Благодать

(3 апреля. Вербное воскресенье. Утро.) Вербное воскресенье в Власьевском всегда было праздником — дети с вербами, старухи в белых платках, запах ладана и воска, радость приближающейся Пасхи. В этот раз всё было иначе. С утра небо затянуло тучами — низкими, чёрными, будто кто-то накрыл деревню крышкой гроба. Ветер не дул. Птицы не пели. Даже собаки притихли, забившись в будки. Тишина стояла такая, что слышно было, как падает снег — редкий, крупный, похожий на пепел. Олег облачился в полное облачение — чёрное, траурное, хотя по уставу в Вербное воскресенье положены светлые ризы. Он не мог надеть светлое. Не имел права. В руках он держал крест — тот самый, который целовал Влад в подвале. Металл был холодным, мёртвым, не грел даже от дыхания. — Батюшка, вы бледный, — сказал Семен, помогая застегнуть поручи. — Может, отменим службу? — Nunquam, — ответил Олег. Никогда. Сегодня — последняя. Он знал. И Семен, кажется, тоже чувствовал — не перечил, только перекрестился шире обычного и отошёл. Прихожане собирались медленно. К десяти утра храм наполнился — не до отказа, но плотно. Старухи, несколько мужиков, дети с вербами (вербы были чёрными, будто обгоревшими). В углу стоял отец Алексей — приехал снова, без предупреждения, и смотрел на Олега тяжелым, осуждающим взглядом. И Влад. Влад стоял на клиросе. Один. Без папки с нотами. Без подготовленных песнопений. В белой рубахе, чёрных брюках, босиком (сапоги скинул у входа, как обувь, оскверняющую храм). Волосы распущены, падают на лицо. Глаза закрыты. Он не пел. Он просто стоял, и от него исходило такое напряжение, что воздух вокруг дрожал. Олег вышел из алтаря, поднялся на амвон. Посмотрел на прихожан. На отца Алексея. На Влада. — Benedictus qui venit in nomine Domini, — начал он. Благословен Грядый во имя Господне. И запнулся. Потому что в этот момент Влад открыл глаза. И Олег увидел: они были чёрными. Не тёмно-карими, не серыми — чёрными. Без белков, без радужки, без зрачков. Две чёрные дыры, в которые проваливалось всё — свет, надежда, вера. — Pater, peccavi, — прошептал Олег. — Отче, согрешил. И начал службу. Литургия проклятия Всё шло неправильно с самого начала. Когда Олег провозгласил «Благословенно Царство...», в храме погасли свечи. Все разом. Без сквозняка. Пришлось зажигать заново — они загорались, но горели синим пламенем, не жёлтым. Когда Олег читал Евангелие (о входе Господнем в Иерусалим), голос его срывался, слова рассыпались, и вместо «осанна в вышних» из его уст вылетело: «Crucifige eum — распни Его». Прихожане замерли. Кто-то заплакал. Отец Алексей поднялся с места, но не двинулся с места — будто его пригвоздило к скамье. Влад не двигался. Стоял на клиросе с чёрными глазами, и из его губ вырывался шёпот — многоголосый, древний, на языке, от которого у Олега темнело в глазах. Олег продолжил. «Sanctus, Sanctus, Sanctus...» — и на третьем «Sanctus» икона Спаса в иконостасе треснула. Прямо посередине, от чела до подножия. Из трещины потекла чёрная, густая жидкость — не масло, не кровь, что-то другое. Живое. — Kyrie eleison, — зашептали старухи. — Kyrie eleison, — ответил хор (Семен и две старухи, остальные молчали). Олег поднял Чашу. В ней вместо вина была вода — красная, как кровь. Вместо хлеба — пепел, рассыпающийся в пальцах. — Hic est enim calix sanguinis mei, — сказал он. Сия есть чаша Крови Моей. И не причастил никого. Потому что не мог. Потому что благодати не было. Потому что храм перестал быть домом Божьим за несколько минут до этого, а стал чем-то другим. — Domus diaboli, — прошептал Влад с клироса. И все услышали. — Дом дьявола. Отец Алексей рванулся вперёд, к амвону, но наткнулся на невидимую стену — воздух упруго прогнулся под его ладонями, не пуская. — Шепс! — закричал он. — Что ты делаешь?! Остановись! Exorcizo te! Олег не обернулся. Он смотрел только на Влада. На чёрные глаза, на босые ноги, на белые пальцы, сжимающие край клироса. — Per crucem et passionem tuam... — начал отец Алексей молитву. Но договорить не успел. Влад шагнул с клироса. Прошёл через весь храм, не касаясь пола — паря в сантиметре над камнем. Остановился перед амвоном, прямо напротив Олега. — Tempus est, — сказал он. — Время пришло. Сделай это. Отрекись. — Не делай, Шепс! — крикнул отец Алексей из-за невидимой стены. — Подумай о душе! — Anima mea, — ответил Олег, не глядя на него. — Моя душа. Моя и его. Вы не имеете к ней отношения. Он снял с себя епитрахиль. Медленно, торжественно, как снимают саван с умершего. Бросил её на пол. Потом — поручи. Потом — фелонь. Остался в одной подряснике, чёрной, как ночь. — Abrenuntio, — сказал он. — Отрекаюсь. — От кого? — спросил Влад. Голос его звучал внутри Олега, снаружи, везде. — Abrenuntio Deo Patre omnipotente, — продолжал Олег. — Отрекаюсь от Бога Отца Всемогущего. В храме завыли. Не ветер — сами стены. Из алтаря донёсся грохот — упал престол. Иконы посыпались с иконостаса, как листья с дерева. Богородица «Троеручица» раскололась на три части — по числу рук. — Abrenuntio Jesu Christo, Filio Ejus, — голос Олега дрожал, но не срывался. — Отрекаюсь от Иисуса Христа, Сына Его. Отец Алексей упал на колени и зарыдал. Семен крестился мелко, часто, без остановки. Старухи читали «Отче наш», но слова перепутывались, молитва превращалась в бессмыслицу. — Abrenuntio Spiritui Sancto, — Олег поднял руку. — Отрекаюсь от Духа Святого. И в тот же миг — тьма. Не сумерки. Не ночь. Абсолютная, беспросветная тьма, в которой не видно было собственных рук. В которой исчезли крики прихожан, исчез храм, исчезла земля под ногами. Остались только Олег и Влад. И ещё кто-то. Явление Когда свет вернулся — он был другим. Красным, пульсирующим, как сердце. Он шёл не от лампад и свечей — из пола, из стен, из воздуха. И в этом свете храм выглядел иначе. Не разрушенным — преображённым. Колонны стали чёрными, иконы — пустыми рамами, купол — бездной, в которой не было звезд, только тьма. На месте престола стоял трон. Чёрный, высокий, с рогами вместо подлокотников. На троне — никто. Рядом — Влад. Он опустился на колени перед троном и протянул руку Олегу. — Veni, — сказал он. — Veni ad me. Приди ко мне. Олег шагнул. И вдруг почувствовал, что его что-то держит. Невидимые цепи, сотканные из его собственных молитв, из крещений, которые он совершил, из исповедей, которые принял. Из всего, что он делал как священник. — Non potest, — раздался голос отца Алексея. Откуда-то издалека, из-за края тьмы. — Он не может. Благодать держит. Gratia Dei tenet eum. — Gratia? — переспросил Влад. Он встал, подошёл к Олегу, провёл рукой по его груди, по животу, по ногам, нащупывая невидимые оковы. — Ubi est gratia tua, Oleg? Где твоя благодать? Ты её не чувствуешь. Она не греет. Она — холодная, мёртвая, как камень. Ты давно уже не священник. Ты — мужчина, который любит меня. Homo qui amat me. Он поцеловал Олега. При всех. При отце Алексее, при Семене, при старухах, которые сквозь красную тьму видели это как в кошмарном сне. Поцеловал долго, глубоко, запретно. И оковы упали. Олег сделал шаг. Второй. Подошёл к трону. Влад упал на колени перед ним — не перед троном, перед Олегом. — Dominus meus, — прошептал он. — Господь мой. Ты отрёкся от Него. Теперь ты — мой Бог. Мой единственный. Deus meus unicus. — Ego sum, — ответил Олег. — Я есмь. И сел на трон. Свадьба в аду В тот же миг храм перестал быть храмом. Стены растворились, купол исчез, пол провалился, и они оказались в бесконечной чёрной пустоте, усыпанной красными искрами — как углями, как глазами, как каплями крови. Откуда-то из тьмы вышел ОН. Не рогатый, не с хвостом, не в пламени. Высокий, красивый, в белых одеждах, с лицом, в котором угадывались черты всех, кого Олег когда-либо любил. Взгляд — ласковый, обманчивый, вечный. — Bene fecisti, — сказал Он Олегу. — Хорошо ты сделал. Я ждал тебя тысячелетиями. Не тебя одного — таких, как ты. Священников, которые любят слишком сильно. Которые ставят человека выше Бога. — Ты обещал, что он станет моим, — сказал Олег, не глядя в эти прекрасные, лживые глаза. — Promisisti. Я выполнил свою часть. Выполни свою. — Он уже твой, — ответил Дьявол. — Твоя плоть, твоя душа, твоя одержимость. Но есть один маленький штрих. Формальность. Codicillus. Он щёлкнул пальцами. Из тьмы вышли двое — похожие на людей, но с глазами без век, с длинными языками, с пальцами, сросшимися по два. Они держали венцы — чёрные, терновые, не для головы — для сердец. — Ты женился на Церкви, — сказал Дьявол. — Теперь ты женишься на нём. Matrimonium diaboli — дьявольский брак. Смертью не расторжимый. Олег посмотрел на Влада. Тот стоял рядом, всё ещё босиком, в белой рубахе, с чёрными глазами. Но в уголках этих чёрных глаз блестели слёзы — обычные, человеческие. — Vis? — спросил Олег. — Хочешь? — Volo, — ответил Влад. — Хочу. Больше жизни. Больше спасения. Больше всего. — Et tu, Oleg? Vis? Олег взял Влада за руки. Сжал их так, как сжимал в тот первый раз, когда тот упал на полу своей избы — холодный, бьющийся в судорогах, чужой и свой одновременно. — Volo, — сказал Олег. — Хочу. Навсегда. In aeternum. Дьявол улыбнулся. Сделал знак. Существа в чёрном надели на них венцы — не на головы, на запястья, на лодыжки, на шеи. Тернии впились в кожу, кровь потекла по рукам, смешиваясь, становясь одной. — Nunc es unus, — провозгласил Дьявол. — Теперь вы — одно. Duo in carne una. Как муж и жена. Как Христос и Церковь. Только наоборот. Он наклонился к Олегу, шепнул на ухо: — Ты отдал мне свою веру, свою память, свой сан. Но я возьму больше. Когда придёт время — ты отдашь мне свою смерть. И ты не умрёшь. Не сможешь. Ты будешь жить вечно — с ним, в этом аду, который вы сами построили. Доволен? — Placet, — ответил Олег. — Доволен. Он повернулся к Владу. Поцеловал его — медленно, торжественно, как целуют на венчании. И в этот момент тьма вокруг них зажглась тысячами свечей. Красных, чёрных, синих. Свечей, которые горели, но не давали света. — Accendite, — прошептал Дьявол. — Зажгите. Это ваша свадьба. Ваш ад. Ваша вечность. Влад улыбнулся — впервые за много времени настоящей улыбкой, которая тронула даже чёрные глаза. — Domine mi, — сказал он Олегу. — Oleg, mi domine. Веди меня. Куда скажешь. Хоть в ад. — In infernum, — ответил Олег. — В ад. Но мы будем там вместе. И я сделаю так, что ад станет раем. — Не станет, — раздался голос Дьявола. — Но вам покажется. Он исчез. Исчезли существа. Исчезли свечи. Остались только они — стоящие посреди того, что когда-то было храмом, а теперь стало вратами в другую реальность. Олег снял с себя венец. Кровь хлынула сильнее, но он не почувствовал боли. Или привык к ней. Или она стала частью его, как Влад. — Пойдём, — сказал он. — Eamus. Нас ждут. — Кто? — спросил Влад. — Те, кто нас проклял. Те, кто нас спас. Те, кто будет смотреть и ужасаться. Omnes qui nos vident. Он взял Влада за руку — сплел пальцы, как тогда у колодца — и шагнул в темноту.