Благодать

(15–20 января. Крещенский сочельник.) Влад пришел в храм на следующий день. Как обещал. Бледный, с черными тенями под глазами, но одетый аккуратно — белая рубаха, темные брюки, волосы завязаны в низкий хвост. Не смотрел на Олега. Встал на клирос, раскрыл ноты и запел — тихо, ровно, без надрыва. Олег служил литургию и чувствовал, что воздух в храме стал другим. Плотным. Тяжелым. Как перед грозой. После службы он хотел подойти к Владу, но тот исчез. Выскользнул через боковую дверь, пока Олег принимал исповедь у старух. Так повторялось несколько дней. Влад приходил, пел, уходил. Не оставался на трапезу. Не заговаривал ни с кем. Олегу удавалось поймать его взгляд только раз — и в этом взгляде было что-то новое. Не холод. Не лед. Что-то темное, молящее, страшное. Помоги, — говорили глаза Влада. — Но не подходи. Спаси, но не трогай. И Олег не подходил. Хотя каждый день стоило ему нечеловеческих усилий. Крещенская ночь На Крещение в Власьевском всегда делали прорубь на реке — Иордань, для освящения воды. В этом году мороз стоял лютый, градусов под тридцать, но традицию не отменили. Семен с мужиками вырубили во льду крестообразную прорубь, обнесли её деревянным настилом, повесили иконы на елях. Олег должен был совершить чин Великого освящения воды. Народу собралось много — почти вся деревня, с детьми и стариками. Горели факелы, дымили кадила, снег скрипел под ногами. Олег в облачении, с крестом и большой чашей для воды, спустился к проруби, прочитал положенные молитвы и трижды погрузил крест в ледяную воду. — Приидите, приимите свет... — начал петь хор (две старухи и Семен, который фальшивил безбожно). И тут Олег заметил Влада. Тот стоял в стороне от всех, у старой березы, без шапки, без варежек — в одном тонком пальто, накинутом поверх рубахи. Волосы развевались по ветру. Лицо было белым, как снег. Глаза — закрыты. Он не смотрел на обряд. Он просто стоял и дрожал. Но не от холода — Олег видел эту дрожь: крупную, судорожную, нечеловеческую. Дрожь того, кто пытается удержать себя внутри себя. Олег закончил освящение, раздал прихожанам святую воду, снял облачение и пошел к Владу. — Замерзнешь, — сказал он, подходя на привычные полтора метра. Влад открыл глаза. В них не было ни сна, ни транса — только ясная, болезненная осознанность. — Я замерз уже давно, — ответил он. — Вы не согреете. — Не пробовал. — И не надо. — Влад посмотрел на прорубь, потом на Олега. — Сегодня они особенно злые. Вода святая, воздух чистый, а они — злые. Не выносят, когда их вытесняют. — Кто? — спросил Олег, хотя знал ответ. — Те, кто внутри. Они говорят, что вы стоите слишком близко. И что если вы подойдете ещё на шаг — они заставят меня сделать что-то, о чем я пожалею. Уйдите, отец Олег. Пожалуйста. Он сказал «пожалуйста» — и в этом было столько отчаяния, что Олег отступил. Буквально. Сделал два шага назад. — Хорошо, — сказал он. — Я отойду. Но я не уйду. Я буду стоять здесь, у церкви. Если тебе станет плохо — кричи. Я услышу. Влад кивнул. Один раз. И отвернулся. Олег пошел к храму, сел на паперти, закутался в рясу и стал ждать. Прошло полчаса. Час. Два. Народ разошелся. Факелы погасли. Только луна светила на снег, делая его синим и мертвенным. Влад всё стоял у березы. Не шевелился. Как статуя. Олег не подходил. Мерз, стискивал зубы, читал про себя псалмы и смотрел на черную фигуру на фоне белого поля. В какой-то момент Влад повернул голову — резко, будто кто-то дернул за невидимую нить. Посмотрел прямо на Олега. И заговорил — но не своим голосом. Тем самым, низким, многоголосым. — Упрямый, — сказало горло Влада чужим ртом. — Стоит. Смотрит. Ждет. Чего ты ждешь, священник? Что он упадет в прорубь? Что закричит твое имя? Или что скажет то, что ты хочешь услышать? Олег встал. Крепче сжал крест. — Изыди, — сказал он. — Именем Господа нашего Иисуса Христа, изыди из него. — Не изыдем, — ответил голос. — Мы — его. А он — наш. А ты — чужой. Всегда чужой. Даже если он ляжет под тебя — всё равно чужой. Потому что мы были в нем до того, как ты родился. И будем после того, как сгниешь. Олег сделал шаг к Владу. Потом второй. Третий. — Не подходите, — вдруг сказал Влад своим голосом — обычным, севшим, человеческим. — Пожалуйста. Не подходите. Я справлюсь. Я всегда справлялся. Олег остановился в метре. — Не справляешься, — сказал он. — Ты стоишь здесь три часа и разговариваешь с ними вслух. Ты не справляешься, Влад. Позволь мне помочь. — Нет, — выдохнул Влад. — Если вы поможете — вы дотронетесь. А если дотронетесь — я сломаюсь. Не так, как бесы ломают. По-другому. Я начну вас хотеть. По-настоящему. А этого нельзя. Это грех. Это хуже, чем одержимость. Олег замер. Никто из них не дышал. Мороз жег легкие. Луна светила так ярко, что каждое слово падало на снег видимым. — А если я тоже хочу? — спросил Олег тихо, почти шепотом. Влад посмотрел на него так, будто увидел впервые. Глаза расширились. Губы приоткрылись. — Вы не можете, — сказал он. — Вы священник. Вы — отец Олег. Вы меня ненавидите. — Я никогда тебя не ненавидел, — ответил Олег. — Я ненавидел то, что ты со мной делаешь. Как ты заставляешь меня чувствовать то, чего я не должен чувствовать. — И что вы чувствуете? — спросил Влад. Голос его дрожал — впервые за всё время. Олег молчал. Смотрел в эти серые глаза, на этом бледном лице, в этом морозном воздухе — и не мог сказать правду. Потому что правда была слишком тяжелой. — Я чувствую, что хочу тебя спасти, — сказал он наконец. — И я спасу. Даже если ты не хочешь. Даже если мне придется прикоснуться. — Не прикасайтесь, — прошептал Влад. — Пожалуйста. Не сейчас. Я не готов. — А когда будешь готов? — спросил Олег. — Не знаю, — ответил Влад. — Может, никогда. А может, завтра. Не спрашивайте меня о том, чего я не знаю. Он отвернулся и пошел к своей избе — быстро, почти бегом, не оглядываясь. Олег остался стоять у проруби, сжимая в руке крест, и слушал, как колотится сердце. Он знает, — понял Олег. — Он знает, что я хочу его не только спасти. Он знает, и боится. Не бесов. Меня. И это знание было тяжелее любого экзорцизма.