Благодать

(13–18 февраля. Неделя о Страшном Суде.) Олег перестал спать. Не в переносном смысле — в прямом. С 13 февраля он ложился в келье, закрывал глаза и не мог погрузиться в темноту. Перед внутренним взором стояло одно и то же: Влад на пороге, синие губы, расширенные зрачки, пальцы, вцепившиеся в его локоть. И собственное: «Не отпускайте». Он не отпускал. Даже наяву. Теперь охота стала системной. Олег вставал в три утра — за два часа до заутрени — и шёл к избе Влада. Не прятался больше. Стоял у калитки, сложив руки на груди, и ждал. В любую погоду. В метель, в мороз, в ветер, который валил с ног. Ждал, когда зажжётся свет в окнах, когда Влад выйдет на крыльцо, когда они встретятся взглядами — хотя бы на секунду. Влад выходил. Но не подходил. Они смотрели друг на друга через двор — двадцать метров снега, три доски забора, целая пропасть невысказанного. Влад кутался в тулуп, сжимал в руках папку с нотами и стоял, не двигаясь, пока Олег не отводил глаза первым. Потом Влад шёл в храм — другой дорогой, в обход, чтобы не проходить мимо. — Ты боишься меня? — спросил Олег однажды, когда Влад замер на пороге кельи после утрени (он зашёл за забытой папкой — или сделал вид, что забыл). — Timor Domini initium sapientiae, — ответил Влад, опуская глаза. — Страх Господень — начало мудрости. Вы для меня — как Господь. Я вас боюсь. И молюсь. И ненавижу. — За что ненавидишь? — За то, что заставляете чувствовать. — Влад поднял глаза. В них — тёмное пламя. — До вас я был спокоен. Бесы внутри, пустота снаружи — равновесие. А вы пришли, и равновесие рухнуло. Я теперь ни свой, ни их, ни Божий. Я — ваш. И это хуже всего. Он выхватил папку из-под скамьи и выбежал вон. Олег не двинулся с места. Стоял, вцепившись в край стола, и повторял про себя: «Meum est, meum — моё, моё». Не папка. Он. Влад сказал «я ваш». И сказал это так, будто проклял. Первое касание в храме На следующий день случилось то, чего Олег не планировал. Он выносил Чашу для причастия — медленно, с молитвой, неся в руках Тело Христово. Влад стоял на клиросе, пел «Тело Христово приимите, источника бессмертного вкусите». Голос его дрожал — чуть-чуть, на высоких нотах. Олег остановился у амвона. Поднял Чашу. И в этот момент Влад, делая шаг назад к аналою, споткнулся о ступеньку. Олег не думал. Просто рванулся вперёд, одной рукой прижимая Чашу к груди, другой — хватая Влада за плечо, чтобы удержать. Касание. Опять. Сквозь ткань рясы (на этот раз Влад был в чёрной, не в своей обычной рубахе), горячо, неожиданно. Влад замер. Вся церковь замерла. Старухи перестали креститься. Семен уронил кадило. — Простите, — прошептал Влад. Не Олегу — Чаше. — Я не хотел. Олег убрал руку. Чаша дрожала в его ладонях — или это дрожали руки. — Benedicat te Dominus, — сказал он тихо, одними губами. — Да благословит тебя Господь. Влад посмотрел на него. Впервые за долгое время — прямо, открыто, без ледяной брони. В глазах — благодарность. И страх. И ещё что-то, от чего у Олега пересохло в горле. — Et cum spiritu tuo, — ответил Влад. И отошёл к клиросу. Служба продолжилась. Но Олегу казалось, что воздух в храме стал плотнее, как перед грозой. И где-то под куполом, там, где обычно прячется эхо, кто-то шептал: «Noli me tangere — не прикасайся ко Мне». Он не послушал. Потому что уже не мог. Ревность и латынь как флирт Через два дня Олег увидел Влада разговаривающим с Семеном. Обычный разговор — о нотах, о расписании служб, ничего особенного. Но Влад улыбнулся. Не той сломанной, горькой улыбкой, которой улыбался Олегу. Другой — светлой, почти нормальной. Улыбкой человека, который не несёт в себе легиона. Олега захлестнуло волной такой ярости, что он не узнал себя. Он подошёл к ним, прервал разговор на полуслове: — Семен, ступай. Разбери свечи. Семен ушёл, косясь на обоих. Влад остался стоять, прижав папку к груди, и смотрел на Олега с вызовом. — Вы злы, — сказал он. — Я вижу. Уши красные. — Ты улыбался ему, — сказал Олег. — Ты никогда не улыбаешься. Мне — никогда. Влад чуть склонил голову набок — как птица, которая разглядывает опасную добычу. — Он не пытается меня спасать, — ответил Влад. — Ему от меня ничего не нужно. Поэтому с ним легко. А вы... — он помолчал, — ...вы хотите то, чего нельзя хотеть. — Чего я хочу? — спросил Олег, делая шаг вперёд. Влад не отступил. Только вжался спиной в стену. — Odi et amo, — сказал он тихо. — Ненавижу и люблю. Вы знаете эту фразу? Катулл. Не Библия, но тоже древняя мудрость. Я вас ненавижу, отец Олег. За то, что вы делаете со мной. И люблю — за то, что вы единственный, кто смотрит на меня как на человека, а не как на одержимую тварь. — Я не просил твоей любви, — сказал Олег, хотя это было ложью. Он просил. Каждую ночь. Каждую молитву. — А я не просил, чтобы вы меня ловили. Касались. Смотрели так, будто я — ваше причастие, — ответил Влад. — Но мы оба здесь. И оба знаем: «Quis custodiet ipsos custodes?» Кто посторожит сторожей? Вы — сторож мой. А кто посторожит вас от меня? Олег замер. Латынь, которую он использовал для экзорцизмов, вдруг зазвучала иначе. Не как оружие. Как признание. — Dominus custodiet me, — ответил он. — Господь сохранит меня. — А вас? — спросил Влад. — От вас самих? Тоже Господь? Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Олег остался стоять, прижавшись лбом к холодной стене, и слушал, как колотится сердце. Odi et amo. Он тоже мог бы это сказать. Ненавижу тебя за то, что заставляешь меня хотеть греха. Люблю — за то, что в этом грехе я чувствую себя живым. Ночной кошмар В ту ночь храм жил своей, тёмной жизнью. Олег проснулся от того, что кто-то ходил по церкви. Шаги — тяжёлые, размеренные, нечеловеческие. Он вскочил, схватил крест, выбежал из кельи. Храм был пуст. Но иконы... иконы смотрели не на алтарь, а на него. Все. Сотни глаз на тёмных досках — в упор, безмерно. — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, — начал Олег, поднимая крест. — Изгоняем тебя, всякий нечистый дух. В ответ — тишина. А потом голос. Не из храма — изнутри него самого. — Ты изгоняешь нас, а сам носишь нас в себе. Смотри, священник. Смотри, кого ты позвал в своё сердце. На амвоне стоял Влад. Босиком, в одной рубахе, с закрытыми глазами. Он не спал — он был в трансе. Губы его шевелились, но звук шёл не оттуда. — Он — твоя одержимость. Мы ушли, потому что ты занял наше место. Ты — новый бес в его теле. Только ты хуже. Мы хотя бы честны. Олег шагнул к амвону. Протянул руку — и коснулся щеки Влада. Ледяной. Мёртвый. Но живой. Влад открыл глаза. В них — ни страха, ни удивления. Только тихая, бесконечная усталость. — Вы слышали? — спросил он. — Они правы. Вы — моя одержимость. Только вы не уйдёте, даже если я попрошу. А я не попрошу. Олег не убрал руку. Гладил чужую щеку большим пальцем — медленно, запретно, зная, что это грех. — Ego te absolvo, — сказал он тихо. — Я прощаю тебя. — В чём? — спросил Влад. — В том, что ты заставил меня полюбить тебя. Влад закрыл глаза. По щеке, по пальцам Олега — слеза. Горячая, живая, первая за много лет. — А вы простите меня, — прошептал он, — в том, что я не смогу полюбить в ответ. Потому что не умею. Я только ненавижу. И боюсь. И хочу. Но любовь... любовь — это не про меня. — А про кого? — спросил Олег. — Про Бога, — ответил Влад. — А мы с вами — Его ошибка. И растворился в темноте. Не ушёл — именно растворился, как дым. Олег остался стоять у амвона, с мокрыми пальцами, и понял, что только что разговаривал не с человеком. Или не только с человеком. Храм вздохнул. Иконы отвернулись. Олег прочитал «Отче наш» трижды, но так и не почувствовал покоя.