Благодать

(19–25 февраля. Прощёное воскресенье — начало Великого поста.) Последняя неделя перед Великим постом в Власьевском была временем суеты и покаяния. Люди ходили друг к другу просить прощения, старухи плакали на исповеди, мужики в последний раз перед постом налегали на скоромное. В храме пахло горячим воском и каким-то особым, предпраздничным ладаном. Олег не просил прощения. И не давал. Он готовился к последней битве. Избегание Влада достигло точки кипения. Тот перестал не только смотреть на Олега, но и дышать в его присутствии — задерживал дыхание, когда Олег проходил мимо. Стоял на клиросе, стиснув зубы, и пел так тихо, что старухи жаловались: «Не слышно, батюшка». Олег искал встреч с отчаянием утопающего. Он подкарауливал Влада у колодца — тот выходил за водой раз в три дня, чтобы минимизировать риск столкновения. Олег стоял у сруба, сложив руки на груди. — Вода кончилась? — спросил он, когда Влад появился с вёдрами. Влад замер, как кролик перед удавом. — Нет, — ответил он. — Я просто... гуляю. — С вёдрами? — Они лёгкие. Олег шагнул к нему. Влад попятился — но не уходил. Стоял, прижав пустые вёдра к груди, и смотрел на Олега с выражением, которое очень походило на мольбу. — Quare non respicis me? — спросил Олег. — Почему ты не смотришь на меня? — Quia timui, — ответил Влад. — Потому что боюсь. Если я посмотрю — я не смогу уйти. — А ты не уходи. — Вы знаете, что я должен. — Ничего ты не должен, — Олег шагнул ещё раз. Теперь между ними было меньше метра. Влад упёрся спиной в колодезный сруб. — Ты должен только то, что сам выберешь. А ты выбираешь бегство. — Потому что вы — моя смерть, — выдохнул Влад. — In hora mortis. В час смерти я хочу быть один. А вы — вы будете стоять рядом и смотреть. Я не вынесу этого. — А кто сказал, что я буду смотреть? — Олег наклонился ближе. Не касаясь — дыша в чужое лицо. — In hora mortis я буду держать тебя за руку. И ты не будешь один. Даже если ты проклянёшь меня. Влад дрожал. Вёдра упали на снег. Руки его повисли вдоль тела — беззащитные, открытые. — Прикоснитесь, — попросил он. — Один раз. Я хочу запомнить, как это — не быть пустым. Олег не стал ждать второго приглашения. Он взял Влада за руку — медленно, сплетая пальцы, чувствуя, как чужое тепло перетекает в него, как дрожь становится общей. — Pater noster, — прошептал Олег, — qui es in caelis... — Не надо молитв, — перебил Влад. — Не надо Бога между нами. Сегодня — только вы и я. И ненависть. — Ты говоришь «ненависть», а сам не отпускаешь мою руку, — сказал Олег. — Потому что ненависть — это тоже форма любви, — ответил Влад. — Самая честная. Они стояли у колодца, держась за руки, и снег падал им на плечи, на волосы, на ресницы. Никто из них не знал, сколько это продлится — минуту, час, вечность. Но оба знали, что это — грех. И оба не хотели останавливаться. Исповедь без прощения На Прощёное воскресенье Влад пришёл на исповедь. Олег не верил своим глазам, когда тот опустился на колени перед аналоем, накрыл голову епитрахилью и сказал: — Согрешил, отче. — В чём? — спросил Олег. Голос дрожал — он не мог это скрыть. — Во всём, — ответил Влад. — В гордости. В отчаянии. В том, что не молюсь. В том, что ненавижу себя. И в том, что... — он запнулся, и под чёрной тканью Олег увидел, как побелели его пальцы, сжимающие край аналоя. — ...в том, что люблю вас. Не как священника. Как мужчину. Это смертный грех. Я знаю. И не могу с ним расстаться. Олег молчал. Епитрахиль на его плечах горела огнём. — Ты просишь прощения? — спросил он наконец. — Нет, — ответил Влад. — Я пришёл сказать правду. Потому что если я умру сегодня — а я могу умереть, они очень злые последние дни — вы должны знать. Я люблю вас. И ненавижу за это. И прощения не прошу, потому что не собираюсь каяться. Олег сжал в руке крест так, что металл впился в ладонь. — Ego te absolvo... — начал он. — Не надо, — перебил Влад, скидывая епитрахиль. — Не надо слов, за которыми нет благодати. Я не раскаиваюсь. Вы не можете меня простить. Оставьте это. Он встал и пошёл к выходу. Олег схватил его за руку — резко, почти грубо. Влад обернулся. Глаза — мокрые, но не от слёз — от жара. — Ты не уйдёшь, — сказал Олег. — Не сегодня. Я запрещаю. — Auctoritas vobis non est super me, — ответил Влад. — Нет у вас власти надо мной. Вы не мой духовник. Вы — мой... — он замолчал, подбирая слово. — ...соблазн. — Тогда я буду твоим соблазном до конца, — сказал Олег и притянул Влада к себе. Не обнял. Просто держал за плечи, глядя в глаза, чувствуя, как часто бьётся чужое сердце под тонкой рубахой. — Noli me dimittere, — прошептал Влад, закрывая глаза. — Не отпускай меня. Я не хочу быть один. — Не отпущу, — ответил Олег. — Даже если придётся выбирать между тобой и Богом. Это было богохульство. Олег знал. И не мог сказать иначе. Ревность как зеркало На следующий день в храм пришёл чужой человек. Молодой, красивый, в дорогом пальто, с цепью на шее — не крест, а какой-то языческий символ. Сказал, что приехал из города, ищет уединения, хочет помолиться в тихом месте. Влад посмотрел на него — и Олег увидел, как изменилось лицо певчего. Растерянность. Интерес. Что-то, похожее на узнавание. — Вы ведь Влад? — спросил незнакомец. — Тот самый певчий? Мне о вас рассказывали. Говорят, у вас голос неземной. Влад молчал. Олег подошёл к ним, встал между. — Чем могу помочь? — спросил он холодно. — Да так, — незнакомец улыбнулся — нагло, самодовольно. — Приехал послушать местные таланты. Говорят, Череватый — уникум. Может, в Москву пригласить? У меня свои проекты. Олег сжал кулаки. Внутри поднималось что-то тёмное, что он не мог контролировать. — Влад никуда не поедет, — сказал он. — Он — певчий этого прихода. И я не отпущу его. Незнакомец поднял бровь. — А вы его опекун? Родственник? — спросил он с усмешкой. — Я его священник, — ответил Олег. — И этого достаточно. Влад смотрел на Олега — широко открытыми глазами, с удивлением и чем-то, похожим на благодарность. — Я никуда не поеду, — сказал он незнакомцу. — Спасибо за предложение. Тот пожал плечами и ушёл, бросив на прощание: — Странные вы тут. Все. Особенно поп. После его ухода Олег и Влад остались вдвоём в храме. Зажжённые свечи трещали, где-то на паперти скреблась мышь. — Вы ревнуете, — сказал Влад. — Да, — ответил Олег. — Ко мне. К человеку, который смотрел на меня как на вещь. — Ко всем, кто смотрит на тебя иначе, чем я, — сказал Олег. — Потому что я смотрю правильно. Я смотрю так, как надо. А другие — нет. Влад подошёл к нему. Сам. Впервые без принуждения. — Vide quam ardeam, — сказал он. — Посмотри, как я горю. Это вы зажгли. Вы меня зажгли, а теперь говорите, что смотрите правильно. Но пожар не тушат взглядом. Пожар тушат водой или... — он замолчал. — Или? — спросил Олег. — Или тем, кто зажёг, — ответил Влад. — Но вы не потушите. Вы будете только раздувать. А я сгорю. И вы будете смотреть. Он развернулся и ушёл. Олег остался в храме, сжимая в руке упавшую свечу, и думал о том, что Влад прав. Он не потушит. Потому что ему нравится, как Влад горит. И это — самый страшный грех из всех.