Благодать

(6–7 января. Рождество Христово.) Рождественская служба в Власьевском — событие, которое готовят за месяц. Трапеза, вертеп, колядки после литургии. Дети в самодельных костюмах, бабы с пирогами, мужики, которые раз в год перестают пить ровно на время службы. Олег готовился к Рождеству так, будто от этого зависела его жизнь: перепроверил всё, вычистил ризницу, отутюжил облачения, выучил тропарь наизусть, хотя знал его с семинарии. Всё, чтобы не думать о Владе. Не получилось. Влад пришел на всенощную загодя. Встал на клирос — в белой рубахе, темных брюках, без рясы (он никогда не носил рясу, даже на большие праздники). Волосы распущены, падают на плечи. Лицо — бледное, как всегда, но глаза — живые. То ли от свечей. То ли от чего-то другого. Олег заметил это сразу. И почувствовал, как внутри сжимается пружина. Не смотреть, — приказал он себе. — Служи. Ты священник. Ты здесь для людей, для Бога. Не для него. Он почти справился. Почти. Пение на разрыв Рождественская литургия — самая красивая в году. Светлая. Тихая. Даже в промерзшем храме, даже с убогим иконостасом, даже с пением всего одного человека. Влад пел всё — ирмосы, тропари, «Со святыми упокой», «Вечную память». Пел так, как не пел никогда: с надрывом, с болью, с чем-то, что очень походило на молитву, но не было ею. Олег слушал и терял нить собственных молитв. Он стоял у престола, кадил, выходил на ектеньи — всё на автомате. А внутри — только голос. Только этот высокий, чистый тенор, который поднимался под своды и дрожал там, как струна. В какой-то момент, во время Херувимской, Олег поднял глаза и встретился взглядом с Владом. Тот смотрел прямо на него. Впервые — не сквозь, не мимо, не куда-то в сторону. Прямо. В глаза. И пел. Пел для него. Олег замер с кадилом в руке. Пономарь Семен тронул его за рукав — мол, отец Олег, дальше-то что? А Олег стоял, как вкопанный, и смотрел в эти серые глаза, в которых не было льда. Было что-то другое. Боль. Или жажда. Или то, что не имеет имени, но от чего у священника должны гореть руки. Херувимская кончилась. Влад отвернулся к нотам. Олег перевел дыхание и продолжил службу. Но внутри всё кипело. После литургии Рождественское утро выдалось ясным, морозным, звонким. Деревня гуляла: после литургии народ потянулся к трапезной, где Семен накрыл стол с пирогами, узваром и каким-то постным печеньем. Дети бегали, старухи перекрещивались, мужики уже успели поддать и теперь галдели у крыльца. Олег стоял у стены, пил чай из граненого стакана и наблюдал за Владом. Тот сидел в углу, отдельно от всех, с кружкой горячей воды (не чай, не компот — просто вода) и не участвовал в общем веселье. К нему никто не подходил — ни поздравить, ни обнять, ни даже просто слово сказать. Он был как приложение к празднику: есть, но не для радости. Олег допил чай, поставил стакан и направился к нему. Влад поднял голову за три шага. Его лицо не изменилось, но плечи чуть напряглись. — С Рождеством, — сказал Олег, останавливаясь на расстоянии двух метров. Не ближе. Помнил их ночной уговор. — С Рождеством, — ответил Влад. — Ты сегодня пел иначе. — Сегодня праздник. — Не в этом дело. Ты пел так, будто... — Олег замолчал, подбирая слова. — ...будто прощался. Влад посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. — Может быть, — сказал он. — Все когда-нибудь прощаются. — Ты собираешься умирать? — спросил Олег прямо. — Я собираюсь жить, — ответил Влад. — Просто не знаю, как это — без голосов. А вы знаете? — Я знаю, как жить без бесов. Их надо изгонять. — А если я не хочу их изгонять? — тихо спросил Влад. — Если без них я — пустая комната, где никто не живет? Мне страшно в этой комнате, отец Олег. А с ними — нет. Олег сделал шаг вперед. Сократил расстояние до полутора метров. — Если ты позволишь, я войду в эту комнату, — сказал он. — Не как экзорцист. Как... Он запнулся. Не мог сказать «как друг». Не мог сказать «как человек». Не мог сказать правду — потому что правда была запретной. — ...как священник, — закончил он. Влад покачал головой. — Вы уже вошли, — сказал он. — И я не знаю, радоваться мне или бояться. Они стояли друг напротив друга в шумной трапезной, где все пили, ели, смеялись, и были абсолютно одни. Между ними — полтора метра, которые нельзя было сократить. Не сейчас. Не сегодня. — Я не прикоснусь к тебе, — сказал Олег. — Я обещал. — А я не просил, — ответил Влад. — Я просил только одного: не заставляйте меня чувствовать. Я не умею. Я забыл. Олег хотел ответить, но в этот момент к ним подбежал Семен, весь красный от мороза и самогона: — Батюшка! Там к вам приехали! Из района! Срочно! Олег перевел взгляд на дверь. За снежным окном виднелся силуэт машины — редкий гость в их глуши. — Кто? — Не знаю, батюшка. Сказали — по делу об одержимости. Про какого-то бесноватого в соседней деревне. Просили вас приехать. Олег посмотрел на Влада. Тот не выглядел ни удивленным, ни расстроенным. Только еще более закрытым, чем обычно. — Поезжайте, — сказал Влад. — Вас ждут. А я... я допью воду и пойду домой. — Влад, — начал Олег. — Не надо, — перебил его Влад. — Поезжайте. Рождество же. Делайте свое дело. Он поднялся, забрал кружку, убрал её в шкаф (всегда за собой убирал — странная черта для одержимого) и направился к выходу. Не попрощавшись. Не оглянувшись. Олег смотрел ему вслед, пока белый плащ снега не скрыл темную фигуру. Потом пошел к машине. Садясь в холодный салон, он поймал себя на мысли, что впервые за полгода ему не хочется никого изгонять. Он хочет вернуться. В этот храм. На этот клирос. К этому молчаливому, ледяному человеку, который поет так, что умирают иконы. Господи, — подумал Олег, перекрестившись на ходу, — что Ты со мной делаешь? Небо не ответило. Только метель завыла громче.