Карминный шелк и золотые цепи

Ночная прохлада ещё не успела вытеснить дневной жар из каменных стен. Плиты тренировочного двора хранили тепло, а воздух пах песком, маслом для оружия и молодой полынью, проросшей у дальней ограды. Над ареной горели четыре чаши с огнём. Их света хватало, чтобы различать лица и клинки, но углы двора тонули в густой синей тени. Фэн Синь ждал возле стойки с оружием. Руки он скрестил на груди, а по мрачному выражению лица можно было подумать, что Се Лянь привёл сюда не любовника, а пленного на казнь. Рядом остались двое гвардейцев, заканчивавших вечернюю тренировку, оруженосец и старый мастер, отвечавший за дворцовое оружие. Остальных генерал отправил прочь, хотя слух о происходящем наверняка уже ползли по казармам. Хуа Чэн вошёл следом за Се Лянем и неторопливо оглядел двор. Он успел накинуть поверх обнажённого тела лёгкий чёрный халат, но не стал завязывать пояс до конца. Красная ткань внутренней одежды мелькала при каждом шаге, а золотые браслеты продолжали обвивать запястья, хотя один из них он едва не отдал садовнику несколькими часами ранее. Фэн Синь посмотрел на него без всякого гостеприимства. — Если ты ранишь Его Высочество, — произнёс генерал, отделяясь от стойки, — я закончу этот поединок раньше, чем ты успеешь сделать второй вдох. Хуа Чэн задержал на нём взгляд и мягко усмехнулся. — Тогда тебе придётся внимательно следить, чтобы первым меня не ранил сам гэгэ. — Хватит, — остановил их Се Лянь, прежде чем Фэн Синь успел ответить. Он снял верхнюю одежду и передал её оруженосцу, оставшись в светлой рубахе с закатанными до локтей рукавами. — Это тренировочный бой. Никто не вмешивается, пока я сам не прикажу. Фэн Синь не выглядел согласным, но отступил к краю площадки. Двое гвардейцев тоже отошли, стараясь казаться безразличными, хотя оба смотрели на Хуа Чэна с плохо скрываемым любопытством. До этого вечера большинство дворцовых солдат видело в нём лишь красивого танцовщика, которого шейх поселил в восточном крыле и осыпал подарками. Завтра их мнение могло измениться. Се Лянь выбрал два одинаковых тренировочных меча и один протянул Хуа Чэну. Тот принял оружие, несколько раз повернул кисть, проверяя баланс, затем провёл пальцами по гарде. — Крепление ослабло, — заметил он, показывая едва различимый люфт. — При сильном боковом ударе рукоять начнёт уходить в сторону. Старый оружейник нахмурился, забрал клинок и, проверив крепление, недовольно посмотрел на помощника. Фэн Синь ничего не сказал, но его взгляд стал ещё тяжелее. Увидеть недостаток за несколько мгновений мог не человек, иногда державший оружие, а тот, кто привык доверять клинку собственную жизнь. Хуа Чэн взял другой меч. Он больше не улыбался, когда вышел в центр площадки и встал напротив Се Ляня. Плечи расслабились, ступни легли на тёплый камень легко и точно, а оружие опустилось чуть ниже привычной защитной позиции. Со стороны стойка могла показаться небрежной, но Се Лянь сразу увидел: Хуа Чэн оставлял открытым ровно столько, сколько хотел показать противнику. — Ты всё ещё можешь отказаться, — негромко сказал Се Лянь, удерживая меч перед собой. Хуа Чэн чуть склонил голову. — Гэгэ сам попросил показать правду. Неужели уже передумал? — Нет. Ответ прозвучал спокойно, хотя сердце билось быстрее обычного. Се Лянь хотел этого боя и одновременно боялся увидеть слишком многое. В комнате ещё можно было убеждать себя, что движения Хуа Чэна оказались случайной удачей. Здесь, под открытым небом, против человека с настоящим опытом, притворство продержалось бы недолго. Первым двинулся Се Лянь. Он не стал проверять противника осторожным касанием. Сократил расстояние одним быстрым шагом, заставляя Хуа Чэна либо принять удар, либо открыть бок. Клинки столкнулись со звонким металлическим треском, и Хуа Чэн ушёл в сторону прежде, чем давление успело прижать его оружие к плечу. Поворот оказался настолько плавным, что чёрный халат лишь на мгновение раскрылся, показав красную ткань и длинную линию бедра. Се Лянь ударил снова, теперь ниже, целясь в открытую ногу. Хуа Чэн перехватил клинок у самой гарды, позволил ему скользнуть в сторону и одновременно приблизился так, что между ними почти не осталось пространства. Локоть прошёл возле рёбер Се Ляня, не касаясь тела, но смысл движения был очевиден: будь бой настоящим, удар выбил бы воздух из лёгких. Они разошлись. Фэн Синь перестал хмуриться и теперь следил за поединком с настороженным вниманием. Оруженосец у стойки забыл закрыть рот, пока старый мастер не толкнул его в плечо. — Ты сдерживаешься, — заметил Се Лянь, снова меняя положение меча. Хуа Чэн провёл языком по внутренней стороне щеки, будто обдумывал ответ. — Я не хочу случайно испортить то, что мне особенно дорого. — Перестань играть, — выдохнул Се Лянь делая едва заметный шаг в сторону Хуа Чэна. — Тогда не жалуйся после, — ответил тот. Хуа Чэн атаковал без предупреждения. Он двигался совсем не так, как учили дворцовых солдат. Не занимал пространство, не пытался задавить силой и не тратил движения на красивую стойку. Его меч появлялся там, где секунду назад оставалась пустота, а тело каждый раз уходило с линии удара прежде, чем Се Лянь успевал завершить движение. Он не защищался в привычном смысле — отказывался находиться в том месте, которое выбирал для него противник. Се Лянь почувствовал, как раздражение постепенно уступает восхищению. Хуа Чэн не был мастером парадных дуэлей или учеником, привыкшим повторять выученные связки. Его движения родились там, где ошибка означала кровь, а вторую попытку никто не обещал. Он бил коротко, экономно и всегда выбирал уязвимые места: горло, сустав, внутреннюю сторону бедра, пространство под рёбрами. Одновременно Хуа Чэн изучал его. Се Лянь видел это по коротким задержкам взгляда, по тому, как атаки менялись после каждого ответа. Сначала Хуа Чэн проверил скорость, затем силу рук, после — насколько быстро гэгэ восстанавливает равновесие. Он искал не слабость, а границу, за которой Се Лянь перестанет быть осторожным. Когда эта граница была найдена, Хуа Чэн улыбнулся. Се Лянь сразу понял, что попался. Ложное движение заставило его сместить меч выше. Хуа Чэн нырнул под руку, развернулся спиной и попытался выбить клинок резким ударом гарды по запястью. Се Лянь успел изменить хват, прижал его плечом и заставил отступить, но Хуа Чэн не сопротивлялся силе напрямую. Он позволил толчку увлечь себя, ушёл в падение и зацепил ногу Се Ляня собственной. Камень приблизился слишком быстро. Се Лянь успел повернуться, чтобы не упасть на спину, и потянул Хуа Чэна за собой. Они рухнули вместе. Меч Хуа Чэна отлетел в сторону, но Се Лянь не успел воспользоваться преимуществом: противник оказался сверху, прижал его запястье к нагретой плите и остановил лезвие своего второго, выхваченного из-за пояса ножа, у самого горла. Вокруг стало тихо. Хуа Чэн тяжело дышал. Несколько прядей выбились из-под красной ленты и прилипли к виску, а раскрытый халат почти полностью обнажил грудь. В единственном глазу горело такое живое, дерзкое удовольствие, что Се Лянь на несколько мгновений забыл о людях вокруг. — Похоже, гэгэ, — произнёс Хуа Чэн, чуть сильнее прижимая его руку к камню, — я всё-таки сверху. Се Лянь согнул колено, резко сместил бедро и воспользовался тем, что Хуа Чэн слишком увлёкся словами. Через мгновение уже тот оказался на спине, а тренировочный меч остановился возле его ключицы. — Ты слишком любишь разговаривать, — заметил Се Лянь, удерживая его весом собственного тела. Хуа Чэн ничуть не расстроился. Его взгляд скользнул по лицу Се Ляня и задержался на приоткрытых губах. — Только когда вижу, что гэгэ слушает. Они оставались слишком близко. Колени соприкасались, дыхание смешивалось, а напряжение боя никуда не исчезло, только изменило природу. Се Лянь чувствовал под ладонью быстрое биение сердца и понимал, что его собственное звучит не спокойнее. Фэн Синь демонстративно кашлянул. — Поединок окончен, — произнёс он таким тоном, будто надеялся вернуть обоим здравый смысл. — Если вы собираетесь продолжать лежать на площадке, я прикажу погасить огни и уйду. Се Лянь поднялся первым и протянул Хуа Чэну руку. Тот принял помощь, но, оказавшись на ногах, не отпустил его пальцы сразу. В этом прикосновении уже не было борьбы, но оно сохранило всё, чего они не договорили в павильоне. Оружейник забрал мечи и принялся осматривать их, нарочито не глядя в сторону шейха. Молодые гвардейцы тоже старательно отводили глаза, хотя один всё же посмотрел на Хуа Чэна с новым уважением. Фэн Синь не скрывал подозрения. Он видел слишком много, чтобы продолжать считать танцовщика безобидным, но приказ Се Ляня всё ещё не позволял задавать вопросы. — Теперь ты доволен? — спросил Хуа Чэн, когда они отошли к тёмной галерее. Се Лянь посмотрел на его раскрасневшееся лицо, выбившиеся волосы и едва заметную царапину возле ключицы. — Нет. Теперь у меня стало больше вопросов. — Я предупреждал. — Зато один ответ я получил. Хуа Чэн приподнял бровь. — Какой? Се Лянь медленно провёл большим пальцем по его запястью, там, где несколькими часами ранее оставил белые следы. — Ты действительно мог уйти в любую ночь. Улыбка исчезла с лица Хуа Чэна. Несколько мгновений он смотрел на их соединённые руки, после чего тихо ответил: — Но возвращался. Этого всё ещё было недостаточно для правителя. Для мужчины, который боялся проснуться один, оказалось почти слишком много. Се Лянь притянул его к себе и поцеловал. Поцелуй не был ни мягким, ни осторожным. В нём остался звон клинков, удар о камень и ярость, которую они не смогли выплеснуть словами. Хуа Чэн сразу ответил, обхватил ладонью его затылок и прикусил нижнюю губу, заставляя Се Ляня открыть рот. Где-то за спиной оружейник нарочно громко уронил ножны, напоминая, что двор всё ещё не опустел. Се Лянь отстранился первым. Хуа Чэн смотрел на него тяжёлым потемневшим взглядом и больше не пытался скрывать возбуждение. Тонкая ткань брюк натянулась на бёдрах, а дыхание стало глубже, хотя после боя уже почти успело выровняться. — Идём, — приказал Се Лянь. Хуа Чэн усмехнулся и позволил увлечь себя в галерею. — Куда гэгэ ведёт опасного незнакомца? Се Лянь не обернулся. — Туда, где Фэн Синь не сможет кашлять у нас над ухом. Небольшая купальня при тренировочном дворе предназначалась для Се Ляня и ближайших военачальников. Здесь не было мозаичных бассейнов Яшмового павильона, розовых лепестков и благовоний. Простая каменная чаша наполнялась горячей водой из медных труб, возле стены стояла широкая скамья, а на полке хранились полотенца, масло и кувшин с чистой водой. Се Лянь запер дверь и только после этого повернулся. Хуа Чэн стоял возле стены, небрежно опираясь на неё плечом. Он уже развязал халат, и чёрная ткань держалась лишь на сгибах локтей. На груди темнели старые шрамы, часть которых Се Лянь прежде видел только при слабом свете спальни. Сейчас, после боя, они казались резче и отчётливее, словно вместе с мечом Хуа Чэн позволил увидеть немного больше. — Гэгэ так смотрит, будто снова собирается драться, — заметил он, медленно стягивая халат с рук. Се Лянь подошёл ближе и коснулся свежей царапины у его ключицы. — Это я сделал? — Камень. Ты оказался мягче. — Наглец. Хуа Чэн поймал его ладонь и поцеловал середину, не отводя взгляда. — Но гэгэ всё равно привёл меня сюда. Се Лянь почувствовал, как знакомое желание взять верх возвращается вместе с прикосновением. Раньше всё между ними происходило именно так: Хуа Чэн дразнил, уступал, позволял уложить себя на постель, а затем незаметно направлял происходящее улыбкой, вздохом или движением бедра. Се Лянь считал себя ведущим, хотя теперь понимал, насколько охотно принимал предложенную роль. Сегодня он хотел другого. Не поражения. Не наказания за ссору и не доказательства чужой силы. Возможности добровольно отдать то, что так отчаянно пытался удерживать во всех остальных частях их жизни. Хуа Чэн почувствовал перемену раньше, чем услышал слова. Его улыбка стала тише. — О чём думает гэгэ? Се Лянь провёл пальцами по его груди и остановился на старом шраме под рёбрами. — На арене ты сказал, что оказался сверху. — И это была правда. Недолго, но я умею ценить счастливые мгновения. — Повтори. Насмешка исчезла из единственного глаза. Хуа Чэн внимательно изучал его лицо, будто пытался понять, не скрывается ли за приказом очередная проверка. — Гэгэ хочет, чтобы я снова уложил его на спину? Се Лянь помолчал, чувствуя, как жар поднимается к лицу. Он не привык произносить подобные желания вслух, особенно когда они требовали не власти, а доверия. — Я хочу, чтобы сегодня ты вёл, — сказал он наконец. — Не потому, что сумел победить меня. Потому что я позволяю. Хуа Чэн не двинулся. Только его пальцы медленно сомкнулись вокруг запястья Се Ляня, и в этом прикосновении было больше осторожности, чем во всех прежних ласках. — Ты уверен? — Да. — Если станет больно или ты передумаешь, скажи мне. Се Лянь слегка нахмурился. — Ты думаешь, я не выдержу? — Я думаю, что гэгэ привык терпеть молча, когда считает это необходимым. Сегодня мне нужна не твоя выносливость. Ответ заставил Се Ляня замереть. Хуа Чэн снова видел его слишком хорошо — раздражающе, почти пугающе точно. — Тогда что тебе нужно? — спросил Се Лянь. Хуа Чэн поднял его руку и прижал к собственной груди, туда, где под кожей быстро билось сердце. — Чтобы ты остался со мной в каждом мгновении. После этого он поцеловал Се Ляня совсем иначе, чем в галерее. Медленно, позволяя почувствовать каждое движение губ и языка, не торопясь превращать нежность в голод. Его ладони скользнули под светлую рубаху, прошлись по спине и задержались на пояснице. Се Лянь всё ещё мог оттолкнуть, перехватить руки, поменять их местами, но впервые не сделал ничего из этого. Он позволил Хуа Чэну раздеть себя. Рубаха упала на каменный пол, следом за ней пояс и брюки. Хуа Чэн не скрывал удовольствия, рассматривая открывшееся тело, но в его взгляде не было привычной игры в подчинение. Он касался так, словно действительно получал право, которое не хотел использовать небрежно: проводил пальцами по старым шрамам, задерживался на напряжённых мышцах живота, целовал плечо там, где после поединка начинал проступать синяк. Когда ладонь Хуа Чэна скользнула ниже, к его паху и вставшему члену, Се Лянь резко вдохнул. Тело уже давно выдало желание, которое он пытался удержать за спокойным выражением лица: мышцы живота напряглись, бёдра едва заметно двинулись навстречу прикосновению, а на покрасневшей ничем не прикрытой головке его члена выступила капля смазки. Хуа Чэн обхватил член Се Ляня и медленно провёл рукой снизу вверх, наблюдая, как с каждым движением привычная собранность гэгэ начинает рассыпаться. — Всё ещё уверен? — спросил он, касаясь губами его подбородка. Се Лянь положил ладонь ему на затылок и притянул ближе. В его взгляде ещё сохранялось упрямство, но дыхание уже стало слишком неровным, чтобы притворяться невозмутимым. — Если спросишь ещё раз, я передумаю только из вредности. Хуа Чэн тихо рассмеялся и опустился перед ним на колени. В другом случае этот жест мог показаться уступкой, но сейчас Се Лянь не сомневался, кто управляет происходящим. Хуа Чэн удерживал его за бёдра, не позволяя двигаться навстречу раньше времени, и склонился к его паху почти издевательски медленно. Он обхватил губами головку члена Се Ляня и двинул головой ниже. Хуа Чэн ласкал его ствол неторопливо, с почти жестокой внимательностью, каждый раз отступая прежде, чем удовольствие становилось невыносимым. Се Лянь упёрся ладонью в стену. Прохладный камень под пальцами был единственным устойчивым ощущением, пока всё остальное превращалось в жар, влажное дыхание и медленные движения языка. Когда он попытался податься вперёд, пальцы Хуа Чэна крепче сжались на его бёдрах, возвращая на место. — Не торопись, гэгэ, — произнёс Хуа Чэн, подняв голову. Его губы блестели, а голос стал низким и чуть хриплым. — Ты сам сказал, что сегодня веду я. Се Лянь хотел ответить язвительно, но Хуа Чэн снова наклонился к нему, и подготовленная фраза сорвалась неровным выдохом. Он закрыл глаза, впервые позволяя собственному телу не подчиняться разуму. В этом больше не было страха проиграть. Только желание и странное облегчение от того, что хотя бы здесь ему не требовалось заранее решать, что произойдёт дальше. Хуа Чэн остановился прежде, чем довёл его до разрядки. Се Лянь посмотрел на него с откровенным недовольством, но в единственном глазу было столько тёмной нежности, что раздражение не успело оформиться в слова. — Ложись, — попросил Хуа Чэн, проводя ладонью по его боку и направляя к широкой каменной скамье. Он лёг на спину, чувствуя под собой прохладный камень, и сам развёл ноги, позволяя Хуа Чэну устроиться между ними. В этом движении было больше откровенности, чем во всех словах, сказанных ими за последние сутки. Се Лянь не просто отдавал тело. Он показывал, что не ждёт нападения, не готовит ответный удар и не собирается перехватывать власть в тот миг, когда почувствует себя уязвимым. Хуа Чэн задержал на теле Се Ляня под собой долгий взгляд. Затем склонился, поцеловал внутреннюю сторону его колена и медленно двинулся выше, оставляя на коже горячие следы. Его ладони скользили по бёдрам уверенно, но не грубо, и от этой внимательности становилось куда тяжелее, чем от напора. Се Лянь чувствовал себя раскрытым перед ним не только телом: Хуа Чэн видел каждую попытку спрятаться, каждое слишком ровное дыхание, каждую судорогу мышц, которую он пытался выдать за спокойствие. — Красивый, — прошептал Хуа Чэн, касаясь губами чувствительной кожи у подрагивающего члена. — Не отвлекайся, — ответил Се Лянь, хотя голос уже не звучал достаточно твёрдо. Хуа Чэн улыбнулся, и эта улыбка коснулась кожи не хуже поцелуя. — Гэгэ всё равно пытается командовать. — Это привычка. — Тогда придётся переучивать. Хуа Чэн выпрямился и через всю скамью потянулся к стоящему на небольшом столике маслу. Вряд ли оно было таким же изысканным, как и в его купальне, но золотистый оттенок в хрупкой бутылочке говорил о том, что сюда Се Лянь заглядывал так же часто, как и в купальню своего фаворита — Хуа Чэн легко узнал легкий запах апельсина, когда потянул пробку. Стоило только нотке цитруса разнестись по влажному воздуху купальни, как Се Лянь напрягся. Он чувствовал прикосновения бедра Хуа Чэна у своих ягодиц, ощущал, как взгляд единственного глаза скользит по его телу, и знал, что будет дальше. Они делали это уже столько раз в полумраке восточного павильона. Но сейчас все было иначе. Хуа Чэн вылил несколько капель на свою ладонь и согрел их между пальцами. Он сосредоточено смотрел на Се Ляня, боясь пропустить любое его движение и взгляд, наполненный страхом или нежеланием. Но первые прикосновения пальцев к сжатому колечку мышц все же заставили Се Ляня напрячься, не столько от боли, сколько от непривычного ощущения собственной открытости. Он понимал, что может остановить происходящее в любой момент, и всё равно тело готовилось сопротивляться тому, что больше не находилось под его контролем. Хуа Чэн не стал торопить. Он целовал его живот, гладил бёдра, возвращался к губам, снова спускался ниже к его члену и ждал, пока напряжение начнёт уходить само. К одному пальцу прибавился второй, и Се Лянь резко втянул воздух, вцепившись пальцами в плечо Хуа Чэна. — Посмотри на меня, — попросил Хуа Чэн. Се Лянь открыл глаза. — Ты терпишь? — спросил Хуа Чэн, и в его голосе не было ни насмешки, ни игры. — Нет. Ответ получился слишком ровным. Хуа Чэн сразу понял ложь, но не стал наказывать за неё, только провёл ладонью по боку и наклонился ближе. — Тогда дыши. Мне не нужно, чтобы ты что-то доказывал. Се Лянь выдохнул и позволил ногам раскрыться шире. Неприятная резкость постепенно растворялась, уступая глубокому жару, который поднимался изнутри и сбивал дыхание сильнее любых поцелуев. Когда Хуа Чэн чуть согнул пальцы и вошел в тело Се Ляня глубже. От этого действия мышцы расступились сильнее, позволяя добраться до особенно чувствительного места. Тело Се Ляня выгнулось навстречу раньше, чем разум успел подготовиться. — Вот так, — тихо произнёс Хуа Чэн. — Не прячься от меня. Се Лянь оставил ногтями красные следы на его плече. — Я не прячусь. — Иногда даже от себя. Возразить не получилось. Следующее движение заставило слова рассыпаться в хриплом стоне. Хуа Чэн продолжал входить в него пальцами, добавил еще один, раздвигая их и позволяя ощутить все в полной мере, пока страх не уступил желанию. Потом поднялся, избавился от оставшейся одежды и снова навис над Се Лянем. Он представал таким обнажённым перед гэгэ уже множество раз, но сейчас всё ощущалось иначе: впервые он смотрел на любовника и понимал, что позволяет ему перейти границу, за которой уже нельзя будет спрятаться за привычной ролью ведущего. Хуа Чэн заметил это. Он опёрся ладонью возле головы Се Ляня и долго смотрел ему в лицо. — Последний раз спрашиваю, — произнёс он без игры и без улыбки. — Ты правда этого хочешь? Се Лянь поднял руку, коснулся его щеки и провёл большим пальцем по краю чёрной повязки. — Хочу. Возьми меня. Хуа Чэн закрыл глаз на короткое мгновение, словно эти слова ударили сильнее клинка. Затем наклонился, поцеловал его и направил головку своего члена в тело Се Ляня медленно, не разрывая прикосновения губ. Се Лянь задержал дыхание. Первый толчок было болезненным, слишком глубоким, слишком настоящим, и пальцы сами сжались на плече Хуа Чэна. Тот сразу остановился, не пытаясь продвинуться дальше, и коснулся лбом его виска. — Я здесь, — прошептал он. — Мы никуда не торопимся. Се Лянь несколько раз вдохнул, привыкая к непривычной наполненности. В этом было что-то пугающее: Хуа Чэн находился внутри него, а он сам лежал под ним открытый, лишённый привычной возможности управлять каждым движением. Но вместе со страхом появлялось другое чувство — тяжёлое, тёплое доверие, которое невозможно было выразить приказом, подарком или обещанием. Он расслабился и сам двинулся бедрами навстречу. Хуа Чэн чуть улыбнулся и вошёл глубже, и стон вырвался у них обоих. После этого он долго не двигался, позволяя Се Ляню привыкнуть. Их лица находились совсем рядом, поэтому можно было видеть каждую эмоцию: желание, осторожность, почти болезненную нежность и тень неверия, будто Хуа Чэн до сих пор не понимал, почему получил такое доверие. — Двигайся, — попросил Се Лянь, проводя ладонью по его спине. Хуа Чэн осторожно двинулся бедрами назад, почти выходя из тела Се Ляня, а после мегко толкнулся вперед. Его член полностью скрылся между ягодиц его гэгэ, но толчки пока что были всё ещё осторожными. Второе движение оказалось глубже: по купальне раздался резких шлепок тела о тело, и Се Лянь тихо простонал, откидывая голову назад и выставляя обнажённую и беззащитную шею напоказ Хуа Чэну. А после третьего точлка Се Лянь перестал различать, где заканчивается боль и начинается удовольствие. Тело постепенно принимало ритм чужих движений, позволяя Хуа Чэну входить свободнее. Он каждый раз оставлял в теле Се Ляня одну только головку и возвращался снова, заставляя ждать следующего толчка, пока ожидание не становилось отдельным мучением. Се Лянь не привык оставаться неподвижным. Он обхватил Хуа Чэна ногами, притянул ближе и начал двигаться бедрами навстречу, не отнимая управление, но показывая, что остаётся участником, а не безвольным телом в чужих руках. Хуа Чэн понял сразу. Его движения стали увереннее, рука скользнула между ними и обхватило ствол члена Се Ляня, добавляя ещё одно острое ощущение. Удовольствие ударило слишком резко. Се Лянь запрокинул голову, а Хуа Чэн припал губами к открытой шее, чувствуя частый пульс. — Ты прекрасен, гэгэ, — прошептал он, усиливая ритм. — Особенно когда перестаёшь пытаться удержать весь мир. — Не привыкай, — выдохнул Се Лянь. Хуа Чэн изменил угол следующего движения, и остаток фразы сорвался громким стоном. Его смех прозвучал хрипло и тут же сам превратился в неровный выдох. Он подхватил ноги Се Ляня выше и прижался глубже, заставляя скамью тихо сдвигаться по каменному полу. Се Лянь смотрел на него снизу и впервые видел без привычной игры, нарочитой покорности и маски прекрасного танцовщика. Хуа Чэн был сильным, жадным и одновременно внимательным к каждой реакции. Он мог бы удерживать грубее, двигаться быстрее и превратить уступленную власть в доказательство превосходства, но не делал этого. Стоило лицу Се Ляня измениться от боли, как ритм замедлялся; стоило ему самому потянуться навстречу, и Хуа Чэн позволял себе больше. Возможно, именно так и выглядел контроль, которого Се Лянь никогда не умел дать другому: не клетка, а ответственность за доверенное тело. Когда стоны наполнили купальню до самого тёмного уголка, а шлепки тела о тело разносились так часто, что казалось, они оставят яркие пятна на ягодицах Се Ляня, ощущения начали выкручивать их желание до предела. Экстаз от их общих движений подступил слишком быстро. Се Лянь чувствовал его в напряжении живота, дрожи бёдер и том, как всё труднее становилось удерживать дыхание. Он протянул руку, обхватил лицо Хуа Чэна и заставил наклониться ближе. — Вместе, — произнёс он прямо в губы. Хуа Чэн ответил глубоким поцелуем и ускорился. Его толчки утратили прежнюю ровность, дыхание сорвалось, а рука на члене Се Ляня сжалась сильнее. Через несколько мгновений удовольствие разорвало напряжение, заставив сидьного и непокорного шейха выгнуться и прижать любовника ногами. Хуа Чэн последовал за ним почти сразу, замер глубоко внутри в тела своего гэгэ и глухо произнёс его имя. Некоторое время они не двигались. Горячий воздух купальни казался прохладным на влажной коже. Се Лянь слышал тяжёлое дыхание возле своего уха и чувствовал, как Хуа Чэн всё ещё удерживает вес на локтях, опасаясь придавить его. — Ложись, — тихо попросил Се Лянь и провёл ладонью по его спине. Хуа Чэн опустился сверху, прижимаясь всем телом. В этом больше не было борьбы за положение. Се Лянь обнял его и позволил устроиться головой у себя на груди. Когда Хуа Чэн осторожно отстранился и вышел из его тела, непривычная пустота отозвалась слабой болью. Се Лянь легко поморщился, удобнее устраиваясь на камне лавочки, которая стала слишком скользкой от его мокрого тела. Сам Хуа Чэн поднялся и подошел к одной из медных труб, взял лежащее на полке полотенце и осторожно смочил его тёплой водой. Только после он вернулся, чтобы привести обоих в порядок. Се Лянь наблюдал за ним, не мешая, хотя обычно не любил, когда о нём заботились настолько открыто. — Ты слишком серьёзно смотришь, — заметил Хуа Чэн, проводя влажной тканью по его бедру. Се Лянь коснулся растрепавшихся волос. — Думаю. — Опасное занятие. — Я всё ещё не доверяю твоему молчанию. Рука Хуа Чэна на мгновение замерла, но он не отвернулся. — Я знаю. — И всё ещё не позволю тебе свободно уходить из дворца. — Это я тоже понял. В голосе появилась усталость. Се Лянь почувствовал её и сжал пальцы на его затылке, не позволяя увеличить расстояние. — Но я уберу стражу из сада и прекращу проверки слуг. Ты сможешь выходить в город со мной или с человеком, которому я доверяю. Пока это всё, что я способен дать. Хуа Чэн положил полотенце на столик рядом и посмотрел на Се Ляня долго, без привычной улыбки. — Поводок стал длиннее. — Да, — честно признал Се Лянь. — Я не стану называть его свободой. Хуа Чэн наклонился и поцеловал его в колено. — Тогда я постараюсь не перегрызть его сегодня ночью. Се Лянь невольно улыбнулся и провёл ладонью по его щеке. — Очень щедро. — Я вообще известен великодушием. — И ложью. — А гэгэ — упрямством и привычкой запирать любимых людей. — Значит, мы подходим друг другу. Улыбка Хуа Чэна стала мягче. Он лёг рядом на узкой скамье, вынуждая Се Ляня повернуться на бок и тесно прижаться. Некоторое время они молчали, слушая воду в медных трубах и далёкие шаги караула за дверью. — Я вернусь, — произнёс Хуа Чэн, когда Се Лянь уже решил, что разговор окончен. — Ты уже говорил. — Теперь говорю не для того, чтобы ты перестал спрашивать. Се Лянь посмотрел на него. В единственном глазу было редкое выражение: не преданность, похожая на поклонение, а простая человеческая просьба поверить хотя бы в часть сказанного. — Хорошо, — ответил он и коснулся губами его лба. — Я постараюсь. Этого было недостаточно, чтобы исцелить трещину, оставшуюся между ними. Но впервые ни один из них не делал вид, будто её нет. К утру весь дворец знал, что любимец шейха владеет мечом. Двое гвардейцев с арены рассказывали историю осторожно, каждый раз подчёркивая, что никому ничего не рассказывали. К полудню Хуа Чэн уже успел в одиночку победить пятерых солдат, разрубить тренировочный клинок и приставить нож к горлу Фэн Синя. Генерал, услышав последнюю версию, пригрозил отправить распространителей слухов чистить конюшни, чем лишь убедил всех, что история почти правдива. Охрану в саду сняли. Слугам больше не выворачивали корзины, а старый садовник получил деньги на новые кусты и целое утро ворчал, что золото не заставит жасмин вырасти быстрее. Хуа Чэн вернул браслет на запястье, но сделал это только после того, как Се Лянь сам застегнул украшение и признал, что подарок не даёт ему права распоряжаться владельцем. Му Цин встретил новое решение без одобрения. Он посмотрел на шейха, затем на едва заметный след укуса у него под воротом и ограничился замечанием, что государственная политика Сяньлэ становится подозрительно зависимой от ночных обсуждений. Се Лянь сделал вид, будто не услышал. Ближе к полудню во дворец доставили белый свиток с печатью Верховного султана. Се Лянь развернул его в галерее, где солнечный свет ложился на строки слишком ярко. Цзюнь У сообщал о скором прибытии с мягкой теплотой наставника, соскучившегося по ученику. В конце письма стояла приписка: он слышал, что при дворе появился необычный танцовщик, и надеялся лично увидеть его искусство. На противоположной стороне сада А-Ин передала Хуа Чэну чистое полотенце. К одному краю была привязана красная нить с двумя узлами. Посол пересёк реку. Войско следует за ним. Хуа Чэн снял нить и спрятал в рукаве прежде, чем поднял голову. Се Лянь в это же мгновение свернул императорское письмо. Они встретились взглядами через сад. После ночи между ними стало немного больше правды. Теперь оба держали в руках новую ложь.