Благодать

(19–26 марта. Четвёртая неделя Великого поста. Середина.) После той ночи Влад перестал скрываться. Он приходил в келью Олега без стука, садился на край кровати, молчал или говорил латинские фразы, которые Олег расшифровывал как стихи. Влад больше не боялся. И это было страшно. Олег заметил, что другие прихожане стали избегать Влада. Не потому, что он кричал или бился в судорогах. Наоборот — он был слишком спокоен. Слишком тих. Слишком... правилен. Старухи шептались: «В нём больше нет бесов, но нет и души. Пустой. Как выпотрошенный». Семен пришёл к Олегу с жалобой: — Батюшка, Череватый изменился. Он вчера у иконы Спаса стоял час, не дыша. Я подошёл — а он поворачивается и говорит: «Ты знаешь, что Бог умер?» Я перекрестился, а он засмеялся. И смех такой... не его. Олег не ответил. Потому что знал: Влад говорил это не от бесов. Он говорил это от себя. От своего нового, тёмного, сломанного "я", которое родилось из сделки, из любви, из потери памяти Олега. Каждый день Олег забывал что-то новое. Наутро после поцелуя в ризнице он не вспомнил, как звали его первого духовника. Через два дня забыл номер своего прихода в столице. Ещё через три — перестал узнавать лица на старых фотографиях, которые хранил в ящике стола. Он смотрел на снимок семинарских друзей и видел размытые пятна. Не помнил их имён, их голосов, их грехов. — Quid feci? — шептал он в пустоту. — Что я наделал? И голос — тот самый, тёплый, ласковый — отвечал из угла: — Fecisti quod voluisti. Ты сделал то, что хотел. Ты получил его. Остальное не важно. Ревность к прошлому Однажды Влад пришёл в келью с вопросом: — Кто был до меня? Олег поднял глаза от Евангелия, которое перестал понимать (слова расплывались, латынь мешалась с русским, церковнославянский звучал как чуждый язык). — До тебя — в каком смысле? — Кого вы любили до меня? — Влад сел напротив. Впервые в его голосе появилось что-то, похожее на уязвимость. — Были другие? Те, кого вы целовали, кого хотели, кого теряли? Олег молчал. Потому что не помнил. — Я не помню, — сказал он. — Я забыл. — Забыли или не хотите говорить? — Влад подался вперёд, глаза его горели. — Dic mihi veritatem. Скажи мне правду. Я хочу знать. Мне нужно знать, что я — не второй. Не замена. Не тот, кто заполнил пустоту. — Ты не заполнил пустоту, — ответил Олег. — Ты сам стал пустотой. Tu es vacuum meum. Ты — моя пустота. И в ней есть только ты. Других не было. Или были, но я не помню. Какая разница? Влад откинулся на спинку стула. Закрыл глаза. Долго молчал. — Разница есть, — сказал он наконец. — Я хочу быть вашим первым. И последним. Единственным. Unicum. Если вы любили кого-то до меня — я убью его. В мыслях. В молитвах. Во сне. Олег встал, подошёл к Владу, взял за подбородок, заставил посмотреть на себя. — Non est alius, — сказал он. — Нет другого. Только ты. Только ты. Ты свёл меня с ума. Ты лишил меня памяти, сана, страха. Ты — всё. Доволен? Влад улыбнулся — той новой, страшной улыбкой, которая не трогала глаз. — Доволен, — ответил он. — Placet. Но я проверю. Я найду. Я вырву из вашей памяти каждого, кто был до меня. Даже если их не было. Он поцеловал Олега — грубо, собственнически, кусая губы — и вышел. Олег остался стоять, чувствуя вкус крови на губах (своей? чужой?) и думая о том, что ревность Влада — это новая форма одержимости. И она сильнее, чем любая бесовская. Икона плачет кровью В середине четвёртой недели случилось то, что заставило Олега впервые за долгое время позвать на помощь. Икона Божией Матери «Троеручица» — та самая, которую Влад разбил, а потом Олег склеил (плохо, кое-как, кривыми полосками бумаги) — начала плакать. Сначала Олег подумал, что это конденсат. Потом — что масло от лампады. Но когда он поднёс палец к щеке Богородицы, на подушечке осталось красное, густое, горячее. Кровь. — Sancta Maria, — прошептал он, — mater Dei, ora pro nobis. Икона молчала. Но из глаз её текло. Олег позвал Влада. Тот пришёл, посмотрел на икону, посмотрел на свои руки (на них тоже была кровь — откуда? он не ранился) и сказал: — Это нам. В знак того, что мы — не дети Божьи больше. Мы — дети другого. — Какого? — спросил Олег. — Того, с кем вы заключили сделку, — ответил Влад. — Он доволен. Мы платим. Памятью, кровью, свободой. Скоро он попросит больше. — Что может быть больше? Влад посмотрел на Олега. В его глазах — ледяное спокойствие и бездна. — Душу. Не мою — вашу. Animam tuam. Он хочет, чтобы вы отреклись от Христа. Прилюдно. В этом храме. И тогда я стану свободным. А вы — его навсегда. Олег отшатнулся. — Нет, — сказал он. — Numquam. Я не отрекусь. — Отречётесь, — ответил Влад. — Ради меня. Как Пётр отрёкся трижды, но потом вернулся. Только вы не вернётесь. И я останусь с вами. В аду. Или в пустоте. Мне всё равно, где, лишь бы с вами. Он ушёл, оставляя кровавые следы на полу. Олег упал на колени перед плачущей иконой и попытался молиться. Но из горла вырывался только один звук — имя. Vlad, Vlad, Vlad. Бог не отвечал. Икона плакала. Свечи гасли. В углу кто-то смеялся. Экзорцизм наоборот На следующий день Олег решил сделать то, о чём потом пожалел до конца жизни. Он решил изгнать бесов из Влада старым способом — железом и молитвой. Не спросив разрешения. Не предупредив. Он заманил Влада в подвал храма (там, где хранились старые иконы и гнилые доски), запер дверь, достал крест и святую воду. — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus... — начал он. Влад стоял посреди подвала, скрестив руки на груди, и смотрел на Олега с выражением... скуки. — Вы серьёзно? — спросил он. — Вы хотите изгнать меня из себя? — Из тебя — их, — поправил Олег. — Меня и их теперь не разделить, — ответил Влад. — Sumus unum — мы одно. Я, они, вы. Сделка не расторгается молитвой. Только отречением. Олег продолжал читать. Вода шипела, касаясь Влада, но не обжигала. Крест не отбрасывал тени. Всё было неправильно. Влад шагнул к нему. Взял крест из рук — легко, как игрушку. Поднёс к своим губам, поцеловал. И сказал: — Crux sacra sit mihi lux. Святой Крест да будет мне светом. Но ты — не свет, Олег. Ты — тьма. Моя тьма. И я люблю тебя за это. Он бросил крест на пол. Металл звякнул о камень, и в подвале погасли все свечи. В темноте Олег почувствовал чужие руки на своём лице, чужие губы на своей шее, чужое дыхание, смешанное с латынью и проклятиями. — Ты моя, — прошептал Влад. — Mea es. Не Божья. Не дьявольская. Моя. И я никому тебя не отдам. Олег не сопротивлялся. Стоял в темноте, прижатый к стене, и чувствовал, как его целуют, как расстёгивают рясу, как холодные пальцы касаются горячей кожи. И знал, что это — падение. Окончательное. Бесповоротное. Но внутри, там, где раньше жила вера, теперь жил Влад. И этого было достаточно.