Благодать

(9–14 января. Святки. Олег в отъезде.) Машина, присланная из района, оказалась стареньким «УАЗиком» с водителем дядей Мишей — молчаливым мужиком с лицом, изъеденным оспой. Он не задавал вопросов, только курил одну за другой, открывая форточку, и иногда бормотал: «Дорога скверная, отец Олег, вы держитесь». Олег держался. Всю трехчасовую дорогу он сидел, сжимая в кармане рясы медный крест, и смотрел на заснеженные поля. За окном мелькали березы, похожие на скелеты, низкое солнце слепило, и в голове у Олега билась одна мысль, которую он вытравить не мог: Влад остался один. В деревне. Без меня. Это была неправильная мысль. Не пастырская. Не христианская. Он должен был думать о том, что едет спасать человека, а не о том, что оставил кого-то за спиной. Но чем дальше уходил «УАЗик» от Власьевского, тем сильнее в груди разрасталась холодная, липкая тревога. — Что за человек? — спросил он у дяди Миши, когда они въехали в лес. — Кто? Бесноватый-то? — дядя Миша хмыкнул, выдохнул дым в форточку. — Баба одна. Лет сорока. Дочка её позвонила, сказала: мать лает по-собачьи и по стенам ползает. К ней уж и участковый приезжал, и фельдшер — всё бесполезно. Говорят, вы единственный, кто может. Олег кивнул. Единственный. Железный экзорцист. Изгнанник из столицы. Тот, кто ломает ребра бесноватым, потому что молитва не всегда помогает. Обычно он чувствовал прилив сил перед изгнанием. Азарт охотника. Жесткую уверенность, что он — орудие Божьей воли. Сейчас он чувствовал только пустоту. И тревогу за того, кто остался. Экзорцизм: чужая боль Деревня, куда его привезли, называлась Заозерье. Пять домов, разбитая дорога и запах навоза, который не выветривался даже зимой. Бесноватую звали Раиса — тучная, с седыми космами, она сидела в углу своей избы, привязанная к батарее веревками, и, когда Олег вошел, зарычала так, что стекла задребезжали. — Пришел, — прохрипела она голосом, который не был её. — Пришел, железный. А где твой певчий? Где тот, с голосом? Мы его знаем. Мы всех его знаем. Олег замер на пороге. — Что ты знаешь о моем певчем? — спросил он, медленно доставая крест. Раиса запрокинула голову и засмеялась — низко, масляно, с причмокиванием. — Он наш. Давно наш. Только не знает ещё, как сладко быть нашим. А ты ему мешаешь. Ты — яркий, жаркий, пахнешь гневом. Мы любим таких. Мы любим, когда святые падают. Олег прочитал «Отче наш». Потом «Богородице Дево, радуйся». Потом начал отходную молитву — длинную, древнюю, на церковнославянском, которую выучил наизусть в семинарии. Раиса билась в веревках, плевалась черной слюной, выла. Дочь плакала в сенях. Дядя Миша крестился и курил на крыльце. Экзорцизм занял четыре часа. К концу Раиса обмякла, затихла, и из её рта, разодранного в кровь, вылетел последний хрип — уже человеческий, больной, просящий воды. Олег упал на лавку, чувствуя, как дрожат руки. Не от усталости. От того, что бесы говорили о Владе. «Он наш». «Давно наш». «Сладко быть нашим». Он остался ночевать в Заозерье — не мог ехать в темноте по разбитой дороге. Лег на жесткую постель в доме дочери Раисы, закрыл глаза и не спал. Слушал, как за окном воет ветер, и прокручивал в голове каждое слово бесноватой бабы. К утру он принял решение: вернется в Власьевское и будет изгонять. Неважно, хочет Влад или нет. Неважно, закрывается или молчит. Олег вытащит из него эту дрянь, даже если придется привязать к стулу. Даже если он возненавидит меня навсегда, — подумал Олег. — Лучше живой враг, чем мертвый раб бесов. Он не знал тогда, что ненависть Влада — это не то, что он сможет вынести. Письмо без ответа Вернуться в Власьевское Олег смог только через четыре дня. Святки шли своим чередом — кто-то гадал, кто-то колядовал, дети бегали по дворам с вертепами. Олег не праздновал. Он вошел в храм, переоделся и первым делом спросил у Семена: — Где Череватый? Семен отвел глаза. — Не знаю, батюшка. Не приходил он. С самого Рождества — ни разу. Я заходил к нему — дверь заперта. Стучал — тишина. Может, уехал куда? Или... — Или что? — Олег схватил Семена за плечо. Сильнее, чем следовало. — Или плохо ему, — выдохнул пономарь. — Очень плохо. Олег не стал ждать ни утра, ни вечера. Накинул тулуп, засунул за пазуху крест и святую воду и пошел к избе Влада пешком, через сугробы, по пояс проваливаясь в снег. Дорога заняла полчаса, хотя обычно — десять минут. Сердце колотилось где-то в горле, и Олег повторял про себя: только бы живой. Только бы не поздно. Изба Влада стояла на отшибе, у самого леса. Маленькая, бревенчатая, с покосившимся крыльцом и ставнями, наглухо заколоченными изнутри. На снегу вокруг дома — ни одного следа. Ни человеческого, ни звериного. Будто дом стоял в зоне отчуждения. Олег постучал. Глухо. Раз, другой. Тишина. Он обошел дом, заглянул в замерзшее окно — ничего не разобрать, только темнота и отблеск лампады где-то в глубине. — Влад! — крикнул он. — Открой. Это Шепс. Молчание. Долгое, тягучее, живое. А потом — звук. Тот самый, о котором рассказывал Семен. Низкий, многоголосый вой, который не мог исходить из человеческого горла. Вой, в котором смешались несколько тонов — мужской, женский, детский — все неправильные, все фальшивые, все чужие. Олег ударил в дверь ногой. Дверь не поддалась — заперта изнутри на тяжелый засов. — Влад, мать твою, открой! — заорал он, уже не скрывая ярости. — Я знаю, ты слышишь! Открой, или я выломаю дверь! Вой оборвался. Наступила тишина — такая плотная, что заложило уши. Потом щелкнул засов. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было увидеть бледное лицо. Влад стоял на пороге в одной тонкой рубахе, босиком на ледяном полу. Волосы спутаны, под глазами — черные круги, губы искусанные в кровь. Но глаза — живые. И холодные. И смотрят на Олега так, будто видят врага. — Чего вам? — спросил Влад. Голос сел, осип, но всё ещё держал ту же ледяную интонацию. — Ты не был в храме четыре дня, — сказал Олег, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё кипело. — Люди волнуются. — Какие люди? — Влад усмехнулся — безрадостно, одними уголками губ. — Те, кто крестится, когда я прохожу? Или те, кто шепчет у меня за спиной? Или вы волнуетесь, отец Олег? Олег сделал шаг к порогу. Влад не отступил — но и не пригласил войти. — Я волнуюсь, — сказал Олег. — Как священник. Как человек, который отвечает за души в этом приходе. Твоя душа — тоже моя забота. — Моя душа, — повторил Влад. В его голосе вдруг проступила усталость — такая глубокая, что Олегу захотелось схватить его за плечи и встряхнуть. — Моя душа давно не моя. Вы опоздали, отец Олег. Лет на десять. — Не опаздывают к тем, кто еще дышит, — отрезал Олег. — Впусти меня. Мы поговорим. — Не впущу, — сказал Влад. — Вы обещали не прикасаться. А если войдете — прикоснетесь. Я знаю. Вы не умеете быть рядом и не трогать. Это ваша проблема. Олег сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я не прикоснусь, — сказал он сквозь зубы. — Врете, — ответил Влад. — Вы всегда врете, когда злитесь. У вас уши краснеют. Я уже говорил. Он хотел закрыть дверь, но Олег успел выставить ногу — не касаясь порога, просто блокируя движение. — Я уехал на экзорцизм, — сказал он быстро, пока Влад не захлопнул дверь. — В соседней деревне. И бес, которого я изгонял, сказал, что ты — их. Что ты давно принадлежишь им. Я хочу знать правду. Влад замер. В его глазах, впервые за всё время, мелькнул страх. Не панический — глубокий, запрятанный, животный. — Правду? — переспросил он тихо. — Вы хотите правду? Хорошо. Я скажу. Но вы не войдете. Вы будете стоять там, на снегу, и слушать. И не перебьете. Олег кивнул. Убрал ногу. Влад вышел на крыльцо — босиком, в тонкой рубахе, на двадцатиградусном морозе. Не дрожал. Олег смотрел на его голые ступни на обледенелых досках и чувствовал, как внутри поднимается что-то, похожее на боль. Не за себя. За него. — Я не помню, когда это началось, — сказал Влад, глядя куда-то в сторону леса. — Мне было, может, десять. Мать умерла. Отец пил. Я остался один в этой избе, и по ночам кто-то приходил. Не в дом — в голову. Сначала просто шептал. Потом научил петь. А потом... потом я понял, что если не сопротивляться — не больно. Если не звать на помощь — не страшно. Если не молиться — они не злятся. Он помолчал. Олег не перебивал. — Они не бесы, — продолжил Влад. — По крайней мере, не те, которых вы изгоняете. Они старше. Они — то, что жило здесь до крещения Руси. Темные, голодные, древние. И я им нужен, потому что я пустой. С рождения пустой. Меня никто никогда не любил, отец Олег. Ни мать, ни отец, ни Бог. А они — любят. По-своему. Страшно. Но любят. — Это не любовь, — сказал Олег. Голос его дрогнул. — Это одержимость. Ты нужен им как сосуд. — А вам я зачем? — Влад повернул голову, посмотрел на Олега в упор. — Какой я вам сосуд? Для чего? Чтобы вы меня спасли и поставили на полку, как спасенную душу? Или чтобы... — он замолчал, прикусил губу, — ...чтобы смотреть на меня так, как смотрите сейчас? Олег не отвел взгляд. Смотрел в эти серые, уставшие, безумные глаза и чувствовал, как горит лицо. Не от мороза. От чего-то другого. — Я смотрю на тебя, потому что ты мне небезразличен, — сказал он. — Как священнику. — Врете, — повторил Влад. Но в голосе не было злости. Только усталость и что-то, похожее на жалость. — Идите, отец Олег. Я приду в храм завтра. Пообещаю. А сегодня не могу. Сегодня они злые. Вы не должны быть рядом, когда они злые. Он развернулся и ушел в дом, не закрывая дверь — чтобы Олег видел, как он доходит до кровати, падает на нее лицом вниз и замирает. Олег стоял на крыльце, смотрел на его ссутуленные плечи, на босые ступни, на то, как тонкая рубаха облегает острые лопатки — и изо всех сил сжимал в кармане крест. Я не прикоснусь, — повторял он. — Я обещал. Не прикоснусь. В доме завыли. Опять. Громче. Страшнее. Олег закрыл дверь снаружи. Достал крест, прижал к дереву и прочитал молитву — самую сильную, какую знал. Потом пошел обратно в храм, проваливаясь в сугробы, и думал о том, что Влад прав. Он не может быть рядом и не касаться. И это — его настоящая одержимость.