тогда, в фургоне? Как он мог не узнать этот профиль, который помнил со школы? Ответ был простой: он не смотрел. Он вообще не смотрел на людей. И это чуть не стоило Чонвону жизни. — Куда мы едем? — спросил Чонвон, не поворачивая головы. — За город. У меня там дом. Никто не знает о нём. Ты будешь в безопасности. Чонвон усмехнулся — коротко, без веселья. — Безопасности не существует, Джей-я. Ты должен был понять это ещё тогда, когда твой отец впервые показал тебе «Лилит». Джей не ответил. Он знал, что Чонвон прав. Они ехали около часа. Дорога шла через сосновый лес, тёмный и тихий. Наконец машина свернула на просёлочную дорогу и остановилась у каменного дома с потушенными окнами. Джей вышел первым, открыл дверцу перед Чонвоном. Тот выбрался из машины, поёжился от холода и огляделся. — Здесь никого нет, — сказал Джей. — Только ты и я. Ну, и водитель, но он будет приезжать раз в неделю. Привозить еду, лекарства. Врач тоже будет приезжать. — Зачем тебе это? — спросил Чонвон. Он стоял, обхватив себя руками за плечи, и смотрел на Джея в упор. — Зачем ты это делаешь? Не говори про вину. Вина — это дешёвое чувство. Оно проходит через неделю. Джей сунул руки в карманы. Ветер трепал его волосы, забирался под пиджак. Он стоял напротив Чонвона — человек, который привык отдавать приказы, — и не знал, как ответить на простой вопрос. — Я не знаю, — сказал он честно. — Может быть, потому что ты единственный, кто когда-то был мне дорог. Может быть, потому что я устал быть тем, кем стал. Может быть, потому что когда я увидел твоё лицо в досье, я понял, что если не вытащу тебя, то потеряю последнее, что от меня осталось. Я не знаю, Чонвон-а. Но я здесь. И я не уйду. Чонвон долго смотрел на него. Потом отвёл взгляд, развернулся и пошёл к дому. — Покажи, где моя комната, — бросил он через плечо. — Я хочу спать. Джей стоял ещё несколько секунд, глядя ему вслед. Потом пошёл следом, открыл дверь и включил свет. В доме пахло деревом и пылью — он не был здесь несколько лет. Но камин работал, постель была застелена, а на кухне ждали продукты. Он показал Чонвону его комнату — небольшую, с окном на сосны, с деревянной кроватью и старым креслом в углу. Чонвон зашёл, сел на кровать и, не раздеваясь, лёг лицом к стене. — Я не простил тебя, — сказал он глухо. — И, наверное, никогда не прощу. Но спасибо, что вытащил. — Этого достаточно, — сказал Джей. — Отдыхай. Он закрыл дверь и спустился в гостиную. Сел в кресло у тёмного камина и долго сидел так, глядя на пустую решётку. Потом достал из кармана старую фотографию — кошачьи глаза, ямочки, улыбка. И впервые за много лет почувствовал что-то, кроме усталости. Что-то похожее на надежду.

***

Первую неделю Чонвон не выходил из комнаты. Джей оставлял еду у двери. Утром забирал тарелки — чаще всего нетронутые. Рис засыхал, суп покрывался плёнкой, чай остывал. Он выбрасывал всё в мусорное ведро и готовил заново. На третий день он перестал считать, сколько Чонвон съел. На пятый — перестал надеяться, что тарелка вернётся пустой. Он не стучал. Не спрашивал. Не пытался войти. Он помнил, чем закончилась его первая попытка — пустым взглядом и словами, которые резали хуже ножа. Теперь он просто ждал. Сидел в гостиной, смотрел на закрытую дверь и ждал. Иногда ему казалось, что за дверью вообще никого нет. Что Чонвон умер там, наверху, а он сидит и караулит труп. На шестой день он не выдержал и вошёл. Дверь была не заперта. Чонвон лежал на кровати, отвернувшись к стене. Одеяло скомкано в ногах. В комнате пахло застоявшимся телом — не потом, а чем-то другим, более глухим, как в больничной палате, которую давно не проветривали. На тумбочке стояли нетронутые тарелки — три, четыре, пять, Джей не считал. — Чонвон-а. Тот не ответил. Джей подошёл ближе и увидел, что Чонвон не спит. Его глаза были открыты, и он смотрел в стену — не моргая, не двигаясь. Так смотрят люди, которые ушли куда-то глубоко внутрь себя и не могут найти дорогу обратно. — Тебе нужно поесть, — сказал Джей. Чонвон моргнул. Медленно, как ящерица. Потом сел — одним резким движением, как будто его дёрнули за нитку. Взял тарелку с рисом, посмотрел на неё. И швырнул в стену. Тарелка разлетелась вдребезги. Рис осыпался на пол белыми комьями. Чонвон смотрел на осколки, и его лицо было пустым — не злым, не истеричным, просто пустым. — Ты думаешь, еда что-то исправит? — спросил он тихо. — Ты думаешь, если я поем, всё станет как раньше? Я закрою глаза — и не увижу их? Я проснусь — и не вспомню, как они дышали мне в шею? Как они называли меня сладким? Как я лежал и считал трещины на потолке, чтобы не чувствовать, что они делают с моим телом? Джей стоял у двери. Он не двигался. Не пытался подойти, не пытался обнять, не пытался сказать глупость вроде «я понимаю». Он не понимал. Он никогда не был на месте Чонвона. Он был на месте тех, кто отправлял его туда. — Еда не исправит, — сказал он. — Но ты умрёшь, если не будешь есть. А я не хочу, чтобы ты умирал. Чонвон посмотрел на него. Впервые за эти дни — прямо в глаза. — А чего ты хочешь, Джей-я? — спросил он. — Чтобы я простил тебя? Чтобы мы сидели у камина, пили чай и делали вид, что ничего не было? Чтобы я стал твоим домашним омегой, благодарным за спасение? Этого ты хочешь? — Нет. — Тогда чего? Джей молчал. Он сам не знал. Он хотел, чтобы этот омега жил. Хотел, чтобы он снова смеялся. Хотел вернуть то, что сам же разрушил. Но как сказать это вслух, если каждое слово звучит как издёвка? Чонвон отвернулся. Лёг обратно, лицом к стене. Натянул одеяло до подбородка. — Уходи, — сказал он. — И забери осколки. Я порежусь. Джей собрал осколки. Руки дрожали, один порезал палец — кровь закапала на белый рис, оставшийся на полу. Он этого даже не заметил. Вышел, закрыл дверь, спустился на кухню и сел за стол. Посмотрел на порезанный палец. Кровь текла тонкой струйкой, собиралась в ложбинке между пальцами. Джей не вытирал её. Просто сидел и смотрел. На восьмой день Чонвон вышел из комнаты сам. Спустился в гостиную, остановился у камина. Джей как раз пытался разжечь огонь — дрова не занимались, дым шёл в комнату, и он матерился сквозь зубы. — Ты неправильно делаешь, — сказал Чонвон. Джей обернулся. Чонвон стоял босиком на холодном полу, в старом свитере Джея, который висел на нём мешком. Лицо было серым, под глазами — чёрные круги. Он выглядел как покойник, который встал и пошёл по привычке. — Покажи, — сказал Джей. Чонвон подошёл, взял кочергу, поправил дрова. Движения были вялыми, пальцы дрожали, но он справился. Огонь занялся. Чонвон сел в кресло и уставился в пламя. — Я всё время мёрзну, — сказал он. — Там было холодно. В карцере особенно. Ты сидишь в темноте, и холод идёт не снаружи, а изнутри. Как будто кровь стынет. Альфа сел на пол рядом с креслом. Он не знал, что говорить. Да и не нужно было — Чонвон говорил сам, впервые за всё время. Голос был ровным, почти механическим, как будто он зачитывал отчёт о чужой жизни. — Первую ночь я кричал, — продолжал Чонвон. — Звал на помощь. Думал, кто-то услышит, вызовет полицию. Потом понял: там все кричат. Это как фон. Как шум воды в трубах. На третий день я сорвал голос и перестал кричать. На пятый — перестал надеяться. На седьмой — перестал чувствовать. Он замолчал. Пламя потрескивало в камине. Джей сидел и слушал, как тикают часы на стене. — Когда приходили клиенты, — сказал Чонвон, — я представлял, что меня здесь нет. Что я где-то в другом месте. На крыше. В школе. С тобой. Ты помнишь, как мы сидели на крыше и ты обещал, что мы всегда будем вместе? Что бы ни случилось. — Помню, — сказал Джей. Голос был хриплым. — Ты соврал. Джей закрыл глаза. Он мог бы сказать: «Я не врал, я просто не смог, меня забрал отец, я не хотел». Но какая разница? Он оставил Чонвона одного. А потом отправил его в ад. Факт остаётся фактом. — Да, — сказал он. — Я соврал. Чонвон кивнул — коротко, как будто подтвердил что-то для себя. И продолжил смотреть в огонь. Ночью Джей проснулся от крика. Он вбежал в комнату Чонвона, не думая. Тот сидел на кровати, вцепившись в простыни, и смотрел в темноту расширенными глазами. Он не узнавал Джея — смотрел сквозь него, в кого-то другого, кто стоял за спиной. — Не трогайте меня, — сказал он шёпотом. — Пожалуйста. Я сделаю всё, что скажете. Только не бейте. Джей замер на пороге. В горле встал ком. Он видел Чонвона разным: злым, пустым, отстранённым. Но таким — умоляющим не бить, сжавшимся в комок, — он его не видел никогда. — Чонвон-а, — позвал он тихо. — Это я. Джей. Ты дома. Здесь никого нет. Чонвон моргнул. Сфокусировал взгляд. Увидел Джея — и что-то в его лице дрогнуло. Не облегчение. Скорее — разочарование. Как будто он на секунду поверил, что кошмар закончился, и проснулся в том же аду, только с другими декорациями. — Уйди, — сказал он. — Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. Джей вышел. Закрыл дверь. Прислонился к стене в коридоре и сполз по ней на пол. Он сидел и слушал, как за стеной Чонвон пытается дышать ровно — громкие, рваные вдохи, которые постепенно становились тише. Он не ушёл. Просидел так до рассвета, прижавшись спиной к холодной стене, и думал о том, что Чонвон прав. Он соврал. Он обещал быть рядом — и не был. Он обещал защищать — и не защитил. Всё, что он может теперь, — сидеть под дверью и слушать, как ломается человек, которого он любит. Утром он вошёл в комнату Чонвона без стука. Тот лежал на кровати, отвернувшись к стене, как обычно. Но на тумбочке стояла пустая тарелка. Джей взял её и заметил, что палец, который он порезал вчера, оставляет кровавый след на белом фарфоре. Он машинально вытер его рукавом и пошёл к двери. — Ты порезался, — сказал Чонвон, не поворачиваясь. — Ерунда. — Покажи. Джей замер. Медленно подошёл к кровати. Чонвон повернулся, взял его руку — пальцы у него были холодными и сухими. Осмотрел порез. Достал из тумбочки пластырь, который Джей сам же туда положил несколько дней назад на всякий случай. Аккуратно, почти невесомо заклеил рану. — Ты всегда был неуклюжим, — сказал он. И в этом «ты всегда был неуклюжим» было больше, чем в любых словах прощения. Это было воспоминание. Это было признание: я помню тебя. Того, прежнего. Ещё до всего. Джей смотрел на свои пальцы, на пластырь, на Чонвона, который снова отвернулся к стене, и чувствовал, как внутри что-то ломается — окончательно и бесповоротно. Он не плакал. Он разучился плакать ещё раньше, чем Чонвон. Но где-то там, глубоко, текли слёзы, которых никто никогда не увидит.

***

На десятый день Джей перестал спать. Не то чтобы он хорошо спал раньше — последние несколько лет он вообще не помнил, что такое нормальный сон. Засыпал под утро, просыпался через пару часов, шёл в офис, работал, курил, пил, снова работал. Но теперь к привычной бессоннице добавилось кое-что новое: страх. Настоящий, липкий, животный страх, от которого не спасали ни виски, ни таблетки, ни попытки занять себя чем угодно. Он боялся заходить в комнату Чонвона по утрам. Боялся, что однажды откроет дверь — а тот не дышит. Или ещё хуже: сидит на кровати с пустыми глазами и говорит с кем-то, кого нет. Или смотрит на Джея и не узнаёт его. Он проверял его каждые два часа. Поднимался по лестнице, стараясь не скрипеть ступеньками, приоткрывал дверь — буквально на щёлочку, — и смотрел. Чонвон лежал, свернувшись под одеялом, лицом к стене. Дышал. Иногда — редко — переворачивался во сне, и тогда Джей видел его лицо: осунувшееся, бледное, с заострившимися скулами. Он выглядел как человек, который медленно угасает — не от болезни, а от того, что внутри что-то сломалось и больше не хочет работать. Джей закрывал дверь и шёл вниз. Садился за стол, открывал ноутбук — и тупо смотрел в экран. Там были письма от Сону, отчёты от Джихёка, запросы от отца. Он не отвечал ни на одно. Просто смотрел на строчки, которые расплывались перед глазами, и думал: «Я не справляюсь». На двенадцатый день он сорвался. Чонвон снова не притронулся к еде. Третьи сутки подряд. Джей зашёл в комнату, увидел нетронутую тарелку — и что-то внутри него щёлкнуло. Не гнев — что-то более тёмное, более отчаянное. Он схватил тарелку и швырнул её об стену. Фарфор разлетелся на куски, суп растекся по обоям. — Ты хочешь сдохнуть?! — закричал он. — Хочешь — давай! Только не делай это медленно! Не у меня на глазах! Я не могу смотреть, как ты убиваешь себя, кусок за куском! Я лучше сам! Хочешь?! Чонвон сел на кровати. Посмотрел на стену в супе, на осколки на полу, на альфу, который стоял посреди комнаты с трясущимися руками и безумными глазами. — Ну давай! — кричал Джей. — Что ты молчишь?! Ударь меня! Плюнь мне в лицо! Скажи, что я чудовище! Я же чудовище, правда?! Я отправил тебя туда! Я! Не Джихёк, не отец — я! Если бы я посмотрел на тебя тогда, ты бы не прошёл через этот ад! Если бы я не уехал тогда, много лет назад, ты бы вообще не оказался один! Если бы я не был трусом, я бы нашёл тебя раньше! Я всё испортил! Всё! Он замолчал так же резко, как начал. Опустился на пол, прямо на осколки, и закрыл лицо руками. Плечи дрожали. — Я не знаю, что делать, — сказал он уже тихо, почти шёпотом. — Я думал, что смогу всё исправить. Вытащить тебя, спрятать, вылечить. Но я ничего не могу. Ты не ешь. Ты не спишь. Ты смотришь на меня — и я вижу, что тебе хуже, чем было там. Потому что там ты хотя бы не видел меня. А теперь ты видишь меня каждый день. И я напоминаю тебе обо всём. Я и есть напоминание. Я — то, что с тобой случилось. Он поднял голову. По щекам текли слёзы — впервые за много лет. Он даже не помнил, когда плакал в последний раз. Кажется, ещё в школе, когда отец впервые ударил его за плохую оценку. С тех пор он решил, что слёзы — это слабость, и запретил себе плакать. Но сейчас запрет не работал. Сейчас всё не работало. — Я могу уйти, — сказал он. — Если хочешь. Оставлю тебе дом, деньги, врача. Уеду. Ты больше никогда меня не увидишь. Может, так будет лучше. Может, без меня ты начнёшь есть. Может, без меня ты захочешь жить. Чонвон сидел на кровати и смотрел на него. Всё это время он молчал — не перебивал, не отворачивался, не отводил взгляда. Просто смотрел, как Джей разваливается на куски прямо посреди комнаты, среди осколков и пролитого супа. И в его глазах было что-то странное — не жалость, не злорадство, не пустота. Что-то, чему Джей не мог подобрать названия. Омега встал с кровати. Медленно, как старик. На ногах он держался нетвёрдо — сказались дни без еды, без сна, без сил. Но когда он подошёл к Джею, в его движениях появилось что-то новое. Не слабость. Решимость. Он остановился прямо над ним — над Джеем, сидящим на полу с заплаканным лицом и трясущимися руками. Посмотрел сверху вниз. А потом размахнулся и ударил. Кулак пришёлся в скулу — сильно, хлёстко, от души. Голова Джея дёрнулась в сторону, из рассечённой кожи потекла кровь. Он не закрылся. Не отшатнулся. Только посмотрел на Чонвона снизу вверх, и в его глазах было что-то похожее на облегчение. — Ты просил, — сказал Чонвон. Голос был глухим, но твёрдым. — Ты сам просил. Вот. Альфа кивнул. Слеза скатилась по щеке, смешиваясь с кровью из разбитой скулы. — Ещё, — сказал он. — Дай мне ещё. И Чонвон дал. Он бил его — не как тогда в «Лилит», когда им двигала чистая ярость. Теперь это было что-то другое. Каждый удар был ответом. За каждую ночь в карцере. За каждого клиента, который называл его сладким. За голос из темноты, который сказал «позаботься о старом знакомом» и уехал, даже не взглянув. За годы одиночества после смерти матери. За обещание быть рядом, которое Джей нарушил. Чонвон бил, пока у него не кончились силы. А когда кончились, он опустился на колени рядом с Джеем — прямо на осколки, — и его плечи затряслись. Он не плакал — он уже разучился плакать. Но его тело сотрясали беззвучные, сухие рыдания, которые были страшнее любого крика. Джей сидел напротив него с разбитым лицом. Губа рассечена, скула кровоточит, глаз заплывает. Он не пытался вытереть кровь. Не пытался отодвинуться. Он смотрел на Чонвона, который только что избил его, и чувствовал что-то странное. Не боль. Не страх. Что-то похожее на надежду. — Я не уйду, — сказал он.