Delirium

Аресты начались через четыре дня. Джей узнал об этом из новостей, которые включил по привычке, пока готовил завтрак. На экране мелькали кадры: офис холдинга, опечатанный полицией; люди в форме, выносящие коробки с документами; знакомый подъезд «Лилит» с вывеской, которую срывали прямо в кадре. Диктор говорила что-то о «крупнейшей операции по борьбе с торговлей людьми за последнее десятилетие», о «задержании высокопоставленных лиц», о «счетах в офшорах и связях с организованной преступностью». Джей стоял у плиты и смотрел на экран. Яичница шипела на сковородке, но он не слышал. Он видел лицо отца — короткий кадр, снятый скрытой камерой: председатель Пак выходит из машины, прикрывая лицо рукой, а вокруг него — полицейские. Никакого лоска, никакой власти. Просто уставший пожилой мужчина в мятом костюме, которого ведут под руки. Чонвон спустился на кухню, когда репортаж ещё шёл. Он молча встал рядом с Джеем и тоже смотрел на экран. На его лице ничего не отражалось — ни радости, ни злорадства, ни облегчения. Просто внимание. — Это твой отец, — сказал он. Не спросил — констатировал. — Да. — Его взяли. — Да. Диктор продолжала перечислять подробности: изъятые документы, заблокированные счета, список подозреваемых, в который входили не только чиновники холдинга, но и несколько судей, прокурор и двое депутатов. «Лилит» была лишь частью империи, но именно она стала той ниточкой, за которую потянули. — Ты понимаешь, что теперь будут искать тебя? — спросил Чонвон. — Понимаю. — И что ты будешь делать? Джей выключил плиту и переложил яичницу на тарелку. Поставил её на стол, сел напротив Чонвона. — Я пойду сам. Явка с повинной. Сотрудничество со следствием. У меня есть информация, которой нет ни у кого. Если я сдам всё, что знаю, мне могут дать условный срок. Или сокращённый. Или вообще освободить от ответственности в обмен на показания. Чонвон взял вилку, но есть не начал. Просто держал её в руке и смотрел на Джея. — Ты можешь сесть. По-настоящему. Не на год, не на два. Ты был частью системы. Ты подписывал документы. Ты вербовал людей. — Я знаю. — И ты всё равно пойдёшь? — Да. Чонвон отложил вилку. Скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. — Почему? Джей смотрел на него. На родинку под глазом. На ямочки, которые не проявлялись уже очень давно. На пальцы, которые ещё дрожали, когда он держал карандаш, но уже уверенно резали овощи. — Потому что иначе это всё не кончится. Отец сядет, но система останется. Люди, которые на него работали, останутся. Хван останется — если его не взяли сегодня, возьмут не скоро. Я могу дать показания на каждого из них. Я могу закрыть «Лилит» навсегда. Я могу сделать так, что никто больше не пройдёт через то, через что прошёл ты. Чонвон молчал. Джей продолжал: — И ещё. Я не смогу жить, если не сделаю этого. Не смогу смотреть на тебя. Не смогу готовить тебе завтрак и делать вид, что всё в порядке. Ты сказал, что я не тот человек, который отправил тебя туда. Но тот человек всё ещё существует. И он должен ответить. Чонвон взял вилку. Отрезал кусочек омлета, отправил в рот. Прожевал. — Когда ты идёшь? — Сегодня. У меня уже назначена встреча с адвокатом. Он будет присутствовать при даче показаний. — Хорошо. Джей моргнул. — Хорошо? — Ты ждал, что я буду тебя отговаривать? — Чонвон посмотрел на него в упор. — Я не буду. Ты прав. Это должно закончиться. И если для этого тебе нужно пойти и сдаться — иди. Джей не знал, что ответить. Он ожидал чего угодно — спора, молчания, даже насмешки. Но не этого. Не спокойного, почти делового согласия. Чонвон доел омлет, вытер губы салфеткой и встал. — Во сколько ты уходишь? — спросил он. — Через час. Адвокат ждёт в городе. Чонвон кивнул и вышел из кухни. Джей остался сидеть за столом, глядя на пустую тарелку. Он думал о том, что, возможно, видит этот дом в последний раз. Что, возможно, завтрак, который он только что приготовил, — последний. Что Чонвон сказал «иди», но что стоит за этим «иди» — вера или безразличие, — он не знал.

***

Через час он стоял в прихожей, застёгивая пальто. Чонвон спустился с лестницы — в том же свитере, который был ему велик, с волосами, собранными в небрежный хвост. Он остановился в шаге от Джея и посмотрел на него снизу вверх. — У тебя есть адвокат? — спросил он. — Да. Хороший. Сону нашёл. — Телефон при тебе? — Да. — Если тебя задержат, позвони. Я буду ждать. Джей кивнул. Он хотел сказать что-то ещё — что-то важное, что-то, что останется с Чонвоном, даже если он не вернётся. Но слова не шли. Он стоял и смотрел на омегу — на его острые скулы, на почти кошачьи чёрные глаза, на ямочки, которые сейчас не проявлялись, но где-то прятались под кожей, как напоминание о том, кем Чонвон был до всего этого. И тогда Чонвон сделал шаг вперёд. Взял Джея за воротник пальто, притянул к себе и поцеловал. Это не был нежный поцелуй — не было в нём ни робости, ни вопроса. Он был жадным, требовательным, почти злым. Чонвон целовал так, как будто хотел что-то доказать — не Джею, а себе. Как будто говорил: «Ты не имеешь права исчезнуть. Возвращайся». Джей замер на секунду, а потом ответил. Его руки легли на талию Чонвона, прижали ближе. Он чувствовал тепло его тела через тонкую ткань свитера, чувствовал его запах — хвоя, чай, что-то ещё, что было просто Чонвоном. Он отвечал на поцелуй так, как не отвечал ни на что в жизни, — без оглядки, без страха, без мыслей о том, что будет дальше. Чонвон отстранился первым. Отпустил воротник, отступил на шаг. Его губы были красными, дыхание — сбитым, но глаза смотрели твёрдо. — Это на случай, если ты решишь не возвращаться, — сказал он. — Чтобы ты знал, что тебя ждут. Возвращайся. Джей стоял, оглушённый, и не мог найти слов. Он просто смотрел на Чонвона — на его решительное лицо, на сжатые кулаки, на плечи, которые всё ещё были слишком худыми, но больше не выглядели сломленными. И понимал: этот человек сильнее его. Сильнее всего, что с ним случилось. И если Чонвон ждёт его, он не имеет права не вернуться. — Я вернусь, — сказал он. — Обещаю. Чонвон кивнул, развернулся и ушёл на кухню — так спокойно, будто ничего не произошло. Только пальцы, которыми он поправил волосы, чуть заметно дрожали.

***

Допрос длился шесть часов. Джей сидел в серой комнате без окон, под лампой дневного света, и отвечал на вопросы. Рядом с ним был адвокат — немолодой бетта с усталыми глазами и тихим голосом, который иногда касался его локтя, когда вопрос становился слишком опасным. Но Джей отвечал на всё. Он назвал имена. Даты. Суммы. Он рассказал о вербовке, о схеме с документами, о наркотиках, которые подмешивали в еду. Он сдал Джихёка, Хвана, Чонсопа, бухгалтеров, юристов, всех, кто был в системе. Он рассказал об отце — о том, как председатель Пак лично курировал «Лилит», как выбирал омег для VIP-клиентов, как платил прокурорам за молчание. Следователь — женщина лет сорока с короткой стрижкой и холодными глазами — слушала его молча. Когда он закончил, она отложила ручку и спросила: — Почему вы это делаете? Вы понимаете, что ваши показания могут отправить вас в тюрьму на десять лет? — Понимаю. — Тогда почему? Джей посмотрел на свои руки. Костяшки всё ещё были сбиты после разговора с бухгалтером. Под ногтями — следы чернил от документов, которые он перебирал ночами. На запястье — тонкая нитка шрама от тарелки, которую когда-то швырнул Чонвон. — Потому что я должен кое-кому, — сказал он. — И этот кое-кто ждёт меня дома. Суд состоялся через три месяца. Джей стоял на скамье подсудимых в строгом чёрном костюме и слушал приговор. Зал был полон — журналисты, юристы, какие-то люди, которых он никогда не видел. Где-то в заднем ряду сидел Сону, сжимая в руке телефон. Рики стоял у двери, сложив руки на груди, и смотрел на Джея без тени осуждения. Чонвона в зале не было. Он остался дома. «Я не хочу видеть тебя в клетке», — сказал он накануне. Джей не спорил. Судья зачитывал приговор долго, монотонно, перечисляя статьи и эпизоды. Джей слушал не слова — он слушал тон. И когда наконец прозвучало «условное лишение свободы сроком на четыре года с испытательным сроком в пять лет», он выдохнул. Адвокат сжал его плечо. Сону в заднем ряду закрыл лицо руками. Рики едва заметно кивнул. Отец получил пятнадцать лет. Хван — двенадцать. Джихёк — восемь. Империя Паков рухнула в одночасье, как карточный домик, и Джей стоял посреди обломков, чувствуя не радость и не горе, а странную, почти невесомую пустоту. Всё кончилось. По-настоящему.

***

Домой он вернулся вечером. Чонвон сидел на крыльце, закутанный в плед, и смотрел на сосны. Когда машина остановилась, он не встал, не побежал навстречу — просто сидел и ждал. Джей вышел, подошёл, остановился у ступенек. — Условный срок, — сказал он. — Четыре года. Чонвон кивнул. — Я слышал. Сону позвонил. — Ты не рад? Чонвон поднял на него глаза. — Я рад, что ты вернулся. Остальное — детали. Джей сел рядом с ним на ступеньку. Они долго молчали, глядя на сосны и на небо, которое медленно темнело. В доме пахло ужином — Чонвон, видимо, готовил сам, пока ждал. Где-то в лесу кричала птица. Мир был тихим и странно правильным. — Ты понимаешь, что теперь у тебя ничего нет? — спросил Чонвон. — Счета заморожены. Холдинг арестован. Особняк, в котором ты жил, конфискован. У тебя есть только этот дом. И всё. — Этот дом — всё, что мне нужно, — ответил Джей. Чонвон фыркнул. — И я, надо полагать. — И ты. Если ты останешься. Чонвон повернулся к нему. В сгущающихся сумерках его лицо казалось почти прежним — тем, из школы, когда они сидели на крыше и болтали до темноты. Ямочки на щеках проявились — слабо, неуверенно, но проявились. — Я здесь, — сказал он. — Уже три месяца. Готовлю тебе ужин. Жду с допросов. Слушаю новости. Куда я, по-твоему, денусь? Джей не ответил. Он просто сидел и смотрел на Чонвона, и в груди разливалось тепло — не яркое, не обжигающее, а мягкое, как свет из окна дома, который падал на снег. — Завтрак в восемь, — сказал Чонвон. — Ты готовишь. Я устал. — Будет, — сказал Джей. И они пошли в дом. Вместе.