Благодать

(27 марта – 2 апреля. Пятая неделя Великого поста. Похвала Пресвятой Богородицы.) Воздух в храме стал густым, как кровь. Олег замечал это каждое утро, когда входил в церковь: свечи горели тускло, ладан не поднимался вверх, а стелился по полу, как туман. Иконы смотрели не на алтарь — на него. Все. Сотни глаз на тёмных досках провожали Олега, когда он шёл к амвону, и в этих взглядах было не благословение — укор. Он больше не молился. Не мог. Слова застревали в горле, превращаясь в хрип, в кашель, в нечленораздельные звуки, которые пугали Семена и заставляли старух креститься шире обычного. — Батюшка, вы больны? — спросил Семен на исповеди (Олег исповедовал, но сам не исповедовался уже вторую неделю). — In anima laboro, — ответил Олег. — Душой болен. Семен не понял. Перекрестился и ушёл. Олег остался в алтаре один, сжимая в руке крест, который больше не грел, не светился, не отвечал. Просто кусок металла. Просто символ. Просто ложь. — Ты чувствуешь это? — спросил голос из угла. Тот самый — тёплый, ласковый, страшный. — Он уходит от тебя. По капле. По миллиметру. Твоя вера умирает, а вместе с ней — твоё спасение. Но ты же не хотел спасаться. Ты хотел его. — Я хотел его, — прошептал Олег. — Volui eum. И хочу. И буду хотеть. Даже если ад. Даже если пустота. Голос засмеялся — многоголосо, радостно, победно. — Тогда пойдём до конца. Ты знаешь, что нужно сделать. В Вербное воскресенье. Перед всем приходом. Отречёшься от Него — и он станет твоим навсегда. Не только телом — душой. Вы срастётесь. Станете одним существом. Двумя головами одного дракона. Разве не об этом ты мечтал? Олег закрыл глаза. Перед внутренним взором — Влад. Не тот, который стоит на клиросе с папкой нот. Другой. Влад в алтаре, обнажённый, с распятыми руками, с глазами, полными чёрного огня. Влад, который говорит: «Crucifige me — распни меня. Но только вместе с тобой». — Fiat, — сказал Олег. — Да будет так. В тот же миг лампада над престолом погасла. И в храме стало темно — черно, как в утробе земли. А из угла, из темноты, вышли шаги. Тяжёлые, чешуйчатые, с когтями, скребущими по камню. Но когда Олег открыл глаза — никого не было. Только запах серы и горелого миндаля, смешанный с ладаном. Сделка вступала в последнюю фазу. Влад меняется Влад приходил в храм каждый день, но больше не пел. Стоял на клиросе с закрытыми глазами, открывал рот — и из его горла вырывалась не музыка, а шёпот. Многоголосый, древний, на языке, которого не знал никто в деревне. Старухи плакали. Дети прятались за спины матерей. Семен трижды порывался вызвать отца Алексея, но Олег запретил. — Он не одержим, — говорил Олег. — Он... меняется. Как я. Как мы оба. Но в глубине души он знал: Влад уже не человек. Не совсем. Бесы не покинули его — они переплавились с ним в одно целое. Теперь Влад говорил их голосами, думал их мыслями, хотел их желаниями. Но при этом — любил Олега. По-прежнему. Сильнее, чем когда-либо. Однажды ночью Влад пришёл в келью и застал Олега за чтением Псалтири. Олег пытался молиться, но буквы плясали перед глазами, строки рассыпались, смысл ускользал. — Зачем вы мучаете себя? — спросил Влад, садясь на край кровати. — Он вас не слышит. Deus non audit. Я слышу. Я здесь. Я рядом. Олег закрыл книгу. Посмотрел на Влада — на его бледное лицо, на чёрные круги под глазами, на губы, которые стали почти чёрными в свете лампады. — Кто ты теперь? — спросил он. — Quis es tu? Влад улыбнулся — той улыбкой, которая не трогала глаз, но заставляла сердце Олега биться чаще. — Я — то, что вы сделали из меня. Ваша любовь, ваше отчаяние, ваша сделка. Я — ваше зеркало, Олег. Speculum tuum. Смотритесь в меня и видите себя — падшего, грешного, прекрасного. Он протянул руку, коснулся щеки Олега — холодными пальцами, как лезвием. — Вы боитесь меня? — Нет, — ответил Олег. — А зря, — сказал Влад. — Я боюсь себя сам. Я просыпаюсь по ночам и не знаю, кто проснулся — я или они. Я смотрю в зеркало и вижу чужие глаза. Я говорю, и из меня выходят слова, которых я не учил. Linguam ignotam loquor — я говорю на незнакомом языке. И всё же... всё же я помню вас. Ваши руки. Ваш поцелуй. Ваш шёпот в темноте. Это единственное, что осталось моим. Олег притянул его к себе. Обнял — крепко, почти до боли. Вжался лицом в чужие волосы, вдыхая запах серы и ладана, смерти и жизни. — Ты — мой, — сказал он. Meus es. Неважно, кто говорит твоим ртом. Неважно, чьи глаза смотрят из твоего лица. Ты — мой. Я выбрал тебя. Elegi te. И буду выбирать снова и снова, даже если за это — ад. Влад заплакал. Впервые за много недель — не кровавыми слезами, не маслом, а обычными, человеческими, солёными. Они текли по его щекам, падали на руки Олега, и там, где падали, оставались маленькие ожоги — будто слёзы жгли кожу. — Quid fecisti nobis? — прошептал Влад. — Что вы с нами сделали? Что вы сделали со мной? Я больше не могу быть один. Я больше не могу быть без вас. Но и с вами — не могу. Потому что с вами я перестаю быть собой. — Тогда будь мной, — сказал Олег. — Esto me. Срастись со мной. Стань моей тенью. Моей плотью. Моей одержимостью. Я хочу носить тебя в себе, как носят крест. Тяжело, больно, но — спасительно. Влад поднял лицо. В его глазах горело что-то новое — не чужое, не своё, а общее. Их общее. Рождённое из сделки, из любви, из греха. — Будь по-вашему, — сказал он. Fiat voluntas tua. Только не моя — ваша. Они пролежали всю ночь в обнимку, не раздеваясь, не переходя последнюю черту (она была уже не важна, они перешли её давно, в тот момент, когда Олег сказал «да» дьяволу). Просто лежали, слушали, как бьются два сердца — иногда в унисон, иногда вразнобой, иногда — так, будто бьётся одно на двоих. Под утро Олегу приснился сон. Ему снилось, что он стоит на амвоне в полном облачении, перед ним — весь приход. Старухи, дети, Семен, даже отец Алексей, который вернулся откуда-то. В руках у Олега — крест. Тяжёлый, деревянный, с распятием, которое плачет. А на клиросе — Влад. Но не один. Рядом с ним — тень. Высокая, рогатая, с горящими глазами. Тень обнимает Влада за плечи, шепчет ему что-то на ухо. Влад слушает и кивает. А потом тень поднимает голову и смотрит на Олега. И говорит — не голосом, а мыслью, которая врезается в сознание, как гвоздь: — Ты обещал мне отречение. В Вербное воскресенье. Я жду. Олег проснулся в холодном поту. Рядом спал Влад — без снов, без судорог, спокойный, как младенец. Но на его лбу, там, где обычно горит лампада, Олег увидел маленькую красную метку. Похожую на отпечаток пальца. Или на клеймо. — Domine, miserere, — прошептал Олег. — Господи, помилуй. Но Господь молчал. Вместо Него ответила тишина. Тяжёлая, сладкая, окончательная. Подготовка к Вербному воскресенью Дни до праздника тянулись медленно, как патока. Олег готовился к службе — механически перебирал облачения, проверял кадила, читал (уже без понимания) положенные молитвы. Но в голове был только один план: отречение. Он не сказал Владу. Не мог. Боялся, что тот попытается остановить. Или — наоборот — обрадуется. Олег не знал, чего боялся больше. Семен пришёл к нему за три дня до Вербного. — Батюшка, люди волнуются. Говорят, Череватый по ночам ходит по кладбищу. Говорят, кресты на могилах покосились. Говорят, он разговаривает с покойниками. Cum mortuis loquitur. — Люди много чего говорят, — ответил Олег. — А я сам видел, — Семен перекрестился. — Вчера ночью. Он стоял у могилы старой Матрёны и шептал. А из земли — свет. Слабый, синий. И голоса. Не его. Олег молчал. Он знал. Он чувствовал. Каждую ночь Влад уходил из избы и бродил по деревне, оставляя за собой следы — истоптанный снег, погасшие лампады у икон на столбах, запах серы, который не выветривался до утра. Олег не пытался его остановить. Потому что сам был частью этого. Сделкой. Проклятием. Любовью. В ночь перед Вербным воскресеньем Влад не пришёл в келью. Олег ждал его до двух часов, потом не выдержал и пошёл к избе. Дверь была открыта. Внутри — темно и холодно. И пусто. Но на столе лежала записка. Написана на латыни, но почерк — Влада: «Cras tradetur. Cras negabis. Cras erimus unum. Noli timere — tecum sum, etiam in inferno. V.» Завтра предан будешь. Завтра отречёшься. Завтра будем одно. Не бойся — я с тобой, даже в аду. Олег сжал бумагу в кулаке. Прижал к губам. Поцеловал, как целуют икону — с благоговением и ужасом. — Tecum sum, — прошептал он. — Я с тобой. Даже в аду. Etiam in inferno. В углу избы засмеялись. Не Влад — кто-то другой. Тот, кто ждал этого момента тысячелетия.