Благодать

(После Вербного воскресенья. За пределами времени.) Когда тьма рассеялась, они стояли на паперти храма. Ночь. Снег перестал. Луна светила ярко, выбеливая всё вокруг — кресты на кладбище, крыши домов, дорогу, ведущую в никуда. Воздух был прозрачным, как стекло, и в этой прозрачности каждый звук слышался на расстоянии мили: где-то за лесом плакал ребёнок, где-то в деревне лаяла собака, где-то кто-то читал «Отче наш» дрожащим голосом — не зная, что Бога, которому он молится, больше нет в этих краях. Храм за их спиной был тёмен, пуст, молчалив. Двери, которые Олег запер перед литургией, теперь стояли распахнутыми настежь. Внутри, в отблеске луны, виднелись разбитые иконы, опрокинутый престол, лужи чёрной жидкости, засохшей на каменных плитах. Кто-то — или что-то — вырвало медные дверные петли из дубовых косяков, и они торчали теперь, как сломанные руки, молящие о пощаде. Олег стоял на верхней ступени, держа Влада за руку. Не позволяя ему отстраниться. Не спрашивая разрешения. Он сжал чужие пальцы так крепко, что Влад тихо вскрикнул — но не вырвался. Не посмел. — Videte, — прошептал Влад, глядя на дымящийся снег. — Videte signa. Смотри на знаки. Земля отвергает нас. Небо отвергает нас. Даже снег не хочет нас принимать. — Non curo, — ответил Олег, разворачивая Влада к себе лицом. — Мне всё равно. Tu es patria mea. Ты — моя родина. И я не отпущу тебя. Никогда. Ты понял меня? Он говорил не как священник. Не как любовник. Как хозяин. Как тот, кто заплатил за эту ночь своей душой и теперь требует своё. Влад опустил глаза. Чёрные, бездонные, но в них промелькнуло что-то, похожее на страх. Или на благоговение. — Intellexi, — ответил он. — Я понял. — Тогда идём, — сказал Олег и потянул его за собой — не в храм, не домой, а в лес, туда, где кончается деревня и начинается то, что было до крещения Руси. — Eamus. Я покажу тебе, что значит быть моим. Он шёл впереди, таща Влада за руку, не оглядываясь. Снег не скрипел под их ногами. Они не оставляли следов. Или оставляли, но невидимые — такие, что только звери могли их прочесть. Те, кто не боится ни Бога, ни дьявола, ни того, что рождается, когда эти двое перестают враждовать. --- Изба как склеп и чертог брачный Войдя в избу, Олег первым делом приказал: — Разденься. Влад замер на пороге, вжавшись спиной в косяк. Его тело покрывали знаки — светящиеся, синие, которые проступили сквозь кожу после отречения. Он смотрел на Олега расширенными глазами — не непослушно, но нерешительно. — Iubeas, — прошептал он. — Ты приказываешь? — Я требую, — ответил Олег, делая шаг вперёд. — Ты мой. Meus es. Твоё тело — моё. Твоя кровь — моя. Твои знаки — мои. Раздевайся. Сейчас. Он не прикоснулся к Владу — ждал, пока тот подчинится сам. Это было важнее. Не насилие. Власть. Та, которую Влад признал добровольно. Влад дрожащими пальцами расстегнул пуговицы на рубахе. Скинул её с плеч. Остался в одних портках, бледный, как луна, весь в сияющих письменах, которые пульсировали в такт его сердцу. — Подойди, — приказал Олег. Влад шагнул. Один. Второй. Остановился в полуметре, глядя в пол. — Oculos attolle, — сказал Олег. — Подними глаза. Влад поднял. Чёрные, влажные, с затаённой мольбой. Не «пощади». «Возьми». Олег протянул руку и провёл пальцами по знакам на его груди — медленно, собственнически, изучая каждый символ, каждый узел, каждую загогулину. — Lingua diaboli, — сказал он. — Язык дьявола. Но теперь это мой язык. Ты будешь говорить на нём для меня. Понял? — Intellexi, — повторил Влад. Голос его дрожал, но он не отступил. — Больно? — спросил Олег, нажимая на самый яркий знак — тот, что над сердцем. — Ita, — выдохнул Влад. — Очень. Valde. — Хорошо, — сказал Олег и нажал сильнее, заставив Влада вскрикнуть. — Боль будет напоминать тебе, кому ты принадлежишь. Не бесам. Не дьяволу. Мне. Mihi. Он притянул Влада к себе за затылок, впился в его губы поцелуем — жёстким, требовательным, не терпящим возражений. Влад ответил — покорно, раскрываясь, отдаваясь. Его руки легли на плечи Олега, но не сжимали — держались, как за спасательный круг. Когда Олег отстранился, Влад был бледен, дрожал и смотрел на него с выражением, которое очень походило на обожание. — Quid vis faciam? — спросил он. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Всё, — ответил Олег. — Omnia. И ничего. Сначала — сядь на пол и жди. Он указал на место у печи. Влад опустился на колени, скрестил ноги, сложил руки на коленях — как послушник перед наставником. Олег сел напротив, глядя на него сверху вниз. — Я буду говорить, — сказал Олег. — Ты будешь слушать. Если перебьёшь — накажу. Если солжёшь — узнаю. Если попытаешься уйти — найду. Nusquam fugies. Тебе понятно? — Intellexi, — в третий раз. — Повторяй за мной, — Олег подался вперёд, взял Влада за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — «Ego sum tuus. Corpus meum — tuum. Anima mea — tua. Voluntas mea — voluntas tua». Влад повторил — шёпотом, но твёрдо: — Ego sum tuus. Corpus meum — tuum. Anima mea — tua. Voluntas mea — voluntas tua. — In aeternum, — добавил Олег. — In aeternum, — эхом отозвался Влад. Олег поцеловал его снова — на этот раз медленнее, но не менее собственнически. Языком проводя по чужим губам, прикусывая нижнюю, пробуя на вкус кровь и серу и что-то ещё — то, что осталось от человеческого. — Теперь ты — мой, — сказал он, отстраняясь. — Не только по сделке. По твоему слову. Verbo tuo. И если ты когда-нибудь забудешь — я напомню. Так, что не забудешь уже никогда. Влад закрыл глаза. По щеке его скатилась слеза — не чёрная, не красная, обычная, человеческая. — Quid fecisti mihi? — прошептал он. — Что ты со мной сделал? — Сделал своим, — ответил Олег. — Feci te meum. И не жалею. И никогда не пожалею. --- Ревность как форма молитвы Ночью Олег проснулся от того, что Влада не было рядом. Он сел на кровати, вглядываясь в темноту. Луна спряталась за тучи, и в избе было черно, как в преисподней. Только знаки на теле Влада могли бы светиться, но Влада не было. Нигде. — Vladimire, — позвал Олег. Не спросил — потребовал ответа. Тишина. И вдруг — звук. Снаружи. Кто-то разговаривал. Двое. Один голос — низкий, масляный, с присвистом. Второй — Влада. Тихий, испуганный. Олег выскочил на крыльцо босиком, в одной рубахе, сжимая в кулаке крест — не для молитвы, как оружие. Мороз обжёг ступни, но он не заметил. На краю двора, у старой берёзы, стоял Влад. Напротив него — кто-то. Существо в чёрном. Олег не стал ждать. Не стал спрашивать. Он рванул к ним, встал между Владом и существом, развернулся к Владу и рявкнул: — Cur hic es? Почему ты здесь? Я не разрешал тебе выходить. — Я… — Влад опустил глаза. — Я услышал голос. Он звал меня. Я… — Ты должен был разбудить меня, — перебил Олег. — Debuisti me excitare. Не смей больше выходить один. Numquam. Ты понял? — Понял, — прошептал Влад. Существо за его спиной засмеялось — звуком, похожим на треск льда. — Quam dominans, — прошипело оно. — Какой властный. Ты думаешь, он твой? Он был нашим ещё до того, как ты родился. Мы выбрали его для тебя. Как приманку. Escam. Олег шагнул к существу, не отступая, глядя в его меняющееся лицо. — Tace, — сказал он. — Tace, vermis. Замолчи, червь. Он — мой. Я заключил сделку. Я отрёкся. Я заплатил. Вы получили своё. А теперь — убирайтесь. Discedite. — Non potes nos pellere, — ответило существо. — Ты не можешь нас изгнать. Ты больше не священник. — Я знаю, — Олег достал из-за пазухи перевёрнутый крест — тот, который снял с себя в храме. — Но это не имеет значения. Я изгоняю вас не именем Бога. Я изгоняю вас своей волей. Voluntate mea. Своей ненавистью. Своей любовью. Своей собственностью. Он поднял крест. Существо зашипело, отшатнулось, начало таять. — Videbo vos iterum, — прошептало оно перед исчезновением. — Мы ещё увидимся. — Non si ego prius videro, — ответил Олег. — Если только я не увижу вас первым. Существо исчезло. Олег повернулся к Владу, взял его за плечи, встряхнул. — Audis me, — сказал он. — Ты слышишь меня? Если они снова позовут — ты не пойдёшь. Ты разбудишь меня. Я справлюсь. Я всегда справлюсь. Потому что ты — мой. Meus es. А моё я защищаю. Влад смотрел на него — испуганный, благодарный, покорный. — Audio, — ответил он. — Я слышу. — Тогда идём в дом, — Олег обнял его за плечи и повёл к избе, не отпуская, не давая ни малейшего шанса на побег. — Я согрею тебя. И ты будешь спать только рядом со мной. Отныне и навсегда. --- Чертовщина в каждой стене В последующие дни (если это были дни) Олег установил правила. Он не спрашивал. Он объявлял. — Ab hodie non exis sine me, — сказал он утром, глядя, как Влад пьёт чай. — С сегодняшнего дня ты не выходишь без меня. — А если мне нужно… — начал Влад. — Ничего тебе не нужно, — перебил Олег. — Только я. Solus ego. Он запретил Владу смотреть в зеркала. Заставил его собирать слёзы с икон в чашу и пить их. Каждую ночь он приказывал Владу ложиться рядом, не одеваясь, чтобы знаки светились в темноте, и Олег мог их видеть. И трогать. И изучать. — Dic mihi quid significant, — требовал он, водя пальцем по узорам на чужой груди. — Скажи мне, что они значат. — Не знаю, — отвечал Влад, дрожа под его прикосновениями. — Nescio. — Узнаешь, — Олег наклонялся и целовал знаки — один за другим, вжимая губы в сияющую кожу. — Ты узнаешь для меня. Ты будешь моим переводчиком. Моей книгой. Моим откровением. Однажды Влад осмелился спросить: — А если я не смогу? Si non potero? Олег посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Тогда я буду наказывать тебя, — сказал он. — До тех пор, пока не сможешь. Puniam te, donec possis. — Как? — прошептал Влад. — Как сочту нужным, — ответил Олег. — Ты доверился мне. Ты отдал мне себя. Теперь не спрашивай «как». Принимай. Accipe. Он поцеловал Влада — жёстко, почти жестоко — и тот не сопротивлялся. Потому что в этой жестокости была свобода. Странная, тёмная, запретная. Свобода не выбирать. --- Последний экзорцизм (себе) На исходе седьмой ночи Влад метался в судорогах. Это было похоже на старые времена — разодранные губы, чёрная пена, чужие голоса. Олег не стал ждать, не стал спрашивать, хочет ли Влад помощи. Он просто действовал. — Tace, — приказал он, наваливаясь на Влада сверху. — Tace et audi me. Замолчи и слушай меня. Влад выгнулся, пытаясь сбросить его, но Олег держал крепко — коленями прижимая бёдра, руками сжимая запястья. — Exorcizo te, — начал он — не молитву, а заклинание своей волей. — Exorcizo te, non in nomine Dei, sed in nomine meo. — Non potes, — прохрипел Влад чужим голосом. — Non potes exorcizare. — Possum, — ответил Олег и прижался губами к его губам, вдувая воздух, жизнь, себя. — Possum, quia tu es meus. Et meum non relinquo. Он целовал Влада, пока судороги не утихли. Пока тело не расслабилось. Пока глаза не открылись — чёрные, но спокойные. — Gratias, — прошептал Влад своим голосом. — Gratias tibi, domine. Он назвал Олега «господином». И Олег принял это. Не поправил. Не отказался. — Dormi, — сказал он, укладывая Влада головой себе на грудь. — Dormi, meus. Я буду сторожить твой сон. Custodiam somnum tuum. Влад закрыл глаза. Через минуту он спал — спокойно, без снов, без криков. Олег не спал. Смотрел в потолок, слушал дыхание Влада и думал о том, что теперь он — пастырь без Бога, любовник без нежности, хозяин без раба. Но Влад есть. И этого достаточно. --- Явление дьявола (в последний раз) И тогда ОН пришёл. Не из угла. Не из зеркала. Изнутри. Из самой глубины их сплетённых тел. — Venio, — произнёс голос. — Ad sumendum quod meum est. — Quid est meum? — спросил Олег, не выпуская спящего Влада из объятий. — Dubitatio tua, — ответил голос. — Твоё сомнение. Ты всё ещё сомневаешься. В нём. В себе. В правильности выбора. Я пришёл за ним. — Non dabo, — сказал Олег. — Non optas, — усмехнулся голос. — Ты не выбираешь. Pacta sunt servanda. Олег почувствовал, как внутри, у сердца, сжимается холод. Сомнение — глупая, христианская надежда на то, что однажды всё станет по-прежнему, — корчилось в груди, как подстреленная птица. Олег не стал ждать, пока его заберут. Он сам вырвал сомнение. Мысленно. Силой. Прижал к ногтю и отсек, как гнилую плоть. — Accipe, — сказал он. — Забирай. Мне не нужно. И холод ушёл. Влад вздохнул во сне и прижался к нему ближе. Голос засмеялся — удаляясь. — Bene fecisti, — сказал он. — Nunc es paratus. Олег остался один со своим решением. И не пожалел. --- Утро последнее Они проснулись от того, что за окном пели птицы. Впервые за много дней. Впервые с той ночи, когда Олег отрёкся. Влад открыл глаза — не чёрные, серые. Настоящие. Человеческие. — Oleg, — прошептал он. — Quid est hoc? — Nescio, — ответил Олег, гладя его по волосам. — Sed simul sumus. А это главное. Он поцеловал Влада — не жёстко, не требовательно. Тихо. Нежно. Как в первый раз. Как в последний. Как в единственный. — Quid nunc? — спросил Влад. — Quod voles, — ответил Олег. — Что захочешь. Но я всегда буду рядом. Semper tecum. Они вышли на крыльцо, держась за руки. Снег таял. Солнце вставало. Где-то вдалеке звонили колокола — не в их храме (он был закрыт), в соседней деревне. Светлая, пасхальная, безнадёжно чужая радость. Олег не жалел. Влад не спрашивал. — Eamus, — сказал Олег, потянув его за собой. — Ad quietem. К покою. — Tecum, — ответил Влад. — С тобой. Всегда. И они пошли — не в храм, не домой, не к людям. Туда, где кончается мир и начинается вечность. Их вечность. Их покой. Их ад и рай, сплетённые в один узел, который нельзя развязать. Потому что Олег не отпустит. Потому что Влад не захочет уйти. Потому что сделка — это не проклятие. Это выбор. И они выбрали друг друга.