Delirium

Первые недели после суда прошли в странной, почти невесомой тишине. Джей больше не просыпался от каждого шороха, не проверял замки на дверях, не вздрагивал, когда за окном проезжала машина. Он всё ещё помнил, всё ещё знал, что где-то там, за соснами, остались люди, которые хотели бы увидеть его мёртвым. Но страх ушёл, уступив место чему-то другому — может быть, усталости, а может быть, осторожной, ещё не до конца осознанной надежде на то, что самое страшное действительно позади. Чонвон менялся медленно, почти незаметно, как меняется лес после зимы. Он всё ещё просыпался по ночам — Джей слышал его шаги на втором этаже, — но теперь он не метался по комнате, а спускался вниз, садился у камина и ждал, пока альфа присоединится к нему. Они не говорили в эти часы, просто сидели рядом и смотрели на огонь, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. Джей учился готовить то, что нравилось Чонвону. Не просто омлет и тосты — он нашёл в интернете рецепты традиционных корейских супов, тех самых, которые мать Чонвона готовила ему в детстве. Первая попытка вышла провальной — суп вышел пересоленным и мутным, и Чонвон, попробовав ложку, сказал: «Это похоже на то, что было в „Лилит“ ». Джей вылил кастрюлю в раковину и начал заново. На третий раз Чонвон доел всю порцию и ничего не сказал, просто подвинул пустую тарелку и кивнул. Для Джея это было больше, чем любая похвала. Он замечал каждую мелочь. Что Чонвон любит, когда чай заварен ровно четыре минуты — не больше, не меньше. Что он не ест лук крупными кусками, поэтому его нужно резать почти прозрачными полукольцами. Что он мёрзнет, даже когда в доме тепло, и поэтому Джей стал оставлять плед на его кресле и следить, чтобы камин не угасал до полуночи. Что Чонвон не любит, когда к нему прикасаются со спины, но если подойти спереди и дать ему увидеть твои руки, он не отстраняется. Всё это Джей не записывал, не проговаривал вслух — он просто запоминал. И каждый день делал что-то, что говорило: «Я тебя вижу. Ты важен для меня». Чонвон это замечал. Иногда ему казалось, что Джей перегибает, что он ведёт себя как прислуга, а не как человек, с которым они делят один дом. Однажды он сказал об этом прямо: — Ты не обязан готовить мне ужин каждый вечер. Я не инвалид, у меня руки на месте. Джей, не оборачиваясь от плиты, ответил: — Я знаю, что ты можешь сам. Но я хочу это делать. — Почему? — Потому что мне нравится смотреть, как ты ешь. Чонвон хотел ответить что-то резкое и едкое, но осёкся. Он смотрел на спину Джея, на его широкие плечи, которые теперь, без дорогих пиджаков, выглядели по-домашнему, почти уютно, и чувствовал, как внутри что-то теплеет. Он всё ещё не простил его. Но он начал понимать: прощение — это не момент, а процесс. И этот процесс уже шёл.

***

Психиатра Чонвон согласился посетить только после долгих уговоров. Джей не давил, просто однажды положил на стол визитку и сказал: — Это хороший специалист. Он работает с теми, кто пережил насилие. Не с омегами специально — с людьми вообще. Сону узнавал, у него безупречная репутация. Чонвон вертел визитку в пальцах. — Ты думаешь, я псих? — Я думаю, что ты прошёл через ад и никому об этом не рассказывал. Я не специалист, я не могу тебе помочь. А он может. Чонвон сунул визитку в карман и ничего не ответил. Но через два дня он поехал в город и провёл час в кабинете с высокими окнами и запахом лаванды. Вернулся молчаливым, закрылся в своей комнате и не вышел к ужину. Джей не стучал, не спрашивал — просто оставил тарелку у двери и ушёл. Утром тарелка была пустой, а Чонвон сидел на кухне и пил чай. — Ещё поеду, — сказал он, не глядя на Джея. — На следующей неделе. — Я рад. — Не радуйся раньше времени. Я всё ещё могу тебя ударить. — Я в курсе, — сказал Джей, и уголок его губ дёрнулся вверх. В середине апреля, когда снег окончательно сошёл и лес наполнился запахом мокрой земли и первых цветов, Джей предложил поехать в город. Не по делам, не к врачу — просто прогуляться. Чонвон удивился, но согласился. Они сели в машину и поехали к реке. Набережная Ханган была почти пустой в будний вечер. Ветер с воды был прохладным, но не холодным, и Чонвон шёл, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на огни города, которые отражались в тёмной воде. Джей шёл рядом, на расстоянии вытянутой руки, и тоже смотрел на реку. — Зачем ты меня сюда привёз? — спросил Чонвон, останавливаясь у парапета. Джей встал рядом, опёрся локтями о перила. — Я хотел поговорить. Не в доме. Дома ты всё время работаешь или рисуешь, и мне кажется, что я отвлекаю тебя. — Ты не отвлекаешь. Говори. Джей помолчал, собираясь с мыслями. Он не готовил речь заранее, хотя прокручивал этот разговор в голове уже несколько недель. Он знал, что слова — это не его оружие. Его оружием были действия: завтрак, камин, плед, визитка психиатра. Но сейчас, на набережной, под весенним ветром, ему нужно было сказать то, что он чувствовал. Не для того, чтобы Чонвон ответил. Для того, чтобы он знал. — Я не умею говорить красиво, — начал Джей. — Я вообще многого не умею. Я не умею просить прощения так, чтобы это звучало не как оправдание. Я не умею объяснять, почему я тогда не посмотрел на тебя в фургоне. Могу сколько угодно говорить, что был занят, что отец давил, что я был дураком, но это ничего не меняет. Факт остаётся фактом: я отправил тебя в ад. И ты живёшь с этим каждый день. Чонвон слушал, не перебивая. Его профиль на фоне городских огней был чётким, почти резким. — Я могу провести остаток жизни, пытаясь это исправить, — продолжал Джей. — И я буду. Не потому что жду, что ты меня простишь. Не потому что хочу, чтобы ты сказал: «Всё хорошо, я тебя люблю, давай забудем». Этого не будет. Я знаю. Но я буду каждый день доказывать тебе, что ты важен. Не словами — словам ты не веришь, и правильно делаешь. Действиями. Завтраком. Чем угодно, что тебе нужно. Если ты захочешь, чтобы я спал на полу у твоей двери, я буду спать на полу. Если ты захочешь, чтобы я ушёл и не возвращался, я уйду — но только если ты действительно этого захочешь, а не потому что думаешь, что так будет лучше для меня. Он повернулся к Чонвону и посмотрел на него прямо, без страха и без надежды на ответ. — Ты для меня не просто омега, которого я спас. Ты для меня — всё. Ты был всем ещё в школе, когда я боялся подойти. Ты был всем, когда я увидел твоё фото в досье. Ты есть всё сейчас. И я не жду, что ты ответишь взаимностью. Я просто хочу, чтобы ты знал. Чонвон долго молчал. Ветер трепал его волосы, и он убрал прядь за ухо — машинальным жестом, который Джей видел сотни раз в школе. — Ты понимаешь, — сказал он наконец, — что после таких слов я могу просто развернуться и уйти? Что я могу сказать: «Спасибо, но я не могу»? — Понимаю. — И ты всё равно это говоришь. — Да. Чонвон отвернулся к реке. Его лицо было спокойным, но пальцы, сжимавшие перила, побелели. — Ты идиот, — сказал он. — Знаю. — Я не могу ответить тебе тем же. Пока не могу. Может быть, никогда не смогу. У меня внутри всё ещё бардак. Психиатр говорит, что это нормально, что нужно время, что травма не лечится за месяц. Но я смотрю на тебя — и вижу, что ты делаешь. Ты готовишь. Ты топишь камин. Ты нашёл мне врача. Ты сдал своего отца. Ты пошёл в тюрьму. Ты каждый день доказываешь, что ты не тот человек, который сидел в фургоне. И я… — он запнулся, подбирая слова. — Я это ценю. Это всё, что я могу сказать. Ценю. И я здесь. Этого пока достаточно? — Более чем, — сказал Джей, выдыхая облако горячего пара. Они стояли на набережной, пока не стемнело окончательно. Город горел тысячами огней, и река несла их отражения к морю, и в этом было что-то правильное, что-то очень спокойное. Джей не пытался взять Чонвона за руку. Не пытался приобнять. Он просто стоял рядом, и этого было достаточно.

***

Дома Чонвон снял куртку, повесил её на крючок и повернулся к Джею. — Завтрак завтра готовлю я, — сказал он. — Ты устал. Я вижу. — Я не устал. — Ты врёшь. У тебя круги под глазами, и ты опять не спал. Так что завтрак готовлю я, а ты спишь до девяти. Это не просьба. Джей усмехнулся. — Хорошо. Чонвон подошёл к лестнице и уже взялся за перила, но вдруг остановился. — То, что ты сказал на набережной. Насчёт того, что ты будешь доказывать каждый день. Это всё ещё в силе? — Да. — Тогда доказывай. Завтра. Послезавтра. Через год. Я буду смотреть. И он поднялся в свою комнату, а Джей остался в прихожей, прижимая ладонь к груди, где колотилось сердце. Он не был счастлив в привычном смысле этого слова — он был чем-то большим. Он был нужен. И это было всё, чего он когда-либо хотел.